Ясновидящая Варвара. Книга 1

Варя мягко улыбнулась — так, как улыбалась всегда, когда человек приходил с настоящей бедой, а не из праздного любопытства.

Коля понял все без слов. Он наклонился к Иришке:

— Пойдем-ка в сад. Я тебе одну интересную игру покажу.

И, подумав, добавил:

— Давай и дядю Васю с тетей Женей позовем!

Иришка радостно закивала, ухватила его за руку, и вскоре из сада уже доносились голоса и смех.

Во дворе стало тихо. Варя и незнакомка остались вдвоем.

Женщина долго не могла совладать с собой: то сжимала пальцы, то расправляла носовой платок, то смотрела в землю. Наконец выдохнула, будто решилась прыгнуть в холодную воду:

— Меня зовут Алевтина Романовна.

Она помолчала, собираясь с духом.

— Четыре года назад моя дочка вышла замуж… И уехала с мужем к нему на родину…

Голос дрогнул, Алевтина Романовна осеклась, прижала ладонь к груди и замолчала, глядя куда-то мимо Вари.

Варя не торопила, не задавала вопросов. Она уже знала все необходимое — не словами, не разумом, а тем тихим, внутренним знанием, которое приходило само, если дать ему место.

Она просто сидела рядом и ждала, когда женщина сможет говорить дальше.

Алевтина Романовна заговорила почти шепотом: слезы душили ее.

— Писала Рая, — женщина запнулась, — редко, но все же писала. Не приезжала ни разу, это да… все говорила — некогда… малыш ведь у нее, мой внук. Я хотела сама, но Рая сказала — не надо. Я не обижалась, лишь бы жива была, лишь бы здорова. И мой внук… Гиви.

Она сглотнула.

— Но вот уже полгода — ни письма, ни открытки. Такого никогда не было. Хоть раз в месяц, да напишет. А тут — тишина.

Алевтина сжала платок так, что побелели пальцы.

— Я сначала себя уговаривала. Думаю: может, закрутилась, может, болеет. А потом сердце… — она прижала ладонь к груди. — Сердце не на месте стало.

Ненадолго замолчала, собираясь с силами, и продолжила:

— Есть у меня подруга в Краснодаре. Мы с ней еще с молодости дружим, она нашенская, кузнецовская, туда замуж вышла. Переписываемся. Так я ей написала… — голос снова дрогнул. — Попросила: съезди в Новороссийск, зайди к Раечке. Просто посмотри, все ли в порядке, привет передай. Почему не пишет?

Алевтина Романовна не выдержала — слезы потекли ручьем.

— Я ведь ночами не сплю, Варенька… Чувствую — беда там. Чувствую, а сделать ничего не могу.

Варя положила ладонь ей на руку — не утешая словами, а просто давая понять: она здесь, она рядом, и эта беда уже не на одну нее. Алевтина долго молчала, будто решалась — говорить или так и унести все обратно в себе. Потом все-таки выдохнула:

— Их дома… дома больше нет.

Слова дались ей с трудом.

— Одни руины. Так подруга написала. Дом признали аварийным, людей выселили. В один день. Куда — никто толком не знает. Соседи разъехались кто куда. Кто в общежитие, кто к родне, кого вообще по разным концам раскидало.

Она покачала головой, будто не веря до конца.

— Спрашивала Надя моя, узнавала… Везде одно и то же: «Не знаем».

Алевтина подняла на Варю заплаканные глаза.

— Понимаете… Раечка моя как сквозь землю провалилась.

Она судорожно вздохнула и почти прошептала:

— Варя… вы только скажите… мне туда ехать? Самой искать? Где? Я кроме Кузнецово, Горловки и райцентра нигде никогда не была. Мужа нет, одна я ее растила. Или… — голос сорвался, — или уже поздно?

Варя смотрела на нее внимательно и спокойно, так, как смотрят люди, которые уже знают ответ, но выбирают слова, чтобы не ранить. Варя тихо попросила:

— Алевтина Романовна, посидите чуть-чуть. Я сейчас вернусь.

Та кивнула, сжала платок в руках.

Варя прошла в дом и, как всегда в такие минуты, села в кресло. Хотя уже все знала.

Бабушка появилась сразу:

— Ну что, Варечка… вот и пришла пора тебе учиться говорить о плохом. Никуда не деться. Это и есть дар.

— Бабушка… милая… — Варя сжала подлокотники. — Может, как-то можно иначе? Не все же сразу… не так…

— Нет, Варенька, нельзя, — мягко, но твердо ответила Евдокия Петровна. — Правда не любит обходных троп. Дочку ее давно уж схоронили. Земля приняла.

Варя закрыла глаза.

— Но там есть внук, — продолжила бабушка уже тише. — Три года мальчишке. Не нужен он отцу, совсем. Там уж другая женщина. Вот мальчонка — и есть смысл дальнейшей жизни Алевтины. Ради него она и пришла к тебе. Адрес я скажу, пусть туда и едет. Отец сам ей мальца отдаст, рад будет. Даже не сомневайся.

Варя сглотнула.

— Бабушка… а отчего Рая умерла?

Евдокия Петровна посмотрела строго, по-взрослому, без тени сказочности.

— Тебе скажу. Алевтине знать не надо. Ни к чему ей это. Забил ее Зураб. До смерти. Не в один день — постепенно. Так бывает.

Варя долго молчала. Потом только прошептала:

— Господи…

— Вот именно, — тихо сказала бабушка. — Потому и будь аккуратна, Варя. Слова твои теперь — как нож: могут убить, а могут спасти. Выбирай, где резать, а где гладить.

И исчезла.

Варя еще немного посидела, собирая в себе спокойствие, потом встала и пошла обратно — к женщине, которой предстояло услышать не всю правду, но ровно столько, сколько она сможет вынести.

Варя вышла к Алевтине Романовне не сразу — дала себе минуту, чтобы лицо стало спокойным, а голос ровным. Та сидела на лавке, сгорбившись, будто стала меньше ростом, и теребила край платка.

— Варенька… — подняла она глаза, в них была надежда.

Варя села рядом:

— Вам ехать надо. Самой.

Алевтина вздрогнула.

— Куда ехать?

— Запоминайте, — тихо сказала Варя и медленно назвала адрес.

— А дочка?.. — шепотом вырвалось у женщины. — Рая моя… она…

Варя посмотрела ей прямо в глаза — без жалости, без утешения, но с теплом.

— Там вы получите все ответы. Не здесь, и не от меня. Сами все узнаете. Езжайте.

Алевтина долго молчала, будто прислушиваясь не к Варе, а к чему-то внутри себя.

— Мне одной ехать? — спросила наконец. — Может, Надю взять с собой.

— Возьмите, — ответила Варя. — Так будет правильно.

— А… вернусь я? — голос дрогнул.

— Вернетесь, — уверенно сказала Варя. — Не одна.

Женщина резко вдохнула, почти облегченно:

— Спасибо вам… Не знаю за что, но спасибо.

Варя тоже поднялась.

— Ничего не бойтесь. Все, что вам нужно, вас там ждет.

Алевтина кивнула, не оборачиваясь пошла к калитке и, уже взявшись за щеколду, вдруг остановилась:

— Вы ведь знаете больше, чем говорите?

Варя посмотрела прямо на женщину:

— Иногда правда должна быть найдена, а не рассказана.

Алевтина кивнула, словно это было именно то, что ей нужно услышать, и вышла со двора.

Варя осталась стоять, глядя вслед.

Она сделала выбор — не облегчить боль словами, а дать ей дорогу.

Остальное решится там. Само.

Глава 27

Следующий день был понедельник, и утро началось с суеты, какая бывает только в больших делах.

Женя еще в субботу отпросилась с работы, когда Морозов сказал, что в понедельник надо в опеку. Документы готовы.

Все воскресенье она была как на иголках: думала о том — как все пройдет. Сразу ли отдадут документы, или будут задавать какие-то вопросы. Морозов сказал, что временная опека — это дело довольно-таки простое, а вот удочерение… Тогда придется попотеть.

В ночь с воскресенья на понедельник Женя и Варя почти не спали. Долго сидели на кухне, разговаривали. Василий несколько раз шикал на них:

— Ну чего вы? Спать давайте.

Но мать и дочь махали на него руками и хором шептали:

— Сейчас. Иди спи.

Утром в понедельник Женя встала чуть свет — приготовила завтрак, навертела бутербродов — взять с собой. «Мало ли что? Сколько там торчать придется. Знаю я этих бюрократов».

Она долго выбирала между голубым трикотажным костюмом и белым платьем. Что надеть? Никак не могла решиться. Иришке было отглажено сиреневое платьице, а Василию серая рубашка с двумя накладными карманами.

Как только Василий проснулся, Женя отправила его в сельпо:

— Сахар кончился, и Иришке что-нибудь купи. Шоколадку.

Муж кивнул и, ни слова не говоря, вышел за порог. По пути он зашел в сельсовет и позвонил начальству, взял отгул на сегодня.

Бабка Романовна, техничка сельсовета, тут же поинтересовалась:

— А пошто выходной берешь?

— Надо, Романовна, надо, — коротко бросил Василий, протянул бабке пряник из кулька и быстрым шагом направился домой.

Все уже встали и сидели за столом, включая Николая. Василий протянул ему руку для приветствия.

— Вася, давай. Каша стынет. Принес сахар?

Вася поставил бумажный пакет на стол. Иришке подал шоколадку «Аленка». Девчушка завизжала от восторга и чмокнула Васю в щеку:

— Ой, колешься.

— Вась, ну ты чего, не брился, что ли?

Василий сел за стол со словами:

— Поем и побреюсь.

За столом было тягостное молчание. В груди у Вари разливалось тепло и одновременно откуда ни возьмись проникал в живот холод.

Она гнала от себя тревогу, тем более бабушка заверила, что все пройдет хорошо.

Ровно в восемь тридцать вышли из дома.

Ира шепотом спросила у Вари:

— Мы сегодня станем настоящей семьей?

Варвара улыбнулась:

— Уже стали, зайка. Бумаги — это просто формальность. А ты разве не чувствуешь, что мы семья? — спохватилась Варя.

Девочка кивнула:

— Чувствую, еще как.

… В городе медленно, нерешительно подошли к зданию опеки — Морозов записал адрес на бумажке.

— Сюда вроде? — пробормотала Варя, глядя на клочок бумаги.

— Белоусова, 6. Вроде оно.

Здание выглядело угрюмым и старым, стены местами потрескались, а с фасада осыпалась облупившаяся штукатурка.

Володя написал и какой кабинет искать, но само здание внушало тревогу — как будто его стены видели не одну человеческую беду, а не радость. Для Горловых опека над Иришкой была радость. Но ведь у людей были всякие обстоятельства.

В вестибюле пахло пылью и канцелярскими товарами. На посту у входа сидела вахтер — старенькая бабулька в черном халате, платке и с суровым взглядом. И вдруг, совсем неожиданно для посетителей, ее голос прозвучал очень по-доброму:

— Куда вам?

Варя невольно расслабилась и улыбнулся. Коля слегка подался вперед:

— Да нам в тринадцатый кабинет.

Старуха прищурилась, потом медленно покачала головой, тяжело, со знанием дела.

— А-а… к Мезенцевой, значит.

Она вздохнула, поджала губы и добавила уже почти сочувственно:

— Ой, не завидую я вам.

Слова повисли в воздухе, и стало вдруг особенно тихо, как бывает перед чем-то неприятным, но неизбежным. Варя уловила это и поняла: легко сегодня не будет.

— Так и ушла ж она.

— Как ушла?

— А так! Собрала у кабинета кучу людей, и сквозанула. Она всегда с утра в магазин бегает, а потом жрет весь день. Ну вы идите. Там уж люди дожидаются. Вы третьи или четвертые будете.

Делать нечего — поднялись по узкой обшарпанной лестнице на второй этаж — туда, куда узловатым пальцем указала вахтерша. Ступени скрипели, краска на перилах облупилась. Все производило впечатление многолетней запущенности.

На втором этаже, в коридоре, вдоль стены стояли ветхие стулья с протертыми сиденьями, и на них сидели люди — тихо, неподвижно, словно каждый боялся лишним движением напомнить о себе.

У самого окна примостилась сухонькая бабулька со смешным старомодным радикюлем на коленях, губы у нее шевелились, будто она что-то шептала — то ли молитву, то ли просьбу.

Чуть дальше сидели мужчина с женщиной, напряженные, плечо к плечу, но каждый будто сам по себе. Женщина теребила ремешок сумки, мужчина смотрел в пол, упрямо и мрачно.

У стены стоял парень — молодой совсем, высокий, неловкий. Он то садился, то снова вставал, не находя себе места, и все поглядывал на дверь тринадцатого кабинета, словно ждал оттуда не решения, а приговора.

Варя невольно замедлила шаг. Здесь ждали не просто своей очереди — здесь ждали судьбу.

Из-за поворота, словно выплывая, появилась женщина — полная, с чуть сероватым лицом. Она шла медленно, тяжело переставляя пухлые ноги, все время отдуваясь, будто только что взобралась не на второй, а на девятый этаж. Каждый шаг давался ей с усилием, и при этом в лице было что-то начальственное, привычно недовольное всем и всеми.

Люди на стульях разом напряглись. Бабулька выпрямилась и встала:

— Можно?

Женщина — это была Мезенцева, — посмотрела на нее презрительно:

— Вы что ж, не видите? Только пришла! Дайте хоть отдышаться.

Она окинула всех остальных коротким, оценивающим взглядом — без интереса, будто пересчитывала мешки с картошкой, — и лениво махнула рукой:

— Посидите… вызову.

Зашла в кабинет, громко хлопнув дверью.

Секунды тянулись вязко. Все молчали. И вдруг старушка не выдержала. Она подалась вперед, уцепилась костлявыми пальцами за край сумки, будто за спасательный круг, и заговорила — сначала тихо, потом все громче и быстрее, сбивчиво, с надрывом:

— У меня внучка… шешнадцать ей уже… сыновняя, он-то сам давно помер, царствие небесное, а они со мной всегда, — голос дрогнул, сорвался. — Мать ее, невестка померла вот недавно, молодая была, да сердце… А они мне говорят — интернат. В интернат, говорят, положено.

Старушка часто закивала, будто сама себя уговаривала:

— Да куды ж ее в интернат, люди добрые… почему, коль я есть? Она ж не маленькая, все понимает. Домашняя, хорошая девка! Мне по дому помогает, учится, не балованная. Я ж живая еще, силы есть. Почему у меня нельзя? Почему не со мной?..

Она оглянулась на сидящих, словно искала поддержки, и глаза у нее были мокрые, растерянные, совсем детские.

— Я ж не чужая ей… родная я. Сыновняя она дочка. Только помер он… Ну скажите, разве ж это по-людски?..

В коридоре снова стало тихо. Только Василий тяжело вздохнул, и Иришка придвинулась ближе к Жене, крепче сжав ее руку.

Глава 28

Все невольно обратили внимание на старушку.

Кто смотрел с жалостью, кто с тревогой, кто просто устало — потому что каждому здесь было больно по-своему.

Мужчина опустил глаза и уставился в пол, будто боялся встретиться с чужим горем взглядом.

Женщина рядом поджала губы и тихо вздохнула:

— У нас похожая история. Наша племянница осталась без родителей. Не дают нам опекунство. Не семейные мы.

— Так зарегистрируйтесь, — тихо подала голос Женя.

Женщина горько усмехнулась:

— Брат это мой родной. Я не замужем, он не женат. Так уж случилось. Живем вместе в родительском доме. И мама еще у нас есть, но она вообще старенькая. Восемьдесят три года.

Женщина не выдержала и всплакнула.

Парень поерзал на стуле, встал и обратился к Коле:

— Есть сигареты? Забыл, понимаешь. Дай закурить.

Коля кивнул и дал ему сигарету. Парень стремительно вышел из коридора.

— А это друг ее, — продолжила бабушка, глядя вслед парню. — Максимка. Хороший парень. Вы плохого не подумайте. Нет! Хороший он, хороший. И не курит вовсе. Не знаю, чего придумал. А она дома сейчас, Маришка. Боится, плачет. И он очень волнуется. Вот со мной приехал. Дык не первый раз.

Старушка еще секунду держалась, словно собиралась сказать что-то важное, последнее, решающее. Губы дрогнули.

И вдруг замолчала.

Слезы покатились сами — крупные, тяжелые, беззвучные. Она прикрыла лицо платком, но всхлипы все равно прорывались, тонкие, жалкие, детские.

В коридоре стало неловко тихо. Никто не знал, что делать, что сказать, как утешить.

Дверь вдруг резко распахнулась.

— Ну кто там первый? Заходи! — гаркнула Мезенцева, даже не глядя в коридор.

Старушка вздрогнула, будто ее хлестнули плетью, торопливо вытерла слезы уголком платка, поднялась, но ноги ее не сразу послушались. Женщина рядом тоже встала и завела бабушку в кабинет, придерживая под локоть.

— Идите, мамаша… — прошептала она.

Старушка кивнула, перекрестилась на ходу и, сутулясь, зашла в кабинет, словно на суд, да не человеческий, а Божий.

Дверь за ней захлопнулась так же резко, как и открылась.

Коридор снова застыл в ожидании. Только теперь воздух стал еще тяжелее.

Старушка вышла быстро — дверь еще не успела толком закрыться, а она уже сделала шаг в коридор. И тут же осела, словно ноги вдруг вынули из-под нее разом. Даже вскрикнуть не успела — просто рухнула на дощатый пол.

— Господи… — выдохнул кто-то.

Варя оказалась рядом раньше, чем кто-либо успел что-то сообразить. Опустилась на колени, подхватила старушку под плечи. Лицо у той было серое, губы синие, дрожащие, взгляд пустой — будто она уже не здесь.

И в тот же миг Варвара услышала знакомый, тревожно-строгий шепот:

— Отказали ей, Варенька. Совсем отказали. Сердце у нее слабое, а сейчас — и вовсе на краю. Да и старенькая. Инсульт может хватить. Давай, родная, спасай!

Евдокия Петровна стояла рядом — будто всегда и была здесь, в этом казенном коридоре, среди облупленных стен и чужой беды.

Варя глубоко вдохнула, отсекая шум, голоса, шаги. Осталась только старушка — легкая, как птичка, и страшно беспомощная. Варя положила ладони ей на грудь — осторожно, уверенно, как недавно делала с Прохором Ильичем.

Под пальцами чувствовалось рваное, сбивчивое биение. Варя закрыла глаза, чуть склонилась, прошептала почти неслышно — не словами даже, а внутренним знанием, тихим приказом жить.

— Дышите… — сказала она уже вслух. — Со мной. Медленно.

Старушка судорожно втянула воздух, потом еще раз.

Кто-то в коридоре ахнул. Василий отогнал людей:

— Назад, дайте место…

Коля побежал вызывать «скорую».

Женщина перекрестилась и заплакала:

— Господи, да что ж это делается такое! Не одного она уж до инфаркта довела!

Цвет понемногу возвращался к лицу старушки. Губы перестали дрожать, веки дрогнули.

— Внученька… — прошептала она еле слышно. — Марина… как же?

— Все хорошо будет, — заверила Варвара. — Сейчас езжайте в больницу. Вы не одна, с вами друг внучкин. Максим.

Парень уже стоял рядом, бледный как полотно.

— Она вам сама прямо домой все документы привезет. Обещаю. Спокойно в больнице лечитесь.

Евдокия Петровна одобрительно кивнула:

— Успели, Варенька. Молодец ты. Да как быстро справилась. Моя мама тобою очень довольна.

В коридоре стояла тишина — та самая, что бывает только рядом с настоящей бедой и настоящим чудом.

Евдокия Петровна склонилась к Варе совсем близко:

— Многое от этой Мезенцевой зависит, Варюша. Очень многое. Не только для этой старушки.

Варя медленно выпрямилась. Сердце еще стучало часто — от напряжения, от чужой боли, от только что сохраненной жизни.

Она удовлетворенно отметила, что люди кинулись и старушку уже усадили на стул, кто-то подал воды, Женя гладила ее по спине, приговаривая что-то утешительное. Иришка плакала, тихонько подвывая.

— Она отойдет и проживет еще лет двадцать. Правнуков увидит, — добавила Евдокия Петровна. — Но теперь — твоя очередь. Действуй, Варвара.

Варя на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с силами.

— Иди, Варенька. Сейчас.

Дверь в кабинет была чуть приоткрыта. Мезенцева вдруг заорала:

— Ну чего там? Вымерли, что ли, все? То всем надо, а то молчание. Кто следующий, или на обед закроюсь!

Из ее кабинета потянуло духотой, сладковатым запахом духов и чем-то еще — неприятным.

Варя вошла в кабинет, пристально посмотрела на чиновницу:

— Бабушке дадите положительный ответ, — сказала Варя негромко, но твердо. — Сами отвезете ей домой.

Мезенцева хотела возмутиться, но на лице застыла лишь удивленная гримаса, язык перестал ей повиноваться. Она хотела встать, да тоже ничего не вышло.

Ноги стали ватными, будто чужими. В груди что-то неприятно сжалось, дыхание сбилось. На лице — сначала раздражение, потом недоумение… и, наконец, чистый животный ужас.

Варя стояла на месте, не делая ни шага вперед. Спокойная, собранная. Глаза темные, внимательные — не злые, нет, но такие, от которых невозможно отвернуться. Они будто пробрались в самое нутро и прочитали все мысли, разузнали все тайны. Так и было. Варвара увидела все: и как Мезенцева деньги вымогает, и как тратит их на своего мужа-тунеядца, как с людьми себя ведет — словно они ее челядь.

Мезенцева сглотнула. Сердце колотилось где-то в горле.

— Вы… вы кто такая? — хотела она спросить — да ничего у нее не вышло. Даже сипа из горла не вырвалось.

— Документы отвезете через пять дней. Она уже дома будет. А сейчас по вашей милости в больницу поедет.

Паника вспыхнула в глазах у Мезенцевой.

— Всем, кому положено, — спокойно сказала Варя, — вы дадите положительные ответы. Сегодня. И всегда. Без проволочек.

Мезенцева вдруг часто задышала: «Мне… плохо…

— подумала она. — Умираю!»

— Знаю, — кивнула Варя. — Если ослушаетесь — будет еще хуже.

Варвара сделала шаг вперед, Мезенцеву тут же отпустило.

— Я все сделаю, — поспешно выдохнула она и очень обрадовалась, что снова может говорить. — Все.. только… отпустите… дайте встать.

Варя сделала еще шаг, и Мезенцева смогла подняться.

— Все сделаю, все, — зачастила она. — Только не губите. Сердце… сердце.

Варя снова шагнула, и сердце проходимки выровняло свой ритм.

Варя молчала несколько секунд, глядя на нее пристально, будто проверяя — дошло ли.

— Мои документы отдайте прямо сейчас.

Мезенцева дрожащими руками, не глядя, вытащила нужную папку и протянула ее Варе.

Варвара аккуратно взяла документы, быстро пробежала по ровным строчкам глазами и сложила бумаги в сумку.

— И больше никаких взяток, — спокойно сказала она. — Вам ясно?

Мезенцева только закивала часто-часто:

— Никаких, никогда! Как скажете!

— И прекращайте жрать пирожные. И вообще — жрать. Иначе через год от инсульта помрете. А мужика этого гоните в шею, иначе точно помрете. И не от пирожных, а от стрессов с ним.

С этими словами Варвара вышла из кабинета, оставив Мезенцеву сидеть побелевшей и дрожащей.

…Когда дверь закрылась, чиновница еще долго сидела, не в силах пошевелиться, а потом дрожащей рукой потянулась к телефону.

— Принеси мне все дела. Все!

Ты не услышала? Прямо сейчас. Все!

В течение часа она отдала всем документы с положительным ответом. Потом подошла к холодильнику, вынула четыре заварных пирожных и два безе, спустилась к вахтеру:

— На вот, Андревна, внучатам отнеси.

Бабулька вытаращила глаза на Мезенцеву:

— Что это с тобой, Надежда? У тебя ж снега в январе не выпросить? Либошто, отравила их.

Мезенцева качнулась как от удара:

— Что ты? Что ты! Бог с тобой!

— Бог со мной! — прищурилась старушка. — А вот с тобой ли?

— Точно! — осенило Мезенцеву. — В церковь пойду, пожертвование сделаю. Гришку прогоню, сегодня же. Ишь, зажрался! Машину ему подай! Да где я ему ее возьму. У меня зарплата служащей.

Бабка покачала головой:

— А то ты на нее живешь.

— Теперь все, Андревна, все. Я такое сейчас пережила, такое! Еле живая осталась. Ведьма ко мне явилась! — прошептала она, наклонившись к вахтеру.

— Вот Бога не боялась, а ведьму испугалась! — покачала головой бабушка.

Глава 29

Когда Варвара вышла из кабинета Мезенцевой, она обратилась к женщине, которая ожидала своей очереди вместе с братом:

— Ваш вопрос будет решен положительно. Ваша племянница останется с вами.

Бедная женщина прижала руки к груди, не удержалась от слез:

— Спасибо вам большое!

Ее брат не растерялся и спросил:

— А как вас найти? Ну мало ли что!

Варя хотела промолчать, утаить свой адрес, но тут же услышала бабушкин голос: «Скрывать нельзя!»

Варя тяжко вздохнула и сообщила:

— Горловка, улица Яблочная, дом сорок восемь.

— Спасибо вам! А можно к вам приехать?

— Ну раз адрес дала — значит, можно. До свидания. Пойдемте, — Варя взяла Иришку за руку и пошла по коридору.

Женя, Вася и Коля, попрощавшись с братом и сестрой, потянулись за ней. На улице Варя обернулась к своим родным, зажглась радостной улыбкой, достала из сумки картонную папку на завязках и выкрикнула:

— Документы у меня! Мы имеем полное право оставить Иринку у себя до суда!

— Ура! — громогласно крикнули все хором.

А Иришка кинулась к Варе, та подхватила ее на руки. Девчушка зашептала ей на ушко:

— Можно я тетю Женю буду звать мама Женя? Как ты думаешь? А дядю Васю пока так же — дядя Вася?

— Конечно, можно, — ответила ей шепотом Варя.

— А он не обидится?

— Думаю, нет.

Иринка чмокнула Варвару:

— А ты не обидишься?

— И я не обижусь. Мне главное, чтобы ты была счастлива.

Домой сразу не поехали — решили отпраздновать это событие и зашли в то же самое кафе, что и после кинотеатра в субботу. Официантка узнала их и приветливо улыбнулась: