Путь Любовницы

Артем Савенков

Путь Любовницы

Артем Савенков

Путь любовницы

Роман

Часть первая

Когда некому позвонить

1999–2000

Глава 1

Сентябрь

Отец проверил ручку сумки в третий раз. Поднял, чуть потряс, поставил на скамью. Вера знала: ручка выдержит. Павел сам прошил ее сапожной нитью, той самой, которой когда-то чинил Верин школьный ранец. Она не стала его останавливать: до поезда оставалось пять минут, а больше поправить было нечего.

— На станциях не выходи, — сказал он. — Даже если долго стоят.

— Пап, здесь два часа ехать.

— Я что сказал?

Мать потянулась поправить воротник ее куртки, хотя сентябрьское утро было теплым. Вера терпеливо наклонила голову. От материнских пальцев пахло кремом и луком: котлеты жарили до полуночи, складывали в эмалированный судок, потом перекладывали в другой, потому что первый оказался слишком тяжелым.

— Как приедешь, найди телефон, — сказала Людмила. — С вокзала сразу не надо. Доберись, устройся.

— Так сразу или потом?

Мать улыбнулась, но губы остались напряженными.

На соседней скамье мальчик в черной кожаной куртке ел пирожок, держа его вместе с газетой. Ему никто не давал наставлений. Вера ему позавидовала и тут же подумала, что он, наверное, совсем один. Лучше уж пусть поправляют воротник.

Электричка подошла с металлическим вздохом. Отец внес сумку в вагон, нашел место у окна и положил ее на пол. На полку не поставил: вдруг Вера сама не снимет. Постоял над ней, загораживая проход.

— Деньги в одном месте не держи.

Она кивнула. Сто рублей лежали в кошельке, еще пятьдесят мать зашила во внутренний карман. Вера обнаружила их утром, когда пыталась убрать туда расческу, и сделала вид, что ничего не заметила.

— Ладно, — сказал отец. — Учись.

Он погладил ее по голове так неловко, словно она уже стала для этого слишком взрослой, но другого движения пока не нашлось. Вышел. Мать обняла крепко, задержалась у самого уха:

— Ты там кушай нормально.

Вера хотела ответить что-нибудь веселое, но вдруг почувствовала, что, если откроет рот, заплачет. Обидно было плакать именно сейчас. Всю весну она ждала поступления, весь август считала дни до отъезда; дома ей казалось, что взрослая жизнь начинается за пределами родительской кухни. Теперь за стеклом стояли двое людей, которые останутся на этой платформе, а она уедет.

Отец убрал руку в карман. Мать все еще махала, когда поезд тронулся. Вера подняла ладонь и держала ее у стекла до тех пор, пока родители не смешались с маленькими фигурами у станционного здания.

На перегоне она развернула судок. Есть не хотелось. Хотелось сохранить запах дома хотя бы до обеда.

Волжанск встретил ее гулом незнакомых голосов. Гремела трамвайная стрелка, кто-то торговался у ларька, диспетчер объявляла пригородные рейсы. Перед вокзалом продавали цветы в пластиковых ведрах; женщины двигали их вслед за тенью, чтобы листья не повяли. Вера переписала номер нужного автобуса на ладонь и дважды уточнила дорогу, стесняясь, что второй человек может услышать первый вопрос.

Общежитие стояло за институтским корпусом, среди тополей с белыми, облупившимися стволами. На двери висело объявление о дежурстве по этажам. Под ним кто-то дописал: «Мальчикам тоже». Вахтерша, женщина с высокой прической и усталыми красными веками, долго рассматривала Верин паспорт.

— Восемнадцать уже есть?

— В июне было.

— Тут некоторые приезжают, а потом мама звонит и говорит: у нее ребенок. У меня тут не детский сад.

Вера не поняла, что следует ответить. Пообещать не быть ребенком?

Ей выдали ключ с алюминиевым номерком и объяснили, где расписаться за постельное белье. Поднимаясь, она задевала сумкой каждую вторую ступеньку. Пальцы начали неметь, но остановиться посреди лестницы почему-то казалось стыдным.

Дверь двести четырнадцатой была открыта. Девушка в майке, сидевшая на подоконнике, ела яблоко. Увидев Веру, спрыгнула и взяла сумку с такой решительностью, словно ее назначили встречающей заранее.

— Ты на какую кровать хочешь? Я уже заняла, но могу изобразить демократию.

— Мне все равно.

— Вот так и отнимают у людей лучшее. Надя.

— Вера.

— На экономический?

Она кивнула.

— Значит, вместе будем деньги считать. Чужие пока.

У Нади на кровати лежало покрывало с оленями, а на столе стояли три разномастные кружки. Третья соседка еще не приехала. Вера выбрала кровать ближе к двери. Окно ей нравилось больше, но место у окна всегда казалось предназначенным для кого-то более уверенного.

Пока она распаковывалась, Надя успела узнать, откуда Вера, чем занимаются родители и сколько котлет помещается в таком судке.

— Папа на железной дороге, мастер. Мама в школе секретарем.

— Значит, с дисциплиной у тебя все хорошо.

— Смотря у кого спросить.

Надя засмеялась. Вера тоже улыбнулась и наконец сняла сумку с колен.

Вечером они ели котлеты на хлебе. Электроплитка была запрещена, поэтому соседки с третьего этажа принесли кипяток в кастрюле, а потом забрали две котлеты за доставку. На кухне спорили о цене масла; в душевой никак не закрывалась кабинка. Вера мылась, придерживая дверь локтем, и представляла, как мать возмутилась бы такой жизнью. Ей самой все нравилось. Даже необходимость прятать мыло в собственную коробочку казалась частью свободы.

Перед сном она подписала тетради. Фамилию выводила медленно: Мельникова Вера Павловна. Написанная на новой обложке, она выглядела серьезнее, чем в школьном дневнике. Вера сложила тетради по размеру и положила сверху расписание.

Надя погасила верхний свет.

— Лампу можешь оставить. Мне не мешает.

Дома в это время отец уже прошел бы по коридору и спросил, сколько можно жечь электричество. Здесь Вера могла сидеть сколько захочет. Она посидела еще десять минут, хотя делать больше было нечего.

Утром аудитория оказалась больше, чем Вера представляла. Ряды поднимались к последней двери, возле кафедры стояла высокая доска на колесах. Студенты садились ближе к знакомым. Она нашла место рядом с Надей, выложила ручку, вторую оставила в пенале на случай, если первая перестанет писать.

Преподаватель начал без торжественной речи. Написал несколько слов, обернулся, спросил, что они понимают под одним из них. Сначала отвечали самые уверенные, затем заговорила девушка из первого ряда. Вера слушала и удивлялась: здесь можно было спорить со взрослым человеком, если объясняешь, почему думаешь иначе.

Она подняла руку не сразу. Сначала проверила ответ в голове, потом еще раз. Когда заговорила, голос прозвучал выше, чем хотелось. Преподаватель переспросил. Вера повторила, привела пример, который придумала по дороге из дома. Он кивнул, добавил к записи несколько слов.

Надя незаметно толкнула ее локтем. На своем листке нарисовала маленький флажок. Вера едва не засмеялась посреди объяснения.

После пары не спешила складывать вещи. Хотелось запомнить доску, шум закрывающихся тетрадей, чужую сумку, загораживавшую проход. Еще весной все это было условным будущим: поступлю, уеду, начну. Теперь она сидела на настоящем жестком стуле, рука устала писать, за окном тополь касался стекла.

В коридоре остановилась у стенда с объявлениями. Нужны были старосты, участники каких-то кружков, люди, готовые помогать с праздником. Вера читала все подряд; даже переписала время собрания кружка, хотя еще не решила, пойдет ли.

Надя спросила, пойдут ли они есть. Вера кивнула, все еще глядя на стенд. Перед столовой увидела в стекле собственное отражение: волосы выбились, воротник стоял криво. Поправлять не стала. После первого ответа у большой доски казалось, что целый день идет немного легче, и портить это ощущение вниманием к воротнику было жалко.

На следующий день после занятий она пошла к Волге. Не по самой короткой дороге: свернула на улицу, где над окнами старого дома еще держались лепные раковины. В первом этаже темнела витрина. На ржавых кронштейнах висела половина вывески: «Гостини…».

Вера остановилась. За грязным стеклом виднелся стул, перевернутый сиденьем к стене, и светлый прямоугольник на обоях — там прежде что-то висело. Наверное, часы. Она представила маленькую стойку, чайник за занавеской, чистые полотенца. У людей, приезжающих в незнакомый город, должно быть место, где им объяснят, куда идти и где поесть. Не огромный отель с золотыми дверями. Несколько комнат, чтобы каждого узнавать по имени.

На набережной было ветрено. Вера убрала волосы за уши и села на низкую каменную ограду. Вода шла медленно, с короткой рябью. На другом берегу что-то строили: издалека кран казался тонкой булавкой, которой прикололи к небу серую ткань.

Она достала расписание. Посмотрела на слова «экономическая теория», «математический анализ», «история». Пока все умещалось на одном листе. Нужно было просто приходить на занятия, учить, сдавать. Эта ясность успокаивала.

Когда Вера вернулась, Надя стояла у зеркала и пыталась подкрасить ресницы, не открывая рта.

— У Ленки в конце октября день рождения. Пойдешь?

— Я ее не знаю.

— Так познакомишься. Ты же не только на анализ приехала.

Вера положила расписание на стол, аккуратно разгладила угол.

— Наверное, пойду.

Надя одобрительно кивнула и снова повернулась к зеркалу. Вера открыла тетрадь. За стеной кто-то смеялся, в окне отражалась ее лампа, а впереди оставался целый учебный год.

Глава 2

Вечер, который ничего не обещал

К концу октября Вера перестала считать этажи института. Нужная аудитория находилась сама: на втором повороте налево пахло краской, перед кафедрой стоял расшатанный шкаф, у окна всегда курил один и тот же молодой преподаватель. Город понемногу складывался из узнаваемых мест. Булочная с дешевыми вчерашними слойками. Автомат, из которого было слышно мать, если она говорила громко. Лестница к реке, где после дождя скользили листья.

Однажды в воскресенье они с Надей дошли до центра пешком, чтобы не тратиться на проезд. Собирались только посмотреть витрины, но возле книжного лотка задержались надолго. Вера нашла старый сборник задач, раскрыла наугад, начала читать стоя. Продавец сказал, что за чтение денег не берет, если не перекрывают проход.

Надя перелистывала журнал с выкройками. Уверяла, что сможет сшить себе прекрасное пальто, если кто-нибудь одолжит машинку, ткань и умение. Вера засмеялась. Продавец тоже, не поднимая головы, и сделал им небольшую скидку на сборник.

Обратно несли покупку по очереди. Книга была тяжелая, обложка отставала. У киоска купили один пирожок на двоих: деньги берегли на вечер. Надиная половина оказалась с большей частью начинки, и она торжественно предложила произвести перерасчет.

Вера смотрела на подругу и чувствовала, как легко теперь бывает провести целый день без подробного отчета. Дома мать непременно спросила бы, куда ходили, с кем, почему так поздно. Здесь можно было случайно свернуть, задержаться, вернуться с книгой, которую никто не собирался покупать утром.

Она потом все равно рассказала матери по телефону. Не потому, что требовалось разрешение, а потому, что хотелось услышать знакомое «нашла на что потратить». Людмила так и сказала, но без недовольства. Спросила, тепло ли в комнате, и велела не экономить на обеде.

Вера положила трубку и еще немного постояла возле автомата. Вечером она могла пойти куда угодно, а в воскресенье снова позвонить и рассказать матери, где была.

Перед днем рождения она снова открывала купленный сборник. На полях прежний владелец ставил крошечные вопросительные знаки. Несколько задач они с Надей решили вместе. Вера обвела ответы карандашом, представив, как когда-нибудь даст книгу другому первокурснику и сможет объяснить то, над чем сама сегодня просидела до полуночи.

На семинаре Вера объяснила задачу так уверенно, что преподаватель попросил остальных переписать решение с ее доски. Она села, чувствуя приятное тепло в щеках. Надя толкнула ее коленом.

— Отличница. Пойдем сегодня развращаться.

— Мы на день рождения идем.

— Я и говорю.

В общежитии Вера долго гладила блузку через влажную наволочку. Утюг был один на несколько комнат, шнур отходил, и приходилось держать его под определенным углом. Надя предложила свою черную кофточку. Вера примерила и сразу сняла: в зеркале получилась девушка, которая старается выглядеть чужой.

— Ладно, — сказала Надя. — Иди в своей. Она у тебя приличная, как справка из поликлиники.

Вера рассмеялась, но на лестнице все-таки расстегнула верхнюю пуговицу.

День рождения праздновали у Ленкиного двоюродного брата, снимавшего двухкомнатную квартиру возле трамвайного кольца. Хозяин открыл в носках и с мокрыми руками. На кухне пахло жареной картошкой, в комнате кто-то пытался подключить магнитофон. На диване сидели незнакомые парни. Вера сразу пожалела, что пришла: они разговаривали легко, обращались друг к другу сокращенными именами, знали общие истории. Ей досталось место на табурете у шкафа.

Она подарила Ленке коробку конфет, выбранную вместе с Надей. Коробку тут же унесли на кухню, и оказалось, что больше Вера здесь ничем не занята. Она держала пустой стакан, боялась поставить его не туда и отвечала слишком подробно на простые вопросы.

— На каком учишься? — спросил парень в сером свитере.

— На первом. Экономический факультет, управление…

— Да я не анкету заполняю.

Он улыбнулся без злости. Вера все равно смутилась.

— Денис, — сказал он. — Я на третьем. Уже почти старик.

— А ведешь себя?

— Как первокурсник. Это проблема.

Она рассмеялась. Денис сел рядом на край подоконника. Он был не самым красивым в комнате, но умел смотреть на человека так, словно ждал именно его ответа. У него на костяшке пальца белел маленький шрам. Вера заметила его, когда он открыл бутылку, и почему-то запомнила.

Потом было шумнее. Кто-то опрокинул салат, с кухни принесли нож, чтобы поддеть застрявшую кассету, хозяйский кот вытащил из пакета кусок колбасы. Надя спорила с высоким мальчиком о том, стоит ли вообще заканчивать институт, если все равно придется торговать на рынке. Денис слушал, улыбаясь.

— Ты тоже гостиницу откроешь? — спросил он Веру.

— Кто тебе сказал?

— Ты. Минут пятнадцать назад.

Она поняла, что действительно рассказывала. Он не просто дождался очереди говорить, а услышал.

— Не знаю, открою ли. Мне нравится, когда человек приезжает и ему спокойно.

— Со мной спокойно, — сказал Денис.

— Очень сомнительное заявление.

Он поднял руки, сдаваясь. Вера выпила вина. Оно было сладким и теплым, оставляло на языке густой привкус. От второго стакана ей стало легче смеяться. Когда включили медленную музыку, Денис протянул руку, и она взяла ее без обычной паузы, за которую успевала придумать отказ.

Его ладонь оказалась сухой и теплой. Танцевать в тесной комнате приходилось маленькими шагами, огибая чужие ноги и табурет. Вера чувствовала, как блузка цепляется за его свитер. Ей нравилось, что он немного выше, что можно смотреть ему в плечо, когда не знаешь, куда деть взгляд.

— Ты все время думаешь, — сказал он.

— Это недостаток?

— Иногда мешает.

— Тебе?

Денис рассмеялся и наклонился ближе. Она почувствовала запах табака, мыла и шерсти. Поцелуй вышел неловким: кто-то толкнул их локтем, Вера задела зубами его губу. Он шепнул что-то смешное, и неловкость исчезла. Осталось желание, от которого она раньше привычно отворачивалась, чтобы не выглядеть глупой.

Позднее Надя нашла ее в коридоре.

— Мы с Лешкой вниз выйдем. Ты?

— Я пока здесь.

Надя посмотрела на Дениса, потом на нее. Не осуждающе, внимательно.

— Ты точно нормально?

— Да.

— Если что, позови.

Вера кивнула. Надя ушла вниз, из комнаты снова донеслась музыка. Денис спросил, останется ли она, и не притянул к себе, пока не услышал ответ. Вера сама взяла его за руку. От вина шумело в голове, но ей хотелось именно этого — остаться с ним.

Потом, вспоминая этот вечер, она часто пыталась добавить к нему большую любовь. Так было бы легче объяснить самой себе. Но тогда ей просто нравился Денис. Нравилось, как он слушает, как касается ее волос. Она сама поцеловала его второй раз, уже не смеясь и не отворачиваясь.

Утром за стеной гремела посуда. Кто-то кашлял на кухне. Вера открыла глаза и некоторое время не могла понять, откуда на потолке коричневое пятно, которого дома не было. Денис спал, отвернувшись. Его рука лежала на смятой простыне, и белый шрам на пальце выглядел совсем детским.

Вера осторожно встала. На полу лежала ее блузка. Одной сережки не оказалось. Она присела, заглянула под кровать, нашла чужой носок, карандаш и металлическую крышку. Сережка блеснула у самой ножки. Пока Вера доставала ее, дверная ручка задвигалась. Она поспешно выпрямилась.

— Занято, — сказал проснувшийся Денис.

За дверью засмеялись.

— Да я помню, помню.

Вера почувствовала, как лицо начинает гореть. Денис потянулся, спросил, который час, и выглядел человеком, у которого началось обычное воскресенье.

— Ты чего такая серьезная?

— Нормальная.

— Чай будешь?

Она хотела. И одновременно хотела поскорее уйти, пока никто не посмотрел на нее слишком понимающим взглядом. В ванной был незнакомый кран: вода сначала обожгла, потом стала ледяной. Вера долго расчесывала волосы пальцами. На шее виднелось розовое пятно, которое блузка не закрывала.

На кухне Денис дал ей кружку с отколотой ручкой и хлеб с сыром. Разговаривал легко, по-дружески. Спросил, какие у нее занятия в понедельник. Она ответила и замолчала, ожидая, что теперь он скажет что-нибудь о них. Денис потянулся за хлебом.

— Телефон в общежитии есть? — спросил он.

Она написала номер на обороте старого чека, добавила номер комнаты. Цифры выводила слишком аккуратно.

— Позвоню, — сказал Денис и сунул чек в карман.

Он проводил ее до лестницы, поцеловал быстро, словно они давно так прощались. Дверь закрылась. Вера остановилась этажом ниже и проверила сережку: застежка держалась.

Снаружи было холодно. Ночью прошел дождь, у бордюра лежали тяжелые листья. Она дошла до остановки пешком, хотя могла сесть у самого дома. Хотелось побыть одной, привести мысли в порядок, но они не складывались в привычные правильные строки.

В общежитии Надя спала поверх одеяла. Одна туфля стояла у кровати, вторая исчезла. Вера тихо сняла куртку, нашла туфлю под столом и поставила рядом с первой.

— Нормально? — спросила Надя, не открывая глаз.

— Нормально.

— Точно?

Вера села на свою кровать.

— Не знаю пока.

Надя приподняла край одеяла.

— Иди сюда. Там холодно.

Они лежали рядом, каждая на своей половине узкой кровати. Вера смотрела на срезанные ножницами концы Надиной челки и думала, что Денис непременно позвонит. Он ведь сам попросил номер. Это что-нибудь да значит.

Глава 3

Две полоски

Сначала Вера считала дни машинально, как мелкие расходы. Два дня можно было не замечать. Четыре объяснить бессонной подготовкой. На шестой она вырвала листок из тетради, выписала числа и долго рассматривала получившийся столбик, словно ошибка пряталась в сложении.

Денис позвонил после вечеринки дважды. В первый раз она ждала у вахты, пока дежурная разыскивала ее по этажу. Во второй они поговорили минуты три: у него были какие-то дела. Потом он заходил в институтскую столовую, махал издалека, однажды сел рядом и взял с ее тарелки кусочек хлеба. Этот простой жест Вера приняла за близость. Надя ничего не сказала, только попросила передать соль.

О задержке Вера сначала не говорила никому. Ее пугало само произнесенное слово. Пока она молчала, сохранялись десятки объяснений: погода, перемена питания, переезд, усталость. Стоило сообщить Наде — и все объяснения пришлось бы проверить.

Тест она купила в аптеке возле вокзала, куда никто из институтских не ходил. В очереди перед ней мужчина подробно выяснял, какое средство поможет от простуды и чтобы недорого. Вера смотрела на полку с детским кремом. Когда подошла ее очередь, сказала так тихо, что аптекарша попросила повторить. Вера повторила. Женщина без всякого выражения положила коробочку на прилавок и назвала цену.

Удивительно было, что за вещь, способную изменить жизнь, полагалось заплатить и получить сдачу.

В общежитии она дождалась, когда коридор опустеет. Зашла в дальнюю кабинку, на двери которой не было крючка. Пришлось придерживать ее коленом. За стеной капала вода. Кто-то в соседней раковине стирал колготки, и от порошка щипало в носу.

Одну полоску Вера увидела сразу. Вторую сначала приняла за тень. Поднесла ближе к лампочке, отодвинула. Полоска не исчезала. На упаковке было написано, сколько ждать, но время вдруг перестало ощущаться. Она считала про себя, теряла счет и начинала снова.

В коридоре засмеялись. Девчонки обсуждали преподавателя, который пришел в разных носках. Вера знала его: на прошлой неделе он хвалил ее решение. Это происходило в той же жизни. Она еще могла выйти и рассказать, как он однажды забыл собственную фамилию, представляясь группе. Только нужно было куда-то деть маленькую белую полоску в руке.

Она завернула тест в туалетную бумагу и положила обратно в коробку. Выбросить не смогла. Казалось, потом понадобится убедиться, что она ничего не придумала.

Надя встретила ее вопросом:

— Ты где была? Тебя искали.

Вера потянулась к молнии на груди, хотя куртка уже висела на крючке. Постояла у стула с пустыми руками.

— Надь.

Подруга повернулась. И сразу перестала жевать.

— Что?

Вера показала коробку. Надя посмотрела на нее, затем на закрытую дверь.

— Садись.

Они сели на разные кровати. Между ними оставался стол, на котором лежали две раскрытые тетради и апельсиновая кожура. Вера вдруг подумала, что тетради надо убрать: они могут испачкаться. Эта мысль была такой обыкновенной, что захотелось за нее удержаться.

— Может, ошибается, — сказала она.

— Может. Надо к врачу.

— А если не ошибается?

Надя потерла лоб. Ей было столько же лет, и Вера впервые с испугом поняла: подруга тоже не знает ответа. Обычно Надя говорила так, словно устройство мира давно ей объяснили отдельно от остальных.

— Тогда будем думать дальше. Сейчас надо узнать точно.

На прием они записывались вместе. В регистратуре спросили документы, адрес, последний раз — когда. Вера ответила неправильно, поправилась и возненавидела себя за то, что путается в простых вопросах. Надя ждала в коридоре, читая объявление про вакцинацию, к которой не имела отношения.

Врач говорила спокойно. Уточняла, слушала, писала. Вера следила за движением ручки. Ей хотелось, чтобы женщина хотя бы удивилась: тогда можно было бы убедиться, что произошло нечто исключительное и от него существуют исключительные способы спасения. Но для врача это был рабочий день. Она объяснила, что требуется обследование, предложила подумать о дальнейших решениях и спросила, есть ли рядом человек, на которого Вера может опереться.

— Есть, — ответила Вера.

Имя человека не уточнила.

Когда вышла, Надя сложила прочитанный вдоль и поперек журнал.

— Ну?

Вера кивнула.

Они пошли пешком. Ветер загонял под воротник мелкий снег, смешанный с дождем. У ларька мужчина разгружал ящики с мандаринами. Один плод выпал и покатился к дороге. Вера машинально остановила его ногой, подняла, протянула мужчине.

— Спасибо, девушка.

Он сказал это так же, как сказал бы вчера, и снова нагнулся к ящикам. Вера убрала липкую от мандарина ладонь в карман.

До общежития оставалось немного, когда Вера попросила зайти в магазин. Не было ни списка, ни нужной покупки; просто хотелось пройти между полок, где от нее требовался выбор понятного размера. Надя взяла корзину и пошла рядом.

У молочного отдела Вера долго сравнивала цены. Потом положила обратно обе упаковки, потому что не могла вспомнить, есть ли у них место на общей полке холодильника. Надя взяла одну, напомнила, что утром сама выкинула пустую.

Они купили хлеб, чай, яблоки. У кассы перед ними стояла женщина с девочкой в красной шапке. Ребенок просил что-то с нижней полки, мать отвечала устало. Девочка начала плакать, потом неожиданно согласилась подержать чек и успокоилась.

Вера смотрела, как маленькая рука разглаживает длинную белую бумагу. До этого ребенок представлялся ей либо совсем младенцем, либо уже человеком, которому можно рассказать, что случилось. Между этими двумя образами лежало огромное неизвестное время. Придется знать, когда он голоден, что ему страшно, зачем нужен чек. И каждый день приносить домой покупки, даже если сама не хочешь никого видеть.