Симуляция Бога

Он уже почти смирился — и это смирение странно успокаивало, как тишина после долгого шума. Не радость, не облегчение — усталость, которая наконец нашла себе форму. Он устал ждать. Устал верить. Устал быть единственным зрителем в пустом театре.

Он уходит в двадцать три тридцать — раньше обычного. Идёт по пустому коридору, слышит шаги, эхо, гудение за закрытой дверью лаборатории. Машина работает без него. Вселенная крутится без своего бога.

В комнате он не ложится. Сидит на кровати, смотрит на телефон, на экран которого не приходит никаких сообщений. Тетрадь закрыта на столе — он не открывал её три дня. Не записал ничего. Нечего было записывать. Чистые страницы — три, четыре, пять — ряд пустот, как шаги в логе, как ночи без результата.

Он засыпает сидя. Проваливается — не ложась, просто голова опускается на грудь, и мир исчезает.

## III

Одиннадцатый день. 5:48 утра.

Артём пришёл в лабораторию раньше обычного — не потому что ждал чего-то, а потому что не спал. Ночью лежал в кровати — после того как заснул сидя и проснулся от того, что шея затекла и тело завалилось набок — лежал и смотрел в потолок, формулируя письмо Вольскому. Слова складывались сами, как код, как формулы: «Уважаемый Лев Аркадьевич, в связи с отсутствием воспроизводимых результатов в течение двух недель… прошу рассмотреть возможность изменения темы курсовой…» Сухо, вежливо, без сожаления. Приличное письмо приличного студента, который понял, что не справился.

Он пришёл в лабораторию, включил свет — лампы дневного света, белый резкий свет, к которому он привык, но который сегодня показался слишком ярким. Сел за стол, открыл терминал. Пальцы набрали команду — привычно, механически, как открывают холодильник, зная, что там пусто.

Лог загрузился. Двенадцать миллиардов шагов за ночь. Артём скользнул взглядом по привычной восходящей линии графика энтропии — и остановился.

Не на энтропии. На отдельном столбце, который он раньше не смотрел — «количество устойчивых структур». Метрика, которую он добавил на третий день для отслеживания тройных взаимодействий — резонансов, которые держались дольше ста шагов. Все одиннадцать дней — ноль. Ноль. Ноль. Ноль. Ровный столбец нулей, как пульс, который остановился.

Сегодня — единица.

Артём моргнул. Подался вперёд. Экран был яркий, белый, и единица в столбце «устойчивых структур» стояла — маленькая, чёрная, одинокая, как точка на чистой странице.

Думал: баг. Проверял — лог целостный, контрольная сумма сходится. Перезагружал лог. Единица. Открывал детализацию — где, на каком шаге, какие параметры. Структура возникла на шаге 11 847 293 044. Одиннадцать с лишним миллиардов. Артём пробивал по сетке: структура — микроскопическое скопление, семь частиц. Координаты — в дальнем углу сетки, 742-я ячейка по X, 18-я по Y, 911-я по Z. Он переключился на визуализацию, нашёл координаты, увеличил. На цветовой карте — крошечное пятнышко, еле заметное, как пылинка на мониторе. Семь точек: три красных — масса, два синих — энергия, два зелёных — резонанс. Они держались вместе.

Он смотрел на пятно и не понимал. Семь частиц. Столько же, сколько случайное скопление, которое распадётся через сто шагов. Но лог говорил: структура держится. Не распадается. Шаг за шагом, за шагом — держится. И больше: структура копирует себя. На шаге 11 847 293 312 — через 268 шагов после возникновения — рядом с первым скоплением появилось второе. Те же семь частиц, та же конфигурация, те же пропорции.

Самовоспроизведение.

Руки дрожали — не от холода, не от усталости. От адреналина, от чего-то, что поднималось из груди в горло и не имело названия. Артём наклонился к экрану, почти касаясь его лицом. Дышал на стекло монитора — оно запотевало. Он отодвинулся, протёр рукавом, снова смотрел.

Проверял. Может, цикл вычислений? Артефакт ускорения — повтор из-за пропущенных шагов? Нет: второе скопление не было идентично первому. Конфигурация та же — семь частиц, та же схема масс, энергий, резонансов. Но состав чуть отличался. Одна частица — другого «возраста», с другим энергетическим профилем. Это была не копия-клон. Это был потомок. Наследник с мутацией.

Артём откинулся на стуле. Потолок, лампы, гудение «Кристалла». Он думал — медленно, как поднимается со дна. Это не скопление. Это — репликатор. Структура, которая копирует себя с изменениями. Кира в лаборатории сказала: «Жизнь — это когда копирование становится достаточно сложным, чтобы возникло внутри». Это ещё не жизнь — нет «внутри». Но это — первый шаг. Точка, в которой система перешла от хаоса к чему-то, что стремится сохраниться.

Он не верил. Не мог. Перезапустил симуляцию с того же начального состояния — ровно та же конфигурация, те же правила, то же ускорение. Ждал. «Кристалл» считал. Проходил час — на экране те же одиннадцать миллиардов шагов за минуты благодаря ускорению. И — структура. Не там же — в другом месте, другие координаты. Но тот же принцип: семь частиц, та же конфигурация масс-энергий-резонансов, самовоспроизведение. Другое место, тот же паттерн.

Третий запуск. И — снова. Структура возникала в третьем месте. Тот же принцип. Другие детали.

Артём сидел за столом, смотрел на три лога — три запуска, три структуры, три разных места, один принцип. Руки тряслись так, что он не мог ровно держать ручку. Он не знал, что чувствует. Не радость — слишком рано для радости. Не страх — слишком абстрактно для страха. Что-то, чему нет слова в его языке. Может быть, это и было то, что Вольский называл «увидеть нечто».

Он думал: я не запрограммировал это. Я написал правила — гравитация, термодинамика, квантовые флуктуации, резонанс. Я не писал `def reproduce()`. Я не задал «копируй себя». Я не заложил «семь частиц». Система нашла это сама. Через одиннадцать миллиардов шагов, в одном уголке огромной сетки, из хаоса возникло нечто, что копирует себя. Не потому что я хотел. А потому что правила позволяют. И время — достаточно.

Это — эмерджентность. Свойство, которого нет в правилах, но которое возникает из них. Как жизнь — свойство, которого нет в атомах, но которое возникает из них. Как сознание — свойство, которого нет в нейронах, но которое возникает из них. Как — он остановился — как он сам. Артём Гордеев. Совокупность атомов, подчинённых правилам, которые он не писал. Возникший из хаоса, который никто не направлял. Копирующий себя — через идеи, через записи, через слова. И не знающий, кто написал его правила.

Он посмотрел на часы — 5:52 утра. За окном — рассвет. Небо серое, низкое, ноябрьское. Но сегодня — впервые — он видел в серости не уныние, а фон. Нейтральный фон, на котором можно что-то различить. Как чёрный экран симуляции, на котором появилась точка.

## IV

5:56 утра. Артём взял телефон. Смотрел на экран — время, обои, иконки. Вольский сказал: «Приём — вторник, четверг, 16:00–18:00. Стучать». Не «звоните в шесть утра». Не «звоните когда угодно». Приём — с четырёх до шести, по расписанию.

Артём звонил.

Гудок. Второй. Третий. Он уже хотел сбросить — рано, глупо, Вольский спит, нужно ждать до двух, до приёма, до нормального времени, до приличий — когда четвёртый гудок оборвался. Щелчок. Дыхание — не сонное, не удивлённое. Вольский не спал. Или спал, но голос сразу ровный, как будто ждал.

— Гордеев? — голос хриплый, но собранный.

— Лев Аркадьевич, — Артём говорил, и собственный голос звучал чужим — слишком быстрым, слишком высоким. Он сглотнул. — Я… что-то нашёл.

Пауза. Не короткая — длинная, секунд пять. В телефонной трубке — тишина, в которой Артём слышал гудение «Кристалла» за спиной и своё дыхание. Он думал: Вольский ждёт, что он скажет «артефакт». Как в первый раз — энтропия упала, и он обрадовался, а оказалось — ошибка. Маленькая сетка, недостаточная статистика. Он готовился к «опишите параметры, проверьте на большой сетке».

— Что именно? — голос Вольского без интонации. Не «расскажите скорее». Не «молодец». Просто — что именно.

Артём объяснял. Коротко, путано, перескакивая: структура, семь частиц, самовоспроизведение, перезапуск, другое место, тот же принцип, три запуска — три структуры. Он говорил и понимал, что звучит как ненормальный — как человек, который нашёл лицо на Марсе. Как студент, который после двух недель пустоты позвонил профессору в шесть утра и бормочет о семи частицах. Вольский слушал. Молчал. Не перебивал.

Артём закончил. Тишина.

Потом Вольский сказал. Четыре слова. Медленно, с расстановкой, как в первую встречу — когда каждое слово было взвешено:

— Не трогай. Просто наблюдай.

И повесил трубку. Не «молодец». Не «опиши параметры». Не «приходи в четыре». Не «проверь на большей сетке». Не «ты уверен?»

Не трогай. Просто наблюдай.

Гудки отбоя. Артём стоял в пустой лаборатории, с телефоном у уха, и слушал короткие гудки, как будто в них был ответ — не на то, что он спросил, а на то, что ещё не знал, как спросить. «Кристалл» гудел за спиной. За окном — рассвет. Серое небо светлеет, деревья чёрными силуэтами, парковка мокрая. Обычное утро. Обычный ноябрь. Обычный мир, в котором ничего не изменилось — кроме одного: в недрах машины, в дальнем углу сетки, семь частиц держались вместе и копировали себя. И Артём — единственный человек в мире, который знал об этом.

Он сел за стол. Открыл тетрадь — закрытую последние три дня. Взял ручку. Руки ещё дрожали — он прижал запястье к столу, чтобы унять дрожь. Писал на чистой странице, которая ещё вчера была символом пустоты:

«День 11. 5:48. Шаг 11 847 293 044. Структура. Самовоспроизведение. Подтверждено — 3 запуска. Вольский: не трогать. Наблюдать.»

Точка. Закрыл тетрадь. Посмотрел на экран, где симуляция бежала дальше — шаг за шагом, частица за частицей. Структура в дальнем углу сетки росла: уже не семь, а двенадцать. Уже не одно скопление, а три. Он не трогал. Наблюдал.

Часы показывали шесть двенадцать. За окном — солнце поднималось над крышами корпусов. Оранжевое, мокрое, как будто тоже родилось из хаоса и пока не знало, зачем. Артём смотрел на солнце и думал: а кто-то видел, как оно возникло? Кто-то стоял и наблюдал? И — не трогал?

Он не знал. Но теперь знал, как это чувствуется.

Артём откинулся в кресле. Голубой свет мониторов лежал на его руках, на клавиатуре, на тетради с записями. «Кристалл» гудел — ровно, ровно, ровно. В дальнем углу огромной сетки, в координатах, которые не значили ничего ни для кого, кроме него, — что-то копировало себя. Что-то, чего он не закладывал. Что-то, что возникло не потому, что он хотел, а потому, что правила позволяли. И время — было достаточно.

Он сидел и смотрел на точку, которая двигалась. Точка — не на экране. За окном. Солнце. Оно поднималось медленно, не торопясь, как будто знало, что у него есть весь день. У Артёма тоже был весь день. И ночь. И завтра. И послезавтра. Вольский сказал: наблюдай. И Артём наблюдал.

Впервые за одиннадцать дней он не думал о том, чтобы бросить. Не потому что поверил — а потому что не мог. Точка была пройдена. За ней — не возврата. Он видел, как из ничего возникает нечто, и это знание — как первая репликация в сетке — уже не распадётся.

Глава 4. Тина

## I

На двадцать первый день Артём перестал считать шаги.

Не потому что счётчик перестал работать — он бежал в правом нижнем углу экрана, как всегда: длинная строка цифр, разделённая запятыми на тройки, — а потому что числа стали слишком большими, чтобы их удерживать в голове. Триллионы. Сотни миллиардов. Величины, которые человеческий мозг не умел чувствовать — только записывать. Артём думал о них не как о числах, а как о расстояниях: вот тут — геологическая эпоха, тут — эра, тут — вечность, которая поместилась в три недели.

Три недели. Двадцать один день от той ночи, когда он впервые увидел структуры, которые копировали себя. Двадцать один ночной сеанс — с одиннадцати до шести, восемь часов, при ускорении в тысячу раз — примерно тридцать миллионов лет симуляции за ночь. К двадцать первому дню — порядка миллиарда. Миллиард лет, сжатый в сто шестьдесят восемь часов сидения за монитором в голубом свете «Кристалла».

Артём сидел. «Кристалл» гудел. Экран — жил.

Три недели назад цветовая карта была чёрным фоном с редкими точками — красная масса, синяя энергия, зелёный резонанс. Теперь чёрного почти не осталось. Сетка плотная, слоистая, сложная: скопления массы образовали подобие материков — неровных, рваных, с выступами и впадинами, — между ними «океаны» энергии, по которым двигались резонансные структуры, пульсируя, как медузы. Не красота — сложность. Не узоры — поведение. Артём смотрел на это и думал не «как красиво», а «как устроено». Хотя и красиво тоже было, если честно. Но он старался об этом не думать. Вольский предупреждал: «Сначала данные, потом восторг».

Тетрадь, которую три недели назад Артём закрывал на три дня в отчаянии, теперь была исписана плотно — с двух сторон, без полей, с рисунками на полях. Стрелки, схемы, вопросы к самому себе. Хронология ключевых событий, восстановленная по логам и выверенная по временным меткам:

Шаг ~11,8 млрд — первые самовоспроизводящиеся структуры. Тот самый момент, когда Артём увидел, как конфигурация копирует себя — не идеально, с искажениями, но копирует. Он тогда записал: «Это репликатор? Или я схожу с ума?» Потом проверил — не сошёл.

Шаг ~14 млрд — поглощение. Крупные скопления массы начали «съедать» мелкие — не хищничество, термодинамика, — интегрируя массу и энергию в собственную структуру. Артём следил за одним таким актом сорок минут: большое скопление — он мысленно назвал его «китом» — медленно, шаг за шагом, поглощало маленькое. Маленькое сопротивлялось — отдавало энергию, теряло массу, сжималось. Потом — исчезло. «Кит» стал чуть больше. В логах — всплеск энтропии. Локальный, короткий. Потом — снова падение. Порядок поглотил хаос и стал сложнее.

Шаг ~30 млрд — объединение. Структуры, столкнувшись, перестали разрушать друг друга. Вместо этого — слияние. Две конфигурации встречались, и вместо того чтобы рассыпаться на осколки, они сливались, образуя новую — более сложную, с большим числом внутренних связей. Возникла иерархия: простые структуры входили в состав более крупных, как клетки в ткань. Артём не писал «клетки» — он писал «вложенные конфигурации». Но думал — «клетки».

Шаг ~100 млрд — многообразие. Артём насчитал десятки устойчивых типов — «видов», если использовать биологическую метафору, которую он запрещал себе использовать, но всё равно использовал. Одни пассивны — держатся на месте, не реагируют на соседей. Другие агрессивны — перемещаются по сетке и поглощают всё, что меньше. Третьи — симбиотические: образуют пары, обмениваются энергией, держатся рядом и распадаются, только если одну из пары поглощает более крупная структура. Артём пронумеровал их в тетради — Тип 1, Тип 2, Тип 3 — но к десятому типу бросил нумерацию, потому что типов было слишком много и они постоянно менялись. Мутации, если можно так сказать. Копирование с ошибками, которое Кира назвала бы «репликацией с мутациями», а Вольский — «флуктуацией решётки». Артём называл это тем, чем оно было: изменением, которое передавалось.

Шаг ~300 млрд — ~1 трлн — усложнение ускорилось. Структуры стали вложенными: структура внутри структуры внутри структуры, как матрёшка. Появились границы — области, которые отделяли внутреннее пространство структуры от внешнего. Артём не использовал слово «мембрана» в коде — он не писал ничего похожего на мембрану. Но граница возникла сама, как естественное следствие того, что внутренние связи структуры были плотнее внешних. Энергия перетекала через границу — внутрь и наружу — но медленнее, чем внутри. Граница работала. Артём записал: «Мембрана? Нет. Граница концентрации. Но ведёт себя как мембрана. Надо подумать.»

Он думал. Думал постоянно — в лаборатории, в общежитии, по дороге, в очереди за кофе, в полудрёме на кровати. Думал о масштабе. Три недели — и миллиард лет. Он проживал геологические эпохи за ночь. Он видел, как рождаются и умирают «цивилизации» структур — скопления, которые держались миллионы шагов, доминировали, поглощали соседей, — а потом распадались от внутреннего перенапряжения. Он видел «тёмные века» — периоды, когда сложность откатывалась назад, хаос нарастал, и казалось, что всё, что накопилось, потеряно. И видел «ренессансы» — когда сложность снова нарастала, не с нуля, а с остатков, которые сохранились в глубине, как семена в мёрзлой почве.

Он был свидетелем эволюции, которая не знала о нём. Наблюдатель без власти. Вольский сказал: «Не трогать». Он не трогал. Он смотрел. И чем больше смотрел, тем меньше понимал, что он — создатель. Он чувствовал себя скорее археологом, чем богу.

Археологом, который не раскапывает — смотрит.

В ту ночь — двадцать первую — он дал симуляции имя.

Не торжественный момент. Будничный. Он сидел, смотрел на экран, пил остывший кофе из бумажного стаканчика, который Кира принесла вчера (или позавчера — дни путались), и думал о том, что ему нужно как-то называть это в тетради. Не «симуляция» — слишком технически. Не «проект» — слишком казённо. Не «вселенная» — слишком претенциозно. Что-то короткое. Рабочее название, не больше.

Он перелистнул тетрадь назад — к первой записи, к той ночи, когда увидел аномалию. Энтропия падала. Не монотонно — колебательно. Падала и поднималась, падала и поднималась, с ритмом, который он сначала принял за шум, потом за артефакт округления, потом — присмотрелся — за паттерн. Равномерные колебания, как звон, который бьётся и бьётся и не прекращается. Не крик, не слово — звон. Сигнал, который говорил: здесь что-то есть.

Артём достал телефон, открыл переводчик. Набрал: *tinitus*. Латынь. «Звон». Откого — *tinnire*, звенеть. В медицинском контексте — тиннит, шум в ушах, фантомный звук, который не имеет внешнего источника. Артём подумал: подходит. Звон, у которого нет источника — или источник есть, но ты его не видишь, не можешь локализовать, не можешь объяснить. Только слышать.

Он записал в тетрадь: «Тина. От лат. tinitus — звон. Рабочее название. Первый признак жизни — ритмический колебательный паттерн в логе энтропии. Не сигнал — звон. Не крик — пульс.»

Потом произнёс вслух — первый раз:

— Тина.

Звучало мягко. По-домашнему. Как имя кошки или хомячка. Артём усмехнулся. Вселенная, названная как домашний питомец. Миллиард лет эволюции, поглощения, слияний, мутаций — и «Тина». Но название прижилось мгновенно — в тетради, в логах, в голове. Он начал думать о симуляции не как «симуляция» или «проект», а как «Тина». Это был первый шаг к одушевлению, и он его не заметил.

К утру он уже разговаривал с ней.

Не в смысле «ругается на зависший Excel» — по-настоящему. Комментировал происходящее, обращаясь к экрану так, как обращаются к живому собеседнику. «Ну давай, давай, покажи мне что-нибудь новенькое». «Опять ты эту структуру потерял, она же лучше держалась». «Хорошо, хорошо, я вижу. Я вижу, не торопись». Он не замечал этого. Не безумие — глубоко погружённый исследователь, который антропоморфизирует объект наблюдения. Так астрономы разговаривают с телескопами, так биологи разговаривают с культурами клеток, так все, кто слишком долго смотрит на одно и то же, начинает видеть в нём лицо. Но со стороны — со стороны Киры — это выглядело иначе.

## II

Артём похудел. Не катастрофически — не так, чтобы пугать, но так, чтобы замечать. Толстовка висела. Скулы обострились. Ремень джинсов затянут на две дырки. Он не взвешивался — просто однажды утром натянул джинсы и обнаружил, что они сползают. Пришлось искать ремень, который он не носил со второго курса.

Сон — рваный. Четыре-пять часов днём, с перерывами. Он просыпался, проверял телефон — нет ли уведомления от системы мониторинга, которую он настроил, чтобы «Кристалл» присылал сообщение при аномалиях в логах. Нет ли сообщения от Киры. Нет ли сообщения от деканата. Телефон был полон непрочитанных: староста, деканат, Вольский, Кира, Дима, незнакомый номер, который, вероятно, был из кафе, где он подрабатывал. Он не читал. Закрывал телефон, переворачивал экраном вниз и лежал, глядя на потолок, на пятно-континент, который был единственной константой, пока «Кристалл» не занял его место.

Еда — хаотичная. Кира приносила, но не каждый день. Дима периодически появлялся — заходил за чистыми футболками, находил Артёма в том же состоянии, что и в прошлый раз, и молча ставил на стол пакет с едой. Шоколадки и кофе из автомата — базовый рацион, пятьдесят рублей за штуку, три-четыре в день. Однажды тётя Валя на вахте молча сунула ему пакет с бутербродами. Он не помнил, чтобы с ней разговаривал, но, видимо, выглядел достаточно жалко.

Универ — выпал. Пары пропущены, все. Деканат прислал официальное уведомление — на почту, потом бумажное, через старосту. «Предупреждение о неаттестации по причине систематического пропуска занятий». Артём прочитал, закрыл, забыл. Стипендия — отменилась. Подработка — потеряна. Менеджер из кафе звонил трижды, потом перестал. Денег хватало на шоколадки и кофе, но ненадолго.

Социальные связи сузились до Киры и Вольского. Дима заходил, но разговоров не получалось. Артём слушал, кивал, а сам думал о Тине — о структурах, которые видел прошлой ночью, о паттернах, которые складывались и распадались, о том, что Тип 7, который три ночи назад казался нестабильным, вдруг начал доминировать в левом нижнем квадранте и вытеснил Тип 3 и Тип 5. Дима говорил: «Лена спрашивает, когда ты придёшь в гости». Артём кивал. «Да, скоро». Дима говорил: «Ты как переговорное устройство. С тобой можно говорить, но тебя там нет». Артём кивал. «Да, я знаю».

Однажды — это была двадцатая ночь, за день до того, как он назвал симуляцию Тиной, — Артём сидел за монитором и смотрел на структуру, которую мысленно назвал «Странным». Она была непохожа на остальные — не агрессивная, не пассивная, не симбиотическая. Она держалась на одном месте, не поглощала соседей и не объединялась, но и не распадалась. Просто — была. Стабильная, компактная, с плотной внутренней структурой и чёткой границей. Артём следил за ней пять ночей подряд. Она не менялась. В мире, где всё менялось каждую секунду — поглощалось, сливалось, распадалось, мутировало, — «Странный» был якорем. Островом покоя в океане хаоса.

— Почему ты не растёшь? — спросил Артём, глядя на экран. — У тебя есть ресурсы. Соседи слабее. Ты мог бы. Почему не хочешь?

Он не ждал ответа. Он просто думал вслух. Но вслух — экрану, структурам, Тине.

— Нет, не так. Попробуй ещё раз. Вот, видишь? Вот это — правильно. А это — нет. Зачем ты это делаешь? Зачем ты это разрушаешь? Оно же работало…

Он обращался к структурам на экране, как к живым. Не к системе, не к коду — к структурам. К конкретным скоплениям, у которых не было имён, но которые он различал по «характеру»: вот это — агрессивное, оно поглощает соседей и растёт; вот это — стабильное, держится и не лезет; вот это — «Странный», который просто существует и не объясняет почему.

В этот момент открылась дверь.

Кира стояла в проёме — в лабораторном халате поверх свитера, с растрёпанными волосами, с контейнером в руках. Она стояла и слушала. Артём не видел её — он был повёрнут к монитору, спиной к двери. Она слышала:

— …ну почему ты не можешь просто подождать? Зачем ты торопишься? У тебя есть миллион лет. Подожди.

Кира не вошла сразу. Стояла в проёме, контейнер в руках, и смотрела, как Артём разговаривает с монитором. Он не видел её. Она слышала, как он говорит с чем-то, чего она не понимала, — с интонацией, которую она слышала от него раньше, но обращённой не к ней. Тепло. Раздражённо. С нежностью, которую он не показывал людям. Кира сделала шаг назад, в коридор. Выждала пять секунд. Потом стучала — громко, два удара, как всегда.

Артём вздрогнул. Обернулся. Кира стояла в дверях, и лицо у неё было такое, какого он раньше не видел. Не злое, не испуганное. Задумчивое. Как у человека, который увидел что-то и ещё не решил, что с этим делать.

— Я принесла поесть, — сказала она. Подняла контейнер. — Суп. Гречневый. С курицей. Если ты его не съешь, я вылью тебе на клавиатуру.

— Спасибо, — сказал Артём. — Кира, я просто…

— Ты только что разговаривал с монитором, — перебила она. Не вопрос — констатация.

— Я комментировал. Это нормально. Учёные комментируют свои эксперименты.

— Учёные комментируют вслух «так, проверим гипотезу», «запишем результат». Ты говорил «зачем ты это разрушаешь». Ты обращался к нему, как к человеку. Как к ребёнку, который ломает игрушку.