Путь Любовницы

Она заметила собственную мысль о Денисе: может быть, он как раз умеет находить с детьми общий язык. Вечером на празднике смешил Ленкину младшую родственницу. Вера тут же ухватилась за это воспоминание, сделала его важнее, чем оно было. Надя спросила, нужен ли пакет, и вернула к кассе.

На улице распределили покупки. Подруга хотела взять тяжелое, Вера не отдала. Потом сама попросила поменяться, потому что ручки врезались в пальцы. Ни одна не стала комментировать.

У входа в общежитие кто-то придержал дверь. Вера поблагодарила, поднялась наверх, положила хлеб на стол. Все происходило теми же движениями, что вчера. Можно было даже поверить, что она просто сходила за покупками. Только коробочка в кармане мешала сесть.

Вечером Надя заварила чай. Сначала спросила, хочет ли Вера есть. Потом — знает ли Денис. Вера покачала головой.

— Позвоню ему.

— Позвони.

— Он неплохой.

Надя пододвинула сахарницу.

— Я ничего не сказала.

Вот это было хуже всего. Вера заранее защищала его от обвинения, которого еще никто не выдвинул.

Они долго обсуждали то, что раньше касалось только других: обследования, деньги, родителей, учебу. Надя слушала, иногда возражала, но уговаривать ни на что не стала. Несколько раз выходила на кухню и возвращалась с вещами, которых не просили: полотенцем, яблоком, ложкой. Вера взяла у нее яблоко и подержала в ладонях, прежде чем откусить.

— Я, кажется, хочу оставить, — сказала она наконец.

Надя замерла с ложкой в руке.

— Ты подумала?

— Я весь день только об этом.

— День — мало.

Вера понимала. Она еще не представляла ни родов, ни ночей, ни стоимости детской одежды. Представляла лишь крошечную возможность жизни, которую уже ощущала своей ответственностью. Это было не ясное, торжественное чувство. В нем мешались страх, упрямство, одиночество, желание, чтобы Денис теперь непременно остался, и смутная нежность к тому, чего она пока даже не могла увидеть.

— Я еще подумаю, — ответила она. — Но, кажется, да.

Надя положила ложку.

— Тогда сначала скажи ему. И не обещай ничего за двоих.

Ночью Вера лежала на спине, боясь повернуться, хотя понимала нелепость этого страха. В комнате посапывала третья соседка, наконец приехавшая после затянувшейся болезни. За стеной скрипела кровать. У кого-то заиграла музыка, потом сразу стихла после стука по батарее.

Вера положила ладонь на живот. Там ничего не изменилось. Блузка по-прежнему застегивалась, ремень не жал. Но между сегодняшним вечером и следующим летом возникла дорога, на которой не было расписания.

Утром она открыла конспект. До зачета оставалось три недели. На полях аккуратным ее почерком было написано: «При прочих равных условиях». Вера перечитала эти слова несколько раз и впервые заметила, как много в учебнике зависело от того, чтобы все остальное оставалось прежним.

Глава 4

Чужая проблема

Денис ждал у бокового входа, где преподаватели оставляли машины. При виде Веры улыбнулся и посмотрел на часы. На нем была куртка с оторванной кнопкой; из кармана торчала тетрадь. Он выглядел до обидного знакомо, словно между ними ничего не произошло и они просто договорились вместе пообедать.

— Что за срочность? По телефону прямо секреты государственной важности.

Вера сначала хотела пойти с ним в столовую. Там было тепло, можно было занять руки стаканом и говорить, глядя мимо. Теперь поняла, что до столовой не дойдет.

— Я беременна.

Денис перестал улыбаться. Посмотрел через ее плечо на дорожку, по которой шли две девушки.

— Ты уверена?

— Была у врача.

— И что?

Она не приготовила ответа на этот вопрос. Все, что продумывала ночью, начиналось после его слов: «Не бойся». Вера представляла, что он растеряется, сядет, скажет, что нужно сообразить. Но он стоял и ждал продолжения, как от человека, который принес неполный документ.

— Что значит «и что»?

Денис опустил голос.

— Ты потише. Я пытаюсь понять.

Снег у стены потемнел от автомобильного дыма. Вера смотрела на круглый след, оставленный чьей-то подошвой. Она сама только что стояла на этом месте, пока ждала его, и не знала, что через минуту будет стыдиться своего голоса.

— Нужно решать, как дальше, — сказала она. — Я хочу оставить ребенка.

— Подожди. Ты уже все решила, а мне сейчас сообщаешь?

— Я поэтому и пришла поговорить.

— А что тут говорить, если ты уже решила?

Мимо прошел преподаватель. Денис поздоровался с ним слишком бодро. Вера почувствовала нелепое желание тоже поздороваться, чтобы никто не подумал, будто она стоит здесь с дурными намерениями.

Они отошли за угол. Денис закурил, повернувшись от ветра. Вера смотрела на белый шрам у его ногтя и ждала, когда знакомая подробность поможет узнать человека перед ней.

— У меня институт, — сказал он. — Диплом через год. Денег нет. Ты сама подумай.

— У меня тоже институт.

— Именно.

Он сказал это с таким облегчением, словно она наконец подтвердила его правоту.

Вера объяснила, что не просит немедленно жениться, хотя еще вчера хотела попросить именно этого. Можно вместе поговорить с родителями, найти работу, узнать про учебу. Она произносила слова все быстрее. Издалека их разговор, наверное, выглядел как обычная студенческая ссора.

— Я могу денег занять, — сказал Денис. — Сколько там надо? Ну, чтобы решить.

Вера молчала.

— Я не миллионер, но постараюсь.

— Ты предлагаешь мне деньги?

— Я предлагаю не портить жизнь всем сразу.

Он отвел глаза. Она увидела, как у него дергается мышца возле рта. Денису тоже было страшно. На несколько секунд Вера почти почувствовала к нему жалость, и именно тогда он сказал:

— И вообще, откуда я знаю, что это от меня?

Слова оказались неожиданно легкими. Он произнес их и стряхнул пепел. Вера ждала, что за ними последует что-то еще, извинение хотя бы, но он смотрел на нее настороженно, проверяя, сработало ли.

— Ты знаешь, — ответила она.

— Я ничего не знаю.

Она вдруг перестала мерзнуть. Руки оставались холодными, нос саднило, но все это отодвинулось. Вера поняла, что сейчас может ударить его. Представила короткое движение, красный след на щеке, его удивление. Вместо этого спросила:

— Ты хоть один раз подумал обо мне?

Денис тяжело вздохнул, словно вопрос был нечестным.

— Вера, мне на пару надо.

Он выбросил сигарету, постоял, ожидая, что она его отпустит, и ушел без этого разрешения.

В столовой она купила компот. Пить не стала. Поставила стакан перед собой и смотрела, как на дне медленно оседает вареная слива. Через десять минут появился Денис с двумя приятелями. Теперь он никуда не спешил. Вера поднялась раньше, чем он ее заметил.

Надя вечером заметила, что Вера несколько раз переставляет один и тот же стакан. Сначала со стола на подоконник, потом обратно. Не спросила, зачем. Подвинула стул, села ближе.

— Он отказался?

Вера кивнула. Потом рассказала. Не все сразу: приходилось останавливаться на самых простых словах. Когда дошла до вопроса об отцовстве, Надя тихо выругалась. Вера выдохнула и смогла наконец посмотреть подруге в лицо.

Подруга встала, начала что-то искать в ящике. Достала нитки, пуговицу, свою куртку.

— Я утром оторвала. Сейчас выйдем, а то опять забуду.

— Куда выйдем?

— За хлебом хотя бы. У нас кончился.

Вера села рядом. Надя пришивала торопливо, узел никак не затягивался. Тогда Вера взяла иголку сама, отпорола неудачный стежок, продела нитку заново. Пальцы делали знакомое, пока голова продолжала слышать Денисово «откуда я знаю».

— Подержи вот здесь.

Надя подержала. Пуговица получилась чуть выше прежнего места, пришлось переставить. Подруга уверяла, что сойдет, Вера все равно исправила.

— Теперь можно за хлебом, — сказала, возвращая куртку.

На лестнице Надя вспомнила объявление о юридической помощи, которое видела в переходе. Не обещала, что там все решат. Только предложила узнать. Вера слушала вполуха, потом попросила повторить.

В магазин дошли уже в темноте. Купили батон, долго выбирали что-нибудь к нему и наконец взяли дешевый сыр. На обратном пути Надя замерзла, застегнулась до горла. Новая пуговица держалась.

Вера заметила эту мелочь и ощутила усталое удовлетворение. Хоть что-то за день она сделала достаточно хорошо. А завтра можно было найти объявление, записать часы и пойти туда, где ее историю хотя бы обязаны будут дослушать.

В юридическую приемную ее отвела Надя. Объявление висело в институтском переходе: помощь оказывали студенты старших курсов под присмотром преподавателя. За столом сидел худой парень в очках и перебирал папки. Вера рассказала все почти без интонации. Слово «беременность» произнесла тише остальных.

Парень не стал утешать. Спросил, не состояли ли они в браке, известны ли адрес и полное имя Дениса, сохранились ли письма. Объяснил, что после рождения ребенка можно обращаться в суд, что отказ мужчины сам по себе не закрывает такую возможность. Вера записывала. Ей нравилось, что здесь существуют названия, сроки, последовательность действий. Однако потом она спросила, сколько все это займет, и ясность закончилась.

— По-разному, — сказал парень. — Сейчас не обещаю. Но возможность у вас есть. Не теряйте документы и приходите еще.

Он дал листок с перечнем того, что стоит подготовить. Вера сложила его вчетверо. Снаружи Надя спросила:

— Ну как?

— Можно.

Это короткое слово на несколько дней вернуло ей силы.

Она написала Денису письмо. Не любовное. Сообщила, что собирается рожать, что после рождения будет добиваться установления отцовства и участия в расходах. Переписывала три раза, убирая просьбы и обиды. Отдала через знакомого старшекурсника, а потом весь вечер испытывала тошнотворное чувство, будто совершила неприличный поступок.

Через два дня Веру позвали к телефону. Дежурная по этажу крикнула фамилию так громко, что высунулись соседки.

— Девушка, вы мать Дениса беспокоите, — сказала трубка.

Вера прижала ее плотнее.

— Я ее не беспокоила.

— Меня не надо учить. Мне сын все рассказал. Вы ему угрожаете.

На заднем плане работал телевизор. Женщина говорила негромко и уверенно, и от этого Вера невольно выпрямилась, как в школьном кабинете.

— Я не угрожаю. Я прошу…

— Вы сначала со своими родителями поговорите. Они вообще знают, чем вы занимаетесь в чужом городе?

Вера не ответила. Вахтерша рядом перелистывала журнал и делала вид, что не слушает.

— Институт у вас хороший, — продолжала женщина. — Зачем себе репутацию портить? С людьми надо по-хорошему. А если начнете позорить моего сына, разговор будет другой.

После коротких гудков Вера еще держала трубку. Ей было стыдно повернуться к вахтерше. Стыдно за то, что женщина могла услышать слова «чем вы занимаетесь». Она не понимала, как отнять у чужого голоса эту власть над собой.

— Закончила? — спросила вахтерша.

— Да.

— Тогда повесь. А то линия занята.

В комнате Вера открыла тетрадь расходов. Написала стоимость билета домой. Подчеркнула. Потом набрала в автомате домашний номер. Мать ответила не сразу: наверное, вытирала руки о полотенце, прежде чем подойти.

— Мам, я на праздники приеду.

— Конечно, приезжай. Мы думали, раньше.

Обыкновенная материнская радость прорвала то, что весь день держалось само. Вера закрыла глаза и вцепилась в край телефонной полки.

— Мам, мне поговорить надо.

— Что случилось?

— Дома скажу.

Она повесила трубку и долго стояла возле автомата. В институтском переходе открывали дверь на улицу; каждый раз по полу проходила волна холода. Дома была кухня, где она знала каждый ящик. Мать, которая могла определить по ее шагам, в каком она настроении. Отец, который никогда не обещал лишнего, но умел починить все, что ломалось. Там можно будет рассказать целиком. Хотя бы там ее выслушают до конца.

Глава 5

За семейным столом

Мать открыла дверь в фартуке, повязанном наспех, поверх домашней кофты. Увидев сумку, первой взяла ее за ручку.

— Замерзла? Руки ледяные.

Вера стояла на коврике и не могла расстегнуть молнию. В прихожей пахло печеным тестом и мокрой шерстью. На крючке висела ее старая школьная куртка: мать не убрала, будто Вера все еще могла прибежать с уроков, бросить портфель и попросить есть.

— Папа где?

— В гараже. Сейчас придет. Ты проходи.

Людмила прикоснулась щекой к ее щеке. Это короткое движение почти заставило Веру рассказать сразу, у двери. Но мать уже несла сумку в комнату, спрашивала про дорогу, перечисляла, что приготовила. Вера позволила разговору двигаться без нее. Хотелось получить еще полчаса прежней жизни.

На кухне лежали ряды пельменей. Мать раскатывала очередной кружок, клала начинку, защипывала края. Вера вымыла руки и встала рядом. Пальцы помнили работу лучше, чем голова. Из ее пельменей всегда выступал один уголок, сколько бы мать ни показывала правильный способ.

— Похудела, — заметила Людмила.

— Нормальная я.

— Вы там хоть суп варите?

— Варим.

— На чем?

Вера улыбнулась. Мать тоже. Между ними лежала доска, присыпанная мукой, и несколько секунд все действительно было хорошо.

Отец пришел, громко стряхивая снег с ботинок. Спросил про зачеты, про преподавателей, про стоимость проезда. Вера отвечала подробно. Ему нравились обстоятельные ответы: сколько человек в группе, какой экзамен первый, сколько денег остается от стипендии. Когда она сказала про хорошую оценку, Павел кивнул с тем сдержанным удовлетворением, которое в детстве заменяло ей любое «молодец».

Ужинали втроем. По телевизору в комнате шла старая комедия, и за открытой дверью то и дело смеялись. Мать поставила перед Верой тарелку. От горячего мяса поднялся запах, от которого ее повело. Она незаметно отодвинулась.

— Что не ешь? — спросил отец.

— Сейчас.

Он посмотрел на нее. Вера потянулась за хлебом, уронила кусок на клеенку и вдруг поняла, что дальше откладывать нельзя.

— Мне вам сказать надо.

Мать перестала разливать чай. Крышка чайника съехала набок.

— Я беременна.

Павел медленно положил вилку. Телевизор за стеной все еще смеялся, и Вера ждала, когда кто-нибудь выключит его, потому что этот смех мешал услышать ответ.

— Что? — спросил отец.

Она повторила.

Людмила села, не сняв фартука. Несколько раз провела ладонью по клеенке, будто на ней осталась мука.

— От кого?

Вера назвала Дениса, объяснила, где он учится. Говорила ровно. Отец слушал, не перебивая, и это сначала показалось хорошим знаком.

— Жениться собирается?

— Нет.

Павел посмотрел на жену. Вера знала этот взгляд: сейчас два взрослых человека молча согласуют, насколько серьезно она провинилась.

— Я к вам приехала не замуж проситься, — сказала она. — Мне помощь нужна.

— Вот именно, что помощь, — ответил отец. — Ума хватило сделать, теперь помощь.

— Паша, — тихо сказала мать.

Он поднял руку, не глядя на нее.

— Я ее учиться отправлял. Мы с тобой на чем экономили? У меня сапоги третью зиму текут, я молчу. Потому что дочь поступила. А дочь чем занимается?

Вера сидела, прижав колени друг к другу. Ей хотелось сказать, что хорошая оценка никуда не исчезла. Что она все еще учится, решает задачи, встает утром на первую пару. Но это звучало бы сейчас почти смешно.

— Я не нарочно, — сказала она.

Отец резко отодвинул стул.

— А кто нарочно? Нарочно-то никто. А живут потом родители.

Мать начала задавать вопросы о сроке, о враче, о том, что можно сделать. Каждый вопрос был понятен сам по себе. Вместе они оставляли Вере все меньше места. Людмила говорила тихо, почти ласково, и от этой ласковости становилось особенно холодно.

— Ты совсем молоденькая. Не понимаешь, что это такое. Мы подумаем. Деньги найдем.

— Я хочу родить.

Мать закрыла глаза.

Павел прошелся до двери и обратно. Под ногой скрипнула знакомая доска; в детстве Вера старалась перепрыгивать ее, когда ночью шла за водой.

— А жить где будешь?

— Пока в общежитии.

— С ребенком?

— Не знаю еще. Узнаю.

— Все не знает. Зато рожать знает.

Она посмотрела на мать. Людмила глядела в тарелку.

— Я думала, вы поможете хотя бы сначала.

Отец перестал ходить.

— Ты сама решила — сама и живи. В этот дом с таким не надо.

Сначала Вера не поняла. Дом стоял вокруг нее: подоконник с облупившейся краской, чайная ложка с отогнутым краем, ее чашка с лисой. Как можно было не надо в то место, где все эти вещи знали ее руки?

— Паша, ну не так, — сказала мать.

Вера ждала, что за этим последует другое решение. Людмила подняла голову.

— Ты должна понять нас тоже. Люди же… Я в школе работаю. Он всю жизнь здесь. Ты приедешь, а нам тут жить.

Вера вытерла ладони о брюки. Они были влажными. Она сказала:

— Поняла.

Это было неправдой. Ни одного из двух человек напротив она сейчас не понимала.

Со стола убирали молча. Вера подняла тарелки, понесла к раковине. Мать не остановила. Только отодвинула нож, который лежал лезвием к проходу, и стала складывать оставшуюся еду.

Вода сначала шла холодная. Вера держала руки под струей, пока не стало теплее, выдавила на губку слишком много средства. На стекле над раковиной темнела наклейка, прилепленная ею еще в школе. Мать несколько лет обещала отмыть следы, потом привыкла.

В комнате отец включил телевизор тише. Оттуда донеслись новости, затем короткий смех. Вера вдруг вспомнила, как в детстве получила двойку и тоже ждала, когда голос диктора закончится, чтобы признаться. Тогда отец сердился, заставил переписать работу, потом принес чай и долго стоял рядом, проверяя решение. Он умел вернуться после гнева. Она все еще ждала этого движения.

Людмила поставила возле раковины чашку. Вера взяла. На дне остался чайный лист, который никак не смывался, она вытерла пальцем.

— Я сама дальше, — сказала мать.

Вера не отдала губку.

— Уже почти.

Они оказались слишком близко, плечом к плечу. В обычный день мать попросила бы подвинуться и легонько толкнула бедром. Сейчас обе стояли неподвижно, как люди в чужой тесной кухне.

Вера посмотрела на мокрые руки Людмилы. Очень хотелось положить свою ладонь поверх, не спрашивать ничего сложного, просто дождаться, чтобы та повернулась. Но после каждого мысленного движения возникал страх нового отказа. Она сполоснула последнюю чашку, поставила сушиться вверх дном.

Мать дала полотенце.

— Ты иди.

Вера вытерла руки тщательно, каждый палец отдельно. Потом повесила полотенце на знакомый крючок. В комнате ее ждали сумка, старый письменный стол и несколько школьных книг. Дверь закрывать не стала: так оставалась возможность услышать, если кто-нибудь все-таки позовет обратно.

Ночью спала в своей комнате. Мать принесла чистое белье, хотя постель и так была чистая, и долго заправляла подушку. Вера лежала лицом к стене. За стеной родители говорили вполголоса; слов почти не было слышно, только низкий отцовский голос и более тонкий материнский. Вера вспомнила, как болела в девятом классе, как мать сидела здесь же, на краю кровати, и читала вслух состав лекарства, потому что молчать ей было страшно.

— Мам, — сказала она, когда Людмила уже направилась к двери.

Та остановилась.

Вера хотела спросить: если я останусь такая, ты все равно моя мама? Но вопрос вышел бы слишком большим, а ответа она уже боялась.

— Выключи в коридоре. Свет мешает.

— Хорошо.

Утром отец ушел раньше обычного. Вера слышала, как он открыл калитку, потом вернулся за чем-то и опять вышел. Можно было встать, догнать, сказать, что боится. Она не встала.

Мать приготовила завтрак. Спросила, на каком автобусе Вера поедет. Сложила ей хлеб, сыр, два яйца, завернув каждое отдельно. Двигалась так, будто провожала после обычных выходных. Вера сама натянула сумку на плечо.

У двери мать наконец обняла ее. Вера на секунду прижалась, и внутри с болью шевельнулась надежда. Сейчас Людмила скажет: оставайся, потом разберемся. Но мать только поправила ремень сумки.

— Ты береги себя.

Павел стоял во дворе возле гаража. Увидел ее, отвернулся к открытой дверце. Вера прошла мимо. У калитки задержалась, делая вид, что поправляет ботинок. Отец не позвал.

Деньги она нашла в автобусе. Полезла за платком, а там лежали купюры, сложенные в знакомый материнский прямоугольник. Вера достала их и долго держала на коленях. Хотела разозлиться, выбросить, вернуть немедленно. Потом пересчитала, потому что ей нужно было знать, на сколько хватит.

От этого стало так стыдно, что она повернулась к стеклу и закрыла лицо ладонью. За окном отступали низкие дома, заборы, родная остановка. Автобус подпрыгнул на яме. Вера прижала вторую руку к животу и впервые подумала, что возвращаться теперь действительно некуда.

Глава 6

Место, которое придется оставить

После праздников Вера долго не разбирала сумку до конца. Грязную одежду переложила в пакет, продукты убрала, а остальные вещи оставила как есть. Сумка стояла под кроватью и мешала выдвигать ящик. Надя дважды об нее споткнулась, но ни разу не попросила убрать.

В институте начались зачеты. Вера сдавала почти все с первого раза. Знакомые строки учебника еще слушались ее: можно было прочесть, выписать, запомнить, получить результат. На экзамене по математике преподаватель полистал работу и сказал:

— Вам бы дальше этим заниматься.

Вера поблагодарила и вышла в коридор. За дверью сидели студенты, повторявшие формулы по затертым листкам. Она прошла мимо них с пятеркой в зачетке и ощущением, что только что получила билет на поезд, которым не сможет воспользоваться.

В феврале начала искать подработку. Переписывала номера с объявлений у рынка. В одном месте требовалось раскладывать по конвертам рекламные листовки, но сначала купить материалы. В другом хозяйка долго объясняла, как важно быть порядочной, потом предложила работать до полуночи, если покупателей много. Вера вышла, не дослушав. В третьем брали мыть полы по вечерам. Она попробовала два раза и после второй смены долго сидела на лестнице, ожидая, когда пройдет слабость.

— Ты врачу сказала? — спросила Надя.

— Что я полы мыла?

— Что тебе плохо.

Вера пожала плечами. На приемах она старалась выглядеть благополучнее, чем была. Чистый воротник, сложенные по порядку бумаги, спокойные ответы. Ей казалось, если врач увидит в ней неумелую испуганную девочку, непременно спросит, как же она будет растить ребенка. Но на следующем приеме она все-таки рассказала про слабость.

Живот сначала выдавал только тесный пояс. Она перешила пуговицу на брюках, потом перестала застегивать пальто на нижнюю. В общежитии уже знали. Кто-то спрашивал прямо, кто-то делал вид, что не замечает. Девушка с соседнего потока принесла большое платье сестры и объяснила, как его можно ушить после родов. Вера поблагодарила слишком горячо; девушка смутилась, словно подарила больше, чем собиралась.

Однажды перед семинаром две однокурсницы разговаривали у окна. Вера услышала свою фамилию и замедлила шаг.

— Отличница называется. Такая правильная была.

— Они самые и есть.

Вера прошла к своей парте. Говорившая посмотрела на нее с легким вызовом: ну и что? Преподаватель, вошедший следом, все слышал или мог слышать. Он раскрыл журнал и начал занятие. Это равнодушное движение почему-то ранило сильнее слов.

Через полчаса Вера ответила у доски. Сделала ошибку, которой никогда раньше не делала, и одна из девушек тихо засмеялась. Вера исправила, села. Под столом у нее дрожали ноги.

— Дуры, — шепнула Надя.

— Я знаю.

— Тогда не слушай.

Вера знала и это. Только услышанное невозможно было вернуть тем, кто произнес.

Весной она пошла в деканат. Женщина за столом внимательно посмотрела на ее справки, объяснила порядок академического отпуска. Говорила деловито, без удивления. Вера спросила про общежитие, про проживание после рождения, про возможность ходить на часть занятий. Ответы были отдельные, каждый требовал еще одного кабинета и еще одного разговора.

— Восстановиться потом можно, — сказала женщина. — Смотрите по обстоятельствам. Главное, документы не теряйте.

Вера вышла, прижимая папку к груди. Место для нее сохранялось. Она могла вернуться на лекции — если кто-нибудь останется с ребенком. Могла готовиться к экзаменам — если найдет, чем платить за комнату. На эти вопросы не ответили ни в одном кабинете.

Надя предложила первое время помогать. Вера кивнула и на несколько часов позволила себе представить, что все решено. Потом Надя уехала домой из-за болезни матери и вернулась измученная, с красными глазами. Вера слушала ее рассказ о больнице, о младшем брате, который ничего не мог найти в холодильнике. Уже собралась спросить, когда подруга снова уедет, но увидела, как Надя трет глаза, и поставила чайник.