Симуляция Бога

Артём сохранил лог. Сохранил состояние симуляции — снимок, чтобы можно было продолжить с этого шага. Записал в тетрадь: «Шаг ~3000. Энтропия падает. Визуально — не видно. Проверить распределение плотности. Не артефакт?»

Потом откинулся и закрыл глаза. Гудение «Кристалла» заполнило голову, стало почти осязаемым — как звук моря в раковине. Артём думал. Энтропия — мера беспорядка. Если она падает, значит, система находит путь к порядку. Но порядок — это информация. Информация — это структура. Структура — это, в пределе, форма. Форма жизни? Нет, слишком рано. Слишком много «если». Но — начало. Трещина в хаосе. Намёк.

Он открыл глаза и посмотрел на экран. Симуляция бежала — шаг за шагом, тихо, без драмы. Частицы двигались по правилам, которые он написал два часа назад. Правила были простые. Глупые. Три типа, три взаимодействия, ничего хитрого. И всё же — что-то происходило. Что-то, чего он не закладывал.

Артём улыбнулся. Первый раз за вечер — не вежливо, не натянуто, а по-настоящему. Улыбка была короткой, почти мгновенной, и он не заметил бы её, если бы не отражение в тёмном мониторе соседнего компьютера. Улыбка была испуганная. И жадная.

Он набрал в тетради: «Продолжить. Увеличить шаг. Проверить стабильность падения энтропии. Если не артефакт — расширить сетку».

Было десять минут второго. До шести утра оставалось почти четыре часа. Артём допил воду из кружки, которую принёс с собой, размял плечи и снова повернулся к клавиатуре. «Кристалл» гудел, индикаторы мигали, голубой свет мониторов лежал на его руках, на клавиатуре, на тетради с записями. Где-то в недрах машины, в ячейках сетки, которые он создал, частицы — безымянные, бессмысленные, подчинённые трём простым правилам — складывались во что-то. Он не знал, во что. Может быть, ни во что. Может быть, в нечто.

## IV

Без десяти шесть Артём сохранил всё, закрыл терминал, собрал вещи. «Кристалл» продолжал гудеть — ему было всё равно, работал кто-то или нет, он просто считал. Артём вышел, закрыл дверь лаборатории, спустился по лестнице. Корпус был так же пуст, как три часа назад — только эхо шагов и тусклый свет аварийных ламп.

На улице было темно и холодно. Дождь перестал, но асфальт был мокрый, блестел под фонарями. Артём поднял воротник куртки, пошёл по аллее к общежитию. Воздух был сырой, тяжёлый, пах землёй и опавшей листвой. Где-то за корпусами каркнула ворона — дважды, резко, как будто ругалась.

Артём шёл и думал. Не о коде — о другом. О том, что увидел. Точнее — о том, что не увидел, но почувствовал. Энтропия падала. Числа в логе — маленькие, незаметные, тысячные доли — но устойчивые. Если это не артефакт вычислений, не ошибка в формуле, не погрешность округления — то это значит, что система живёт. Не «живёт» в биологическом смысле — в физическом. Ведёт себя не как мёртвая материя, а как система, которая находит состояние. И делает это сама, без подсказок, без вмешательства, без него.

Он подумал: а если это правда? Если из трёх правил и горсти частиц возникает порядок — что это значит? Что порядок — естественное состояние материи? Что хаос — не основа, а переход? Что вселенная хочет собраться во что-то?

И дальше, почти мгновенно, как мысль, которую не приглашал: а он сам? Артём Гордеев, 22 года, студент, идущий по мокрой аллее в шесть утра с кружкой в рюкзаке — он тоже система? Набор правил, частиц, взаимодействий? И если так, то кто написал его правила? Кто задал его константы? Кто запустил его симуляцию?

Он остановился. Мысль была не новой — он читал Бострома, как и все на факультете, знал аргумент о симуляции, мог пересказать его в двух предложениях. Но раньше это было абстрактно. Умозрительно. Игра ума для семинаров. А сейчас — сейчас он шёл от машины, в которой сам создал вселенную, и вселенная, кажется, начала самоорганизовываться. И мысль о том, что и он — внутри чьей-то симуляции, перестала быть абстракцией. Она стала вопросом. Не «реален ли я?» — это бессмысленный вопрос, на него нет ответа. А — «кто запустил меня?»

Он тряхнул головой. Хватит. Рано. Он видел падение энтропии на логе, а не бога в машине. Сначала — проверить, подтвердить, воспроизвести. Наука, а не мистика. Вольский бы сказал: «Сначала данные, потом восторг».

Общежитие встретило его тишиной. В коридоре — никого, только тётя Валя спала за своим столом, положив голову на руки, детектив так и лежал раскрытый рядом. Артём тихо прошёл мимо, поднялся на пятый этаж. В комнате — всё так же, как он оставил: хаос на столе, незаправленная кровать, три кружки. Он бросил рюкзак, не раздеваясь, лёг на кровать. Потолок, пятно-континент. За окном начинал сереть небо — едва-едва, первым, почти невидимым светом.

Артём лежал и смотрел на потолок. «Кристалл» гудел у него в голове — или это было не «Кристалл», а кровь в ушах, или усталость, или отзвук чего-то, что он увидел и не успел понять. Он думал о Вольском, о его словах: «Не подведите. Не меня — себя.» О Кире, о пирожках с капустой, о том, что она сказала «я буду рядом» и как это прозвучало — просто, без обещаний, без давления. О схеме на листе А4, лежащей теперь в его рюкзаке: прямоугольники, стрелки, «Замкнутая система. Самоэволюция. Без внешнего вмешательства».

И о маленьком числе в логе. Энтропия: 0.9873. На прошлом шаге — 0.9876. Тремя шагами раньше — 0.9881. Крошечный, почти незаметный наклон вниз. Если бы он не сохранил лог, если бы не посмотрел — он бы никогда не узнал. Но он посмотрел. И теперь знал.

Артём закрыл глаза. Сон пришёл быстро — тяжёлый, тёмный, без сновидений. Последнее, что он услышал, засыпая — гудение. Не «Кристалла», не вентиляции, не крови в ушах. А чего-то другого, чему он не мог дать имени. Какого-то ровного, низкого, постоянного звука, на фоне которого — тишина, и в тишине — едва слышный, едва различимый сигнал.

Он не знал, что создаёт. Но теперь он точно знал, что должен продолжать.

Глава 2. Архитектура из ничего

### I

К концу первой недели Артём перестал отличать будни от выходных. Не потому что дни слились — наоборот, каждый был чётко отмерен: подъём в три-четыре дня, если повезёт, еда — что попало, что под руку, дорога в корпус, лаборатория, «Кристалл», одиннадцать вечера, гудение, код, шесть утра, дорога обратно. Ритуал. Вольский однажды сказал про ритуалы: «Это не дисциплина. Это способ не думать о том, зачем ты это делаешь. Думаешь позже — когда есть результат. А пока — руки делают».

Руки делали.

Артём расширял каркас `skeleton.py`, который Вольский дал в первую ночь. Три типа частиц — «масса», «энергия», «пустота» — были заготовкой, детской азбукой. Теперь он строил настоящую физику. Не квантовую хромодинамику в полном объёле — «Кристалл» не потянул бы, и Вольский не просил. Но достаточно, чтобы система не была игрушкой.

Квантовые поля — первыми. Артём потратил две ночи на функцию, которая описывала флуктуации вакуума. Пустота в его системе не была статичной — она «кипела». В каждой ячейке, в каждом шаге по времени, с некоторой вероятностью рождались пары: частица и античастица, масса и антимасса, которые тут же аннигилировали, возвращая энергию обратно в поле. Артём заимствовал идею из квантовой электродинамики — не формулы, а принцип: пустота — не отсутствие, а потенциал. Написал, отладил, проверил на маленькой сетке. Работало: чёрный фон мерцал едва заметными вспышками — рождалось и умирало, рождалось и умирало. Он смотрел на это и думал: вот как выглядит ничто, если присмотреться.

Гравитация — тяжелее всего. Артём не хотел ньютоновского притяжения — простого, линейного, скучного. Вольский в комментариях к каркасу написал: «Не делайте Ньютон. Делайте пространство». Артём перечитал это пять раз, пока не понял. Ньютон говорил: масса притягивает массу. Эйнштейн говорил: масса искривляет пространство, а пространство говорит массе, как двигаться. Артём хотел эйнштейновского — но как описать искривление дискретной сетки? Он сидел три ночи, рисовал схемы в тетради, стирал, рисовал снова. В конце концов сделал так: каждая ячейка пространства имела «жёсткость» — параметр, который менялся в зависимости от количества массы в окрестности. Больше массы — мягче ячейка, сильнее деформация. Частицы, проходящие через деформированную область, меняли траекторию — не потому что их «притягивали», а потому что пространство под ними было скошено. Формально — не общая теория относительности, но принцип тот же: геометрия диктует движение.

Проблема была в сингулярностях. Когда масса в одной ячейке превышала порог, «жёсткость» уходила в ноль, и сетка схлопывалась. Вычислительная катастрофа: деление на ноль, переполнение, краш. Артём вставлял ограничители — «потолок массы» на ячейку, перераспределение излишков в соседние узлы. Работало, но не элегантно. Он записал в тетрадь: «Космология не моя проблема. Пусть система сама разбирается со своими сингулярностями. Моя задача — правила, не спасение».

Термодинамика — последней, и проще всех. Законы сохранения энергии — Артём ввёл их как аксиому: суммарная энергия замкнутой системы постоянна. Рост энтропии — как базовое правило: на каждом шаге энтропия не может уменьшаться. Теплообмен между ячейками — простая диффузия: энергия перетекает от горячих ячеек к холодным, выравнивая температуру. Вольский в комментариях написал: «Энтропия — единственный закон, который нельзя нарушить. Остальные — предложения». Артём перечитал эту строчку, усмехнулся. Вольский умел формулировать так, что за сухим комментарием стояла философия. Остальные — предложения. Гравитация — предложение. Симметрия — предложение. Время — предложение. Но энтропия — нет. Второе начало термодинамики — единственный честный закон. Всё остальное — переговоры.

Он работал ночами. С одиннадцати до шести — за «Кристаллом», с шести до трёх — сон, с трёх до одиннадцати — доработка кода на ноутбуке в общежитии, чтение статей, тетрадь, расчёты. Пары — вычеркнуты. Он не ходил на лекции уже четвёртый день. Староста группы прислал сообщение: «Гордеев, тебя ищет деканат. Срочно». Артём прочитал, закрыл, забыл. Стипендия — под угрозой. Подработка в кафе — заброшена, менеджер звонил дважды и оба раза услышал гудки. Деньги — dwindling, но Артём не считал. Шоколадки и кофе из автомата — пятьдесят рублей за штуку, в день уходило штуки три-четыре. Тетрадь заполнялась записями: расчёты, графики, вопросы к Вольскому, пометки вроде «проверить релаксацию решётки при T=0.1» и «почему аннигиляция ассиметрична на краях?»

Однажды — это был пятый или шестой день, дни путались — Артём сидел в общежитии, дорабатывал функцию теплообмена. На экране ноутбука — код, на столе — три обёртки от шоколадок и пустая кружка, на кровати — скомканное одеяло, на подоконнике — две кружки, в которых когда-то был кофе, а теперь была плёнка. Было полчетвёртого дня. За окном — серое небо, деревья без листьев, парковка, грязь.

Дверь открылась — не постучав, своим ключом. Дима — сосед, которого Артём почти забыл. Дима вошёл в комнату в куртке и с пакетом, огляделся, посмотрел на Артёма — того, что не спал нормально пять дней, сидел в той же толстовке, с тёмными кругами под глазами и щетиной, которую не брил, потому что не доходили руки. Дима молча достал из пакета чистые футболки, положил в шкаф. Потом повернулся к Артёму.

— Ты когда последний раз ел? — спросил он. Не осуждающе — констатируя.

— Не помню, — сказал Артём, не отрываясь от экрана. — Вчера. Или позавчера.

— Артём, ты стал богом маленького мира и забыл про большой.

Артём поднял голову. Дима стоял у шкафа, высокий, кудрявый, с рюкзаком на одном плече. Он улыбался — не зло, не снисходительно, а с той лёгкой грустью, с какой смотрят на людей, которые уносятся куда-то, куда ты за ними не можешь. Или не хочешь.

— Я серьёзно, — продолжил Дима. — Я заходил на прошлой неделе — ты спал. Заходил сегодня — ты кодишь. Ты вообще выходил отсюда?

— Выходил. Ночью. В лабораторию.

— Ночью — не считается. Ночь — это для сна, Артём. Нормальные люди ночью спят, днём — работают. Ты всё перевернул.

— Я сова, — сказал Артём. — Вольский проверял.

— Вольский проверял, — повторил Дима, и в его голосе было что-то среднее между смехом и испугом. — Ладно. Я к Лене. Если умрёшь от голода — не звони мне, я не приеду, я предупреждал.

Он ушёл. Дверь закрылась. Артём посмотрел на дверь, потом на экран, потом на обёртки от шоколадок. Достал телефон — посмотрел на время: 15:47. До одиннадцати — больше семи часов. Он откинулся на стуле, потёр лицо ладонями. Дима прав — он не ел вчера. Или позавчера. Тело ныло — не от усталости, от пренебрежения. Спина, шея, глаза — всё просило внимания, и он не давал.

Он встал, налил воды, выпил. Поставил кружку. Посмотрел на потолок — пятно-континент. Он не видел его четыре дня. Странно — пятно было той константой, которая напоминала, что он существует. А теперь константа была «Кристалл» — его гудение, его голубой свет, его ровное безразличие.

Артём сел обратно, открыл код, продолжил. Теплообмен. Диффузия. Энергия перетекает. Всё просто.

### II

На восьмой день Кира пришла в лабораторию.

Артём не ждал её — не потому что не хотел, а потому что не думал ни о ком, кроме «Кристалла». Он сидел за монитором, дорабатывал последний блок физики — сложное взаимодействие, которое Вольский обозначил как «кандидата на зарождение структур». Три типа частиц взаимодействовали попарно: масса-энергия, энергия-пустота, масса-пустота. Но было ещё одно — тройное взаимодействие, когда все три типа сходились в одной ячейке. Артём определил его как «резонанс»: при определённых условиях — концентрация, температура, плотность — тройное взаимодействие создавало устойчивую структуру, которая не распадалась сразу, а держалась несколько шагов. Это было — может быть — зародышем чего-то. Или ничего. Он не знал.

Стук в дверь — негромкий, два коротких удара. Артём поднял голову. Часы показывали двадцать три минуты девятого — до nocturna-окна ещё полтора часа. Он встал, открыл.

Кира стояла в коридоре — без халата, в джинсах и тёмно-зелёном свитере, волосы распущены. В руках — термокружка и бумажный пакет.

— Я думала, ты тут, — сказала она. — Тебя нет в общежитии. Тебя нет в столовой. Тебя нет нигде, кроме как здесь.

— Откуда ты знала?

— Потому что ты предсказуем. Не в обиду. Просто ты человек, который нашёл занятие и теперь не видит ничего дальше монитора. Я таких видела. В моей лаборатории они сидят у микроскопов и забывают дышать.

Она вошла, осмотрелась. Артём заметил, как она замерла на секунду — голубой свет, гудение стоек, индикаторы. Лаборатория «Кристалла» была не похожа на её нейробиологическую лабораторию — там микроскопы, чашки Петри, запахи реактивов, живые клетки. Здесь — чёрные стойки, мерцание, холод. Кира оглядела всё и сказала:

— Как в аквариуме. Только вместо рыбок — числа.

Артём принял термокружку — кофе, горячий, горький, с чем-то сладковатым. Корица? Он не помнил, когда последний раз пил кофе, который не был из автомата.

— Спасибо, — сказал он.

Кира села на второй стул, положила пакет на стол. В пакете — булка с маком, ещё тёплая. Артём посмотрел на булку и понял, что голоден — не абстрактно, а конкретно, с тянущим ощущением под рёбрами.

— Ешь, — сказала Кира. — Я не для красоты принесла.

Он отломил кусок, стал есть. Булка была мягкая, мак хрустел. Кира не торопила — сидела, смотрела на мониторы, на код, на графики. Артём ел и следил за её взглядом — она читала код. Не понимала, наверное, детали, но структуру схватывала.

— Что это? — спросила она, указывая на экран, где была открыта функция резонанса.

— Тройное взаимодействие, — объяснил Артём, проглотив. — Когда масса, энергия и пустота сходятся в одной точке при определённых условиях — возникает структура. Она держится несколько шагов, потом распадается. Или не распадается — я ещё не знаю. Это кандидат на… ну, на что-то.

— На что?

— На самоорганизацию. На то, из чего может возникнуть что-то сложное. Может быть.

Кира молчала. Артём допил кофе, отставил кружку. Между ними повисла пауза — не неловкая, а та, в которой оба думают о разном, но о смежном.

— А что ты ожидаешь увидеть? — спросила Кира. — Когда запустишь по-настоящему.

— Не знаю, — честно ответил Артём. — Вольский сказал: «Если повезёт — нечто».

— А если не повезёт?

— Хаос. Но хаос — тоже данные.

Кира улыбнулась — коротко, одними уголками губ.

— Ты звучишь как Вольский. «Хаос — тоже данные». Он бы гордился.

— Не уверен, что Вольский кем-то гордится.

Кира повернулась к нему. Свет мониторов лежал на её лице — голубоватый, холодный, но глаза были тёплыми, карими, с морщинками в уголках.

— Артём, можно я спрошу серьёзно?

— Спрашивай.

— Что значит «создать что-то живое»? Для тебя — лично.

Артём посмотрел на экран, потом на неё. Вопрос был простой, но ответ — нет. Он думал несколько секунд, подбирая слова.

— Для меня — не запрограммировать жизнь. Не написать функцию `is_alive()`, которая возвращает `True`. Для меня — задать условия, при которых жизнь сама себя запрограммирует. Правила, из которых возникает поведение, которое выглядит как жизнь. Может быть — является жизнью. Я не знаю, есть ли разница.

— Есть, — сказала Кира. Твёрдо, без колебаний. — Разница есть. И я тебе скажу, какая.

Она подтянула ноги на стул, села по-турецки. Жест, который Артём видел у неё и раньше — когда она говорила о работе, о клетках, о нейронах. Поза лектора, только без аудитории.

— У меня в чашке Петри — нейроны. Мышиные, не человеческие, не волнуйся. Я вырашиваю их на субстрате, кормлю, наблюдаю. Они делятся. Они реагируют на стимулы — свет, химические сигналы, электрические импульсы. Они общаются между собой через синапсы, передают сигналы. Формально — они живые. Они делают всё, что делает живая клетка: питаются, размножаются, реагируют, обмениваются информацией с окружающей средой. Но — и вот тут главное — они не знают, что они живые. У них нет отражения. Нет «я». Нет субъекта, который смотрит на себя со стороны и думает: «Я существую». Знание — это уже другая ступень. Жизнь без знания — это жизнь, да. Но она не знает, что она жизнь.

Артём слушал. Кира говорила без пауз, ровно, как будто давно носила это в себе и наконец нашла кому сказать. Он не перебивал.

— А у тебя, — продолжила Кира, — у тебя в симуляции — что? Частицы, которые сталкиваются? Структуры, которые держатся несколько шагов? Это — поведение. Поведение — не жизнь. Муравей, который тащит крошку в муравейник, — тоже поведение. Но муравей — живой, а твоя структура — нет. В чём разница?

— В чём? — спросил Артём. Ему было интересно — не риторически, по-настоящему.

— В воспроизводстве. В адаптации. В том, что живое копирует себя — с изменениями — и передаёт информацию следующему поколению. Муравей — продукт четырёх миллиардов лет копирования с ошибками. Твоя структура — продукт нескольких шагов симуляции. Она не копирует себя. Не адаптируется. Не передаёт. Она просто — есть. Пока есть. А потом — нет.

— Но если я дам ей время? — сказал Артём. — Миллион шагов. Миллиард. Если правила позволяют — рано или поздно возникнет структура, которая копирует себя. Не потому что я её запрограммировал. А потому что правила сами к этому ведут. Эмерджентность. Свойство, которое не заложено в правилах, но возникает из них.

— Может быть, — сказала Кира. — А может — нет. Ты не знаешь. Я не знаю. Вольский не знает. Но я тебе скажу вот что: даже если возникнет структура, которая копирует себя — это ещё не жизнь. Это — механизм. Репликатор. Как РНК в пробирке — копируется, но не живёт. Жизнь — это не копирование. Жизнь — это когда копирование становится достаточно сложным, чтобы возникло «внутри». Не снаружи — не ты смотришь и говоришь «оно живое». А оно само — изнутри — знает, что оно есть.

— А если система ведёт себя так, будто у неё есть цель? — спросил Артём. — Будто она чего-то хочет. Двигается к чему-то. Сохраняет себя. Размножается. Защищается. Есть ли разница — есть цель или нет, если поведение неотличимо?

Кира помолчала. Долго — секунд десять, что для разговора вечность. Артём видел, как она думает — не подбирает слова, а действительно думает, взвешивает.

— Для тебя — нет, — сказала она наконец. — Для меня — да. Потому что я работаю с тем, что знает, что оно живое. С нейронами, с мозгом, с сознанием. И разница между «ведёт себя так, будто живое» и «живое» — это разница между марионеткой и кукловодом. Марионетка двигается. Кукловод — знает, что двигается. И ты, Артём, сейчас делаешь марионетку. Может быть, очень хорошую марионетку. Но марионетка.

— А если марионетка станет настолько хорошей, что никто — даже я, создатель — не сможет отличить? Если я запущу систему, и через миллиард шагов в ней возникнет что-то, что реагирует, копируется, адаптируется, и я не смогу сказать — живое это или нет?

— Тогда ты создашь проблему, — сказала Кира. — Не техническую. Этическую. Если ты не сможешь отличить живое от неживого — ты будешь нести ответственность. За то, что создал. Или за то, что не дал ему умереть. Или за то, что не дал ему жить. Это — не моя область. Но я видела, как это заканчивается, когда люди создают то, чего не понимают.

Между ними повисла тишина — не пустая, а полная. Оба сказали больше, чем собирались. Артём чувствовал это — как натяжение струны, которая ещё не лопнула, но уже звенит.

— Ты создаёшь мир, в котором нет тебя, — сказала Кира тише. — Не странно ли это?

— В нашем мире тоже нет того, кто его создал, — ответил Артём. — Или есть — но молчит.

Кира не ответила. Она смотрела на него — прямо, без отведения взгляда, и Артём видел в её глазах что-то, чего не видел раньше. Не жалость. Не восхищение. Узнавание. Как будто она увидела в нём что-то, что знала по себе — ту же одержимость, ту же готовность уйти в работу так глубоко, что мир снаружи перестаёт существовать.

Кира встала. Поправила свитер. Термокружку забрала — пустую, Артём всё выпил.

— Я пойду, — сказала она. — У меня завтра_cells в восемь.

— Кира, — позвал Артём. Она обернулась. — Спасибо. За кофе. За… разговор.

— Не благодари. И поешь нормально. Булку — доел?

Он посмотрел на стол. Булка была съедена — он не помнил, когда. Кира усмехнулась.

— Вот. Ты даже не заметил. Ты в этом весь, Артём. Мир — мимо.

Она вышла. Шаги стихли в коридоре. Артём сидел, глядя на пустой пакет из-под булки, на пустую термокружку, на экран, где ждала запуска пустая сетка. До одиннадцати — двадцать минут. Он дописал последнюю строку в функции резонанса, сохранил, откинулся на стуле. «Кристалл» гудел ровно, безразлично. Машина не знала, что через двадцать минут начнётся.

### III

В двадцать три часа ноль минут Артём нажал Enter.

Он не помнил, как именно — пальцы нашли клавишу, и всё. Никаких церемоний, никакой драмы. Команда ушла в систему, «Кристалл» отозвался — гудение стало громче, глубже, индикаторы на стойках замигали чаще. Артём почувствовал вибрацию в полу — сильнее, чем обычно. Машина работала на полную — не 64 узла в полупустом nocturna-режиме, а все, что были доступны, все, что он запросил. 256 на 256 на 256 ячеек. Полная сетка. Полная физика. Все правила, все константы, все взаимодействия — квантовые поля, гравитация, термодинамика, резонанс. Всё, что он писал восемь ночей, — сейчас заработало одновременно.

На экране — чёрный фон. Пустота. Ни одной точки, ни одного пикселя. Артём смотрел и ждал.

Секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. Ничего. Чёрный экран, и в правом нижнем углу — счётчик шагов: 1, 2, 3, 4… Машина считала, но не показывала. Артём переключился на цветовую карту — режим, в котором каждая ячейка окрашена в зависимости от состояния. Появились точки. Красные — масса. Синие — энергия. Зелёные — резонанс, тройное взаимодействие. Вспышки — рождались и гасли, рождались и гасли. Кипящий вакуум, который он написал, работал: пары частиц появлялись из ничего и тут же аннигилировали. Сетка заполнялась шумом — красные и синие точки, в хаотическом движении, без направления, без смысла.

Артём смотрел. Минуту. Две. Пять. Частицы сталкивались, разлетались, аннигилировали. Гравитация — его эйнштейновская, искривляющая сетку — стягивала кое-где красные точки в рыхлые комки. Артём подался вперёд — вот, может быть, вот оно. Комок. Структура. Но комок тут же распадался: энергия от столкновений разлеталась, расталкивала массу, и рыхлое скопление рассеивалось. Термодинамика работала — тепло перетекало, выравнивалось, энтропия росла. Всё было правильно. Всё было по правилам. Но — ничего.