Путь Любовницы

В один из последних дней перед оформлением отпуска Вера пошла в библиотеку. Нужно было сдать книги, за которые скоро начнут спрашивать. Библиотекарша принимала их по одной, раскрывала на нужной странице, сверяла номера. Из учебника по статистике выпала записка с Надиным рисунком: длинноногая птица в очках стояла перед доской. Под ней было написано имя преподавателя.

Вера успела подхватить листок. Женщина за стойкой подняла глаза и улыбнулась совсем слегка, будто такие птицы попадались ей каждый год.

— Эту продлевать будете?

На стойке оставалась «Экономическая теория». Свой экземпляр Вера купила у старшекурсницы, библиотечный брала из-за другого издания. Открыла на странице, где еще в ноябре застряла закладка. Тогда она сердилась, что не понимает длинное определение с первого прочтения. Теперь хотелось сесть за библиотечный стол и разбираться в нем до самого закрытия.

— Нет, — ответила она. — Сдам.

На улице дождь пригнал студентов под козырек. Вера стояла вместе со всеми и некоторое время слушала разговор о предстоящем экзамене. Кто-то ругал преподавателя, кто-то предлагал собраться и готовиться вместе. Она почти сказала, что у нее хорошие конспекты. Но не хотелось после этого объяснять, почему сама не придет.

Потом все-таки сказала. Парень с ее потока спросил, можно ли переписать, и они договорились встретиться завтра. Ничего другого ему не понадобилось: ни обстоятельств, ни отцовства, ни оценки ее будущего.

Вера вернулась в общежитие мокрая до колен. Вытащила тетради, проверила, чтобы не попали самые личные листки. Надя посмотрела из-за учебника:

— Жалко отдавать?

— На два дня.

— Я не про это.

Вера поняла. Разложила тетради по порядку, расправила загнутый угол. Да, было жалко. Но завтра кто-то откроет ее записи и сможет разобраться. Эта маленькая польза осталась от жизни, которая еще совсем недавно казалась единственно возможной.

Комнату искали через знакомых. Вахтерша Валентина Петровна несколько дней делала вид, что не замечает Вериных поисков, потом подозвала к окошку.

— У Зинаиды, моей знакомой, угол сдается. Небогато, но не подвал. Спросить?

— Спросите, пожалуйста.

— Только ты ей сразу скажи. А то потом начнется.

Вера понимала, что именно нужно сказать сразу.

Зинаида жила на четвертом этаже старого дома без лифта. Комната оказалась проходной, с занавеской вместо второй двери. На стене висел ковер, под ним стоял узкий диван, продавленный посередине. Хозяйка объяснила, какие полки можно занять и сколько раз в неделю разрешено стирать. Потом посмотрела на живот Веры.

— Кричать будет, конечно.

— Будет, — сказала Вера, сама удивившись спокойствию.

Зинаида вздохнула.

— Ладно. Пока посмотрим.

В мае Вера собирала общежитские вещи. Тетради складывала отдельно, учебники перебирала по одному. «Экономическую теорию» оставила, хотя книга была тяжелая. Конспекты перевязала шнурком, чтобы не рассыпались. На первой странице одной тетради лежал сухой лист, принесенный с набережной в сентябре. Вера взяла его за черешок, и край рассыпался.

— Потом вернешься, — сказала Надя.

— Конечно.

Обе произнесли это слишком быстро.

Надя помогала без лишней бодрости. Вытерла подоконник, отмыла Верин судок, оставшийся от материнских котлет, нашла вторую перчатку. Когда все было готово, села на пустую кровать.

— Я боюсь, что ты там совсем одна будешь.

Вера села рядом. Между ними лежала свернутая наволочка.

— Я тоже.

Надя обняла ее за плечи. Вера не плакала. Она уже заметила, что большие перемены иногда проходят сухо, а потом можно разрыдаться, не найдя ложку в незнакомом ящике.

Ключ Валентина Петровна приняла, записала что-то в журнале и неожиданно сказала:

— Ты, если совсем плохо, зайди. Не обещаю ничего. Но зайди.

Вера кивнула. На улице было тепло. В окнах общежития сохли полотенца, кто-то спустил на веревке пакет. Из раскрытой форточки кричали приятелю, чтобы купил хлеба. Место, которое она оставляла, продолжало жить своей шумной, неудобной, общей жизнью.

Сумку до остановки донесла Надя. Вера держала папку с документами и все время проверяла, не выскользнула ли из нее справка. Теперь возможность когда-нибудь вернуться умещалась в нескольких листах. Она прижимала их к себе осторожно, пока автобус не открыл двери.

Глава 7

Лето без встречающих

В июле в палате было душно даже ночью. Форточка открывалась только наполовину, и женщины по очереди просили оставить ее как есть или немедленно закрыть. Вера лежала у стены. Соседка возле окна привязала к решетке пакет с абрикосами, чтобы не ставить на пол, и пакет медленно покачивался каждый раз, когда кто-нибудь проходил мимо.

До рождения ребенка оставалось совсем немного, хотя само это «немного» могло вместить часы, которых Вера не умела измерять. Она пыталась запомнить, что говорят сотрудники, отвечала на вопросы, терпела, просила помочь. В какой-то момент прежняя Вера, способная рассуждать о будущей жизни, отодвинулась. Осталась работа, которую следовало делать сейчас, и чужие голоса, за которые можно было держаться.

Когда девочку положили рядом, Вера сначала увидела только сморщенное лицо и влажные темные волосы. Соня сердито открывала рот. Вера ждала мгновенного узнавания, о котором читала, и испугалась, что его нет. Перед ней был ребенок — ее ребенок, — но совершенно незнакомый.

— Девочка, — сказала женщина рядом.

Вера кивнула, как будто требовалось подтвердить полученную посылку. Потом маленькие пальцы с неожиданной силой зацепились за ее кожу, и она подумала: так вот ты какая.

Первые сутки распались на короткие отрезки. Сон, из которого выдергивали шаги. Кормление, которому пришлось учиться. Стакан теплой воды. Вопрос, заданный слишком поздно, когда человек в белом халате уже ушел. Вера смотрела на других матерей, стараясь понять по их движениям, что положено делать, и обнаруживала, что они тоже спрашивают.

Соседку звали Катя. Ей без конца звонил муж. Она сердито объясняла ему, где лежат чистые вещи, затем клала телефон и улыбалась.

— Ничего без меня найти не может.

Вера тоже улыбалась. Ей представлялся мужчина в растерянном доме, который открыл сразу все ящики и стоит посреди разбросанных рубашек. Нелепое, теплое зрелище. Она была бы согласна помогать ему искать любую вещь, лишь бы он потом спросил, как она себя чувствует.

Днем разрешили позвонить. Вера набрала домашний номер, дослушала до третьего гудка и положила трубку. Представила, как мать вытирает руки, идет из кухни, спрашивает «алло», а потом наступает пауза. Нужно будет самой произнести, что родилась внучка. Нужно будет дождаться ответа. На это у нее сейчас не было сил.

Наде сообщила коротко. Та вскрикнула так громко, что Вера отодвинула трубку.

— Красивая?

— Пока сердитая.

— Значит, наша.

После разговора Вера неожиданно засмеялась, а потом заплакала. Слезы текли без всякой связи с мыслями. Она вытирала их краем простыни и извинялась перед сотрудницей, вошедшей в палату.

— За что извиняешься? — спросила та. — Воды будешь?

К вечеру Вера различала Сонькин голос среди других. Даже когда дочь спала, прислушивалась. Подходила, проверяла одеяло, поворачивалась к кровати и тут же возвращалась. Маленькое лицо менялось от каждого движения: вот губы стали как у отца Веры, вот складка между бровями — совсем ее собственная. Дениса она не искала. Если что-то и было похоже, предпочитала не замечать.

Однажды ночью Вера проснулась от тишины и сразу испугалась. В палате горела слабая лампа, край шторы лежал на подоконнике. Соня спала. Убедившись в этом, Вера не легла обратно: сидела и смотрела на крошечную полоску волос над лбом.

Катя зашевелилась на соседней кровати. Спросила шепотом, который все равно оказался громким:

— Тоже проверяешь?

Вера кивнула. Соседка показала на собственную дочь, потом на часы.

— Я уже третий раз. Сейчас мне опять скажут, что отдыхать надо.

Они тихо засмеялись. Катя достала пакет с абрикосами, выбрала два, вымыла в маленькой раковине и один протянула Вере. Абрикос был жесткий, с зеленоватым боком. Вера ела его над салфеткой, стараясь не хрустеть слишком громко.

— Муж выбирал, — сообщила Катя. — Красивые взял. Чтобы на картинке.

Вера хотела спросить, как они познакомились, давно ли живут вместе, но побоялась ответного вопроса. Соседка сама заговорила про квартиру: переехали недавно, коробки все еще не разобраны, детскую кроватку собирал свекор и оставил две лишние детали. Рассказала так, что Вера рассмеялась снова. На несколько минут можно было быть обычной соседкой по палате, которой смешно от чужой семейной неурядицы.

Потом Катя спросила, кто придет встречать.

— Подруга.

Пауза растянулась. Вера уже приготовилась добавить что-нибудь, хотя не знала, что именно. Катя только кивнула.

— Попроси ее воды взять. Я своему отдельно написала, а то ведь додумается до всего, кроме воды.

Когда соседка уснула, Вера завернула косточку в салфетку. Долго держала в руке, прежде чем выбросить. Катя знала, что за ней придет только подруга, и ничего не спросила. С ней можно было и завтра поговорить. Вера поправила подушку и легла. Через некоторое время Соня проснулась, и нужно было снова учиться тому, что пока не получалось с первого раза.

На выписку Катиной семье привезли огромный букет. Муж переминался в коридоре с нарядным свертком, свекровь командовала фотографом. Вера сидела на краю кровати и пыталась понять, как застегнуть кофточку, которую принесла Надя. Пуговицы оказались с неожиданной стороны.

— Мне сказали, хорошая, — объясняла подруга. — Я взяла. Там ребенок уже вырос. Ему пять месяцев, а выглядит как небольшой директор.

Надя нервничала и поэтому говорила без остановки. Сама была в летнем платье, которое помялось в автобусе. На ноге виднелась свежая ссадина: торопилась, упала возле остановки. Вера потянулась к подруге и обняла ее одной рукой, придерживая другой незастегнутую кофточку.

Они вышли вдвоем, а Соня лежала в одеяле между Вериными руками. На крыльце было ослепительно светло. Кто-то крикнул, чтобы подождали для фотографии; к ним это не относилось. На нижней ступеньке Надя все-таки достала одолженный фотоаппарат и попросила проходившую женщину снять их. Та долго прицеливалась, велела встать ближе. Вера прижала дочь, Надя неловко обняла подругу за плечи. Потом забрала аппарат и подняла руку, останавливая машину.

В дороге Вера боялась каждой неровности. Водитель выключил радио, посмотрев в зеркало, и старался ехать осторожнее. На прощание помог вынуть сумку и подождал, пока Надя откроет дверь подъезда.

Зинаида встретила их у дверей.

— Ну, приехали, — сказала она. — Горячая вода вечером будет. Сейчас трубы смотрят.

В комнате за занавеской все осталось как прежде. Продавленный диван, ковер, табурет. Только посреди стола Надя заранее поставила маленький букет полевых цветов в банку из-под горчицы. Вера осторожно положила Соню на приготовленное место и села рядом. Домом это не было, но пока здесь можно было снять обувь.

Вечером Наде пришлось уйти. Она трижды возвращалась от двери: спросить, оставила ли деньги, показать, где чистые вещи, пообещать прийти завтра. Вера каждый раз отвечала, что все хорошо. Когда за ней закрыли дверь, комната вдруг увеличилась.

Соня заплакала поздно. Сначала недовольно, словно поправляя небольшую ошибку, потом все громче. Вера пробовала то, чему ее успели научить, меняла пеленку, прикладывала к груди, ходила от дивана до занавески. Зинаида кашляла за стеной. Часы на кухне отбивали каждые полчаса с коротким сухим звоном. Вера посмотрела на стрелки и поняла, что прошло всего двадцать минут.

— Ну что, — шептала она. — Ну пожалуйста. Ну скажи мне, что тебе.

Сказать Соня не могла. От этого Вере было страшнее всего: тот, за кого она теперь отвечала, не умел объяснять.

Под утро девочка затихла на ее груди. Вера не сразу поверила. Продолжала покачиваться, пока колени не начали подгибаться. Потом села на диван, прислонилась к стене и осторожно вдохнула. Маленькая голова пахла молоком и чем-то теплым, новым. Соня вздохнула всем телом и разжала кулак.

Вера смотрела, как на крошечной ладони расправляются пальцы. Один за другим. Она успела подумать, что теперь им предстоит все выяснять вместе, и уснула сидя, удерживая дочь согнутыми, затекшими руками.

Глава 8

Причал

Через месяц Зинаида стала закрывать дверь на кухню. Раньше оставляла открытой, и Вера могла видеть полоску света из-за занавески. Теперь после девяти в комнате темнело окончательно. Хозяйка ничего не говорила, однако утром расставляла чашки с таким стуком, что извинения приходили Вере в голову раньше приветствия.

Однажды Зинаида села напротив, положив обе ладони на стол.

— Ты на меня не обижайся. Я думала, я смогу. А я не сплю. Давление поднимается.

Вера посмотрела на красные веки женщины и поняла, что та действительно не спит.

— Я ищу.

— Я понимаю. Только надо как-то побыстрее.

Вера вышла с коляской и остановилась у подъезда. Коляску привезла Надя от знакомых: тяжелую, с одним непослушным колесом. Спускать ее приходилось отдельно от ребенка. Соня в это время лежала одетая на диване, а Вера бежала вверх по лестнице с чувством, которое не могло стать привычным.

Работу она искала во время прогулок. Читала объявления, спрашивала в ларьках, заходила туда, где на двери было написано «требуется». Разговоры заканчивались одинаково, хотя люди старались говорить по-разному.

— А ребенка куда?

На этот вопрос не существовало удачного ответа. «Возьму с собой» заставляло собеседника смотреть в сторону. «Пока спит» вызывало жалость, которой ничего нельзя было купить. «Знакомая посмотрит» требовало знакомой, способной каждый день смотреть по восемь часов.

Соседка Зинаиды предложила присматривать за Соней. Назвала цену, и Вера поняла, что после оплаты ей придется еще доплатить за право поработать. Женщина не пыталась ее обмануть. Просто у чужого времени была стоимость, а у Вериного труда — другая.

К Валентине Петровне она пришла в середине сентября. Постояла перед общежитием, пропуская студентов, и почувствовала себя человеком, который опоздал на целый учебный год. Новые первокурсники тащили сумки, спорили с родителями, несли комнатные цветы. Возле входа кто-то громко смеялся.

Вахтерша увидела коляску и вышла из своей будки.

— Девочка?

Вера кивнула.

— Покажи.

Валентина Петровна посмотрела на Соню, поправила край одеяла.

— Серьезная. Вся в тебя. Ты чего пришла?

Вера рассказала про жилье и работу. Без подробностей про ночи и деньги. Вахтерша слушала, постукивая ключом по подоконнику. Потом сказала:

— Ты подожди. У меня одна есть. Только характер — не сахар.

— У меня тоже, — неожиданно ответила Вера.

Валентина Петровна усмехнулась.

Гостиница «Причал» стояла в переулке между бывшим речным управлением и старым кирпичным складом. Вывеску покрасили недавно, но стрелка с облезшим острием оставалась прежней. Во дворе сушилось белье; веревки пересекались так низко, что высокий человек должен был наклоняться. Вера протащила коляску между двумя простынями и вышла к женщине, стоявшей с карандашом над большой тетрадью.

— Вы от Вальки? — спросила женщина.

— Да. Вера.

— Раиса Семеновна. Сразу говорю: постоянной работы с таким маленьким не обещаю.

Соня спала. Вера поймала себя на желании объяснить, что она всегда так спит, но промолчала.

Раиса показала комнату в конце служебного коридора. Чистую, узкую, с окном во двор и кроватью возле стены. Рядом была небольшая комнатка для белья, отдельно — место, где сотрудники пили чай. Вера смотрела на окно, которое открывалось целиком, и старалась не выдавать, как сильно ей уже хочется остаться.

— Жить можно недорого, — сказала Раиса. — За помощь часть вычту. Но не думай, что это я тебя на целый день наняла, а ты тут с младенцем крутись. Мне такого не надо. Сначала посмотрим, что вообще получится.

Она перечислила работу: проверить наволочки, пометить изношенное, подшить край, перенести записи из листков в журнал. Все, что можно делать рядом с коляской и отложить, если ребенок проснулся.

— Если мне отойти на десять минут надо будет, спрошу, — сказала Вера.

— Правильно. Спросишь. А я отвечу. Иногда не смогу.

Вера кивнула. По крайней мере, было понятно, о чем можно просить.

Раиса дала ей стопку белья и попросила посчитать. Вера разложила по видам, отметила прорехи, заметила, что в тетради не сходится количество простыней.

— Здесь четыре списаны, а вычтено пять.

Хозяйка забрала листок. Проверила.

— Ага. Нина моя опять. Торопится жить.

Она посмотрела на Веру внимательнее.

— Ты где училась?

— В экономическом. Первый курс.

— А закончила?

— Пока нет.

Раиса не стала спрашивать почему.

Из коридора вошла Нина, которую Раиса только что помянула. В одной руке держала связку ключей, другой придерживала рукав: на локте расползся шов. Хозяйка показала ей тетрадь. Они недолго поспорили о списанном белье, выяснили, на какой странице ошибка, и Нина забрала стопку наволочек.

— Чай будешь? — спросила у Веры.

Вера посмотрела на Раису, словно разрешение требовалось и на это.

— У меня можно не спрашивать, — сказала та. — За чай отдельно не считаю.

На маленькой кухне гудел холодильник. Нина вымыла чашку, заварила чай прямо в ней, предложила сахар. Из окна было видно, как кто-то развешивает белье в дальнем углу двора. На подоконнике стоял цветок с тремя тяжелыми листьями; четвертый сломался и был подвязан ниткой к карандашу.

Соня начала хныкать. Вера вытащила ее из коляски, неловко села. Чашка осталась нетронутой.

— Я тебе подальше переставлю, — сказала Нина. — А то локтем заденешь.

Она не стала забирать ребенка, показывать, как правильно держать, или расспрашивать про мужа. Налила себе чай и начала жаловаться на постояльца из шестого номера: уехал с ключом, обещал вернуть, теперь трубку не берет. Вера слушала, поглаживая Соню по спине. Девочка затихла.

— А второй есть? — спросила Вера.

— Есть. Но он же мой забрал. Мне теперь отвечать.

Вера спросила, какого числа уехал постоялец, и предложила посмотреть записи: может быть, он еще собирался вернуться. Нина оживилась, пошла за журналом. Чай успел остыть, и Вера смогла наконец сделать глоток, не выпуская Соню из рук.

Когда Вера уходила, Нина придержала дверь для коляски. Раиса окликнула из-за стола, напомнила, во сколько лучше приезжать в воскресенье. Сказала буднично, как о решенном деле. Вера ответила и только за воротами поняла, что больше не держит плечи поднятыми к ушам.

Переезжали в воскресенье. Надя принесла два мешка, в которые поместилась почти вся жизнь. Зинаида отдала остаток платы честно, пересчитав при Вере. У двери погладила Соню по одеялу.

— Ты не думай, что я против вас.

— Я не думаю.

Они обе понимали: сказать друг другу больше нечего.

В «Причале» Надя вымыла подоконник и повесила короткую занавеску. Кровать пришлось отодвинуть, чтобы вместилась коляска. Раиса принесла таз, объяснила, где брать воду, и ушла, пока Вера не начала благодарить слишком долго.

Вечером за стеной разговаривали постояльцы. Один звонил жене и сердился, что сын не сделал уроки. В коридоре пахло стиральным мылом, дешевой колбасой и мокрыми куртками. Вера покормила Соню, уложила, села над стопкой наволочек. У одной шов расползся всего на ладонь. Она вдела нитку, попробовала сделать маленький стежок.

Впервые за долгое время работа была посильной. Она могла остановиться. Могла снова начать. Когда Соня зашевелилась, Вера отложила иглу в коробочку, не боясь, что за это немедленно выгонят.

Позже пришла Раиса, проверила сделанное, кивнула.

— Аккуратно. Только нитку не экономь так, до последнего сантиметра. Пальцы дороже.

Вера улыбнулась. Хозяйка посмотрела на Соню.

— Ну, живите пока.

После ее ухода Вера открыла окно. Во дворе ветер шевелил пустую бельевую веревку. На стекле отражались кровать, коляска и маленький стол. Помещение можно было пройти за пять шагов. Пока этого хватало, чтобы не думать, куда идти завтра.

Глава 9

Два часа сна

Чай остывал третий раз. Вера перестала его подогревать и выпила холодным, стоя у стола. Соня только что заснула; стоило сесть, как у двери кашлянул постоялец.

— Девушка, бумагу мне надо.

— Какую?

— За проживание. Я же утром просил.

Он действительно просил. Вера обещала найти Раису, потом Соня заплакала, потом привезли белье, потом у сотрудницы сломался ключ. Обещание осталось где-то между этими делами и теперь обнаружилось в чужом недовольстве.

— Сейчас узнаю.

— Я уезжаю через пятнадцать минут.

Вера посмотрела на спящую дочь. На кухне никого не было. Она позвала Раису через служебную дверь, получила папку, нашла нужный бланк. Постоялец стоял над столом, вздыхая так тяжело, будто именно на это ушла основная часть командировки.

Вера переписала дату неправильно.

Раиса заметила ошибку сразу, перечеркнула бланк.

— Проверять надо.

— Я знаю.

— Тогда проверяй.

Вера почувствовала горячую обиду. Хотелось рассказать, что ночью Соня просыпалась каждые сорок минут, что у нее болит спина, что она уже три дня собирается вымыть голову. Но все это не делало неверную дату верной. Она молча взяла новый бланк.

Постоялец ушел. Соня проснулась. Вера подняла ее на руки и обнаружила, что сердится. Не на постояльца, не на Раису — на маленькое теплое тело, которое снова требовало ее целиком. Это открытие оказалось страшнее самой усталости. Она прижала дочь, потом осторожно положила в кроватку и отошла к окну.

Соня плакала. Вера стояла в двух шагах, упершись ладонями в подоконник, и считала проходящие во дворе шаги. Один человек. Другой. Третий. Через минуту повернулась и снова взяла дочь. Сердиться перестала, только очень хотелось, чтобы кто-нибудь взял на руки и ее саму.

За несколько дней до этого на прогулке Вера присела у маленького сквера. Коляска встала криво, пришлось подложить под колесо камень. На соседней скамье молодая женщина ела яблоко, пока мужчина носил ребенка между деревьями. Иногда подходил, спрашивал, правильно ли держит. Она поправляла и продолжала есть.

Вера смотрела украдкой. Раньше подобная сцена прошла бы мимо. Теперь она следила, как женщина откусывает яблоко, не торопясь прожевывает и снова подносит ко рту. Ни разу не пришлось отложить. Ребенка все еще носил муж.

Женщина заметила взгляд и подвинула пакет.

— Хотите? С дачи привезли. Кислые только.

Вера отказалась, потом приняла одно. Не умела еще брать обыкновенную доброту без длинного объяснения.

— Ваша маленькая? — спросила соседка по скамье.

Она показала Соню. Поговорили о колясках, о погоде, о том, как трудно угадать одежду в таком сентябре. Ничего особенного. Женщина не стала расспрашивать, почему Вера одна. Мужчина вернулся, усталый и довольный, передал ребенка матери, сел и тут же пожаловался на спину. Они с женой начали спорить, кто носил дольше. Ссора была настолько обычной, что Вера невольно улыбнулась.

Когда они ушли, она доела яблоко. Кислота свела скулы. Соня проснулась и стала следить за движением листьев над головой. Несколько минут они обе смотрели на одну и ту же ветку. Вера наклонилась, и девочка вдруг улыбнулась — не тени, не чему-то за материнским плечом, а именно ей.

Она рассмеялась вслух. Потом оглянулась, будто хотелось показать кому-нибудь, что получилось. Скамья была пуста. От этого радость не исчезла, только оказалась некому рассказать сразу.

Вернувшись, Вера хотела записать день, чтобы не забыть. На кухне потребовалась помощь, потом началась стирка, потом Соня снова захотела есть. Дата так и осталась ненаписанной. Зато в памяти сохранился вкус яблока и то, как маленькое лицо собрало все свое внимание на ней одной.

Надя обещала зайти к обеду, но позвонила из института: нужно срочно ехать домой, у матери опять плохо. Вера сказала, что все нормально. Услышав собственный слишком бодрый голос, подруга замолчала.

— Вер, я правда не могу.

— Я же ничего.

И именно в этих словах уже прозвучал упрек. Вера извинилась раньше, чем Надя успела ответить.

Днем она достала папку с юридическими листками. На одном было записано полное имя Дениса и адрес его родителей. После рождения Сони она дважды собиралась пойти дальше. Один раз не с кем было оставить ребенка. Второй — не хватило времени, когда нужно было отнести документы в другое место. Отказ Дениса не стал законнее за эти месяцы; просто каждое действие требовало от Веры сил, которых не было в запасе.

Она написала ему еще одно письмо. Указала, что девочка родилась, приложила фотографию, сделанную прохожей на выписке. Потом неделю ждала. В ответ позвонила его мать.