Ясновидящая Варвара. Книга 1

— Там он с девушкой познакомился. Тоже трактористка. Погуляли… ну вы понимаете? — Варя сделала паузу. — Она влюбилась. А он — нет.

— Господи… — охнула бедная женщина. — А что же…

Варя подняла ладонь, прося тишины.

— Он уехал, и она — в свою деревню. А через время поняла, что беременна, и приехала сюда, к нам, в Горловку. Он прогнал ее, даже слушать не стал, — продолжила Варя ровно. — Сказал, что не хочет ни ее, ни ребенка. Даже посмеялся. «Едва вспомнил тебя, а ты — ребенок! Вот дура какая!»

Александра вскрикнула, прикрыла рот рукой.

— Да как же это… — прошептала она. — Разве ж так можно… Разве так я его воспитывала…

Александра села обратно, будто ноги перестали держать.

— Господи… — только и вымолвила она. — Горе какое.

— Девушка уехала в Верхние Луки, — Варя говорила все так же тихо. — Там живет старуха Матрена. Она и наворожила.

Александра вскинулась.

— Ворожила?

— Да и сказала девушке той, — кивнула Варя, — что Петя потеряет всю свою силу, как только выпьет рюмку.

— Так он же не пьет! — всплеснула руками Александра. — Сроду не пил!

Варя посмотрела на нее внимательно.

— Подумайте.

Муромцева замерла. Потом медленно опустила руки.

— Два месяца назад… — сказала она глухо. — Брат мой приезжал. В бане они парились. Прицепился к Петьке, все подначивал… выпей да выпей. Не мужик, штоль… ну Петя и…

Она ударила ладонью по колену.

— Выпил рюмку. Всего одну, и сразу ушел. Видно, боялся, что Васька еще приставать будет. А утром… — голос у нее задрожал. — А утром он не встал. Мы думали — похмелье. Да какое там, с одной рюмки-то.

Она подняла глаза на Варю.

— Что же делать, доченька?

Варя покачала головой.

— Я здесь не помощник, тетя Саша. Такое может снять только та, кто наложила.

— Матрена? — прошептала Александра.

— Она самая. Езжайте в Верхние Луки.

В горнице стало тихо. Только Иришка что-то тихонько напевала, водя карандашом по бумаге.

Александра встала, подошла к Варе и вдруг крепко обняла ее.

— Спасибо тебе, — сказала она. — Хоть теперь знаю, куда идти. Знаю, что случилось. Как же так, как же так?!

Варя ответила на объятие.

— Спешите, не тяните.

Когда дверь за Александрой закрылась, Варя долго стояла на месте. Она знала: еще одна тропка открылась. И назад с нее уже не свернешь.

…Александра вернулась домой, осторожно вошла, дверь закрыла тихо, будто боялась спугнуть что-то хрупкое. Первым делом хотела крикнуть и даже ударить — слова уже подступили к горлу, тяжелые, злые, накопленные за эти месяцы. Хотела высказать все разом: и про баню, и про рюмку, и про девку неизвестную, про то, что поступил как подонок.

Но увидела Петьку. Он лежал, глядя в потолок, осунувшийся, с потухшими глазами, совсем не похожий на того крепкого, веселого парня, каким был еще совсем недавно. И Александра вдруг подумала:

«Нет. Не буду. Он и так уже наказан. Скажу потом, когда встанет, если встанет…»

Она молча поставила на стол ужин, поправила подушку, перекрестила сына украдкой и ушла к себе.

В ту ночь Александра почти не спала, а утром, чуть свет, собралась и отправилась в Верхние Луки.

Дорога была тяжелая, будто сама земля не хотела ее пускать. В селе дорогу к Матрене ей показали сразу — слишком уж известная была старуха. Дом стоял на краю, какой-то перекошенный, с почти провалившимся крыльцом. На заборе — старые тряпки, банки, какие-то пучки трав, а над калиткой висел потемневший от времени медный колокольчик. Чудно. Никогда Муромцева не ходила по бабкам и не думала, что доведется.

Матрена оказалась именно такой, какой Александра ее представляла, пока ехала. Сгорбленная, сухая, словно высушенная ветрами и солнцем старуха. Лицо морщинистое, как печеное яблоко, глаза — маленькие, цепкие, смотрят будто насквозь. Волосы под темным платком седые, спутанные. От нее пахло дымом, травами и чем-то кислым, неприятным.

Александра рассказала все, не скрывая, не оправдывая сына. Говорила сбивчиво, со слезами, иногда переходила на шепот.

Матрена слушала молча, а потом вдруг расхохоталась — резко, громко, жутко. Смех ее был сухой, скрипучий, будто старую дверь распахнули через много лет.

— Что ж деется-то? Одна просит — прокляни. Другая — сними. Нет, не могу я снять, — сказала она, вытирая уголки рта старушечьим движением. — Без разрешения той, что просила.

Александра похолодела.

— Да как же… — прошептала она. — А сын мой?

Бабка прищурилась.

— А то что ж я за колдунья такая? — продолжила она насмешливо. — Какая слава обо мне пойдет? Одна, значит, проклянет, а другая тут же прибежит — расколдуй. Нет. Так не пойдет. Пусть сама девка придет и сама попросит. Тогда сделаю.

И снова захохотала, махнула рукой: «Уходи, мол!»

Александра вышла от нее как в тумане.

«Где ж я ее найду? Имени не знает, адреса нет. Жива ли — неизвестно. У Пети спросить разве что…»

Глава 22

К вечеру она уже стояла у Вариного дома. На этот раз не стучала — просто вошла и села на лавку, будто сил не осталось. Варя все поняла по одному взгляду.

— Не сняла? — тихо спросила она.

Александра покачала головой.

— Нет. Сказала — пусть та девка сама придет… А где ж я ее искать буду, Варя?

Варвара задумалась. И где-то совсем рядом, за тонкой гранью, снова возникло бабушкино молчаливое присутствие.

История еще не закончилась. В кресло садиться Варе не пришлось. Она только прикрыла глаза — и адрес возник сразу, ясно, без усилия, будто всегда его знала.

— Вяжино, — сказала она уверенно. — Село Вяжино.

А потом добавила, уже глядя Александре прямо в глаза:

— Женщину зовут Наталья. Она трактористка.

Александра побледнела.

— О Господи… — прошептала она, прижимая ладони к коленям. — Это ж так далеко. Мне ж отпуск брать придется…

— Возьмите, — спокойно ответила Варя. — Внука увидите.

Она на секунду замолчала, словно хотела сказать еще что-то, но остановилась.

— Хотя… — тихо вырвалось у нее.

— Что, Варенька? — встрепенулась Александра.

Варя мягко покачала головой.

— Ничего. Езжайте. Вы все сами скоро поймете.

Александра смотрела на нее долго, словно пытаясь разглядеть в этих словах больше, чем было сказано. Потом тяжело вздохнула, перекрестилась и поднялась.

— Спасибо тебе, Варя, — сказала она глухо. — Как бы там ни вышло… спасибо.

Когда за ней закрылась дверь, в комнате на миг стало удивительно тихо. И в этой тишине Варя вдруг ясно почувствовала: дорога в Вяжино у тети Саши будет нелегкой, но именно с нее и начнется распутывание узла, который слишком долго был завязан.

Александра нашла Наталью быстро — будто дорога сама вела. В Вяжине найти Наталью оказалось несложно:

— Наталья? Да вон, крайняя улица, дом с синими ставнями.

Саша подошла не сразу. Остановилась у калитки, перевела дух. Сердце билось тяжело, неровно. Во дворе на веревке покачивались ползунки, маленькие кофточки, белоснежные пеленки. Между ними двигалась молодая женщина. Красивая, стройная, светловолосая, с открытым лицом и спокойными, чуть усталыми движениями. Она развешивала белье аккуратно, не спешила.

— Вы… Наталья? — негромко спросила Александра, тронув калитку.

Женщина обернулась, на секунду насторожилась, но тут же улыбнулась — вежливо, без лишних вопросов.

— Да. Здравствуйте. Проходите, пожалуйста. Открывайте калитку.

Саша прошла, чувствуя себя неловко, как человек, вошедший в чужую жизнь без приглашения. Она не знала, с чего начать, куда деть руки, куда смотреть. Малыша видно не было — дом стоял тихий, окна прикрыты. Наверное, спал.

Наталья сняла с шеи прищепки на веревке, сложила их в жестяную банку.

— Вы по делу? — спросила она спокойно, но взгляд стал внимательнее.

Александра кивнула. Слова застряли в горле. И вдруг она поняла: назад дороги нет. Все, что она скажет сейчас, изменит не только судьбу ее сына — изменит и эту тихую, солнечную жизнь с детскими пеленками на веревке. Александра сказала тихо:

— Понимаете, я… мама Петра. Вот так…

Наталья вспыхнула — резко, до самой шеи, будто от пощечины. Но почти сразу цвет сошел с лица, она опустила глаза, выпрямилась, взяла себя в руки.

— Зачем вы приехали? — спросила она глухо. — К чему все это?

Александра шагнула ближе. Голос у нее дрогнул, но она не отступила.

— Наталья… — начала она и сглотнула. — Я вас умоляю. Не держите зла на моего сына. Он глупый, молодой, испугался. Он не со зла… пожалуйста.

Прошу вас, — добавила Александра почти шепотом. — Отпустите эту обиду, умоляю, снимите проклятье с моего сына.

Александра прижала руки к груди, с мольбой посмотрела на Наталью.

Та побледнела. Не резко — будто из нее медленно ушла кровь. Она опустилась на скамейку у стены, провела ладонью по лбу.

— Не встает Петя. Совсем, — продолжила Александра. — Врачи говорят — здоров. А он лежит, как приколоченный. Совсем обезножен.

— Подождите… — сказала Наталья глухо. — Как обезножен? Какое еще проклятье? О чем вы? Какое проклятье? — прошептала она. — Да вы что, с ума сошли?

— Ну как же, вы же ездили к бабке Матрене… — напомнила Александра.

Наталья побледнела, схватилась за сердце. Глаза расширились, она замерла на месте:

— Да… да, — тихо произнесла она, — я ездила… в Верхние Луки… к бабке Матрене. Сразу же поехала, как он меня прогнал. Потому что осталась одна. Потому что он посмотрел на меня, как на грязь, потому что я не знала, как дальше жить. Я хотела, чтобы он понял… хоть что-то понял. Чтобы ему… — она сжала пальцы. — Чтобы ему стало больно, как мне.

Александра кивнула, и в этом кивке было все: понимание, стыд за сына, бессонные ночи, и страх, и последняя надежда.

Она тяжело опустилась рядом с Натальей:

— Ему становится только хуже… — прошептала она. — Не встает… не ходит. Три месяца почти.

Наталья закрыла лицо руками:

— Я не знала, что так выйдет. Бабка тогда сказала: «Будет слаб, мужскую силу потеряет». Я думала — по бабам шляться перестанет… я… — она запнулась. — Я не просила такого. Слышите? Не этого. Поверьте.

Александра глянула с болью:

— Наташенька… я ж не за местью пришла. Я мать. Я за сына прошу. Есть вина его — пусть кается, пусть всю жизнь кается. Но ходить-то он должен… жить.

Наталья подняла на нее глаза. В них — только усталость и какая-то выжженная пустота.

— А вы знаете, как это — стоять одной, с новой жизнью внутри и слышать: «Убирайся»? — спросила она спокойно. — Когда мир вдруг становится очень маленьким. Только ты и страх.

Александра опустила голову.

— Не знаю… Но теперь знаю другое. Он лежит. И я каждое утро боюсь, что он уже не поднимется вовсе. Не телом — духом.

Она говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что ее сейчас остановят, и она не успеет сказать главное.

— Да поймите вы, — тихо сказала Наталья, чуть опуская глаза, — не держу я зла на вашего сына. Давно уже. В тот день домой на электричке вернулась… Крюк большой был, но не знаю — почему-то так решила. Не на автобусе, а на электричке. И в пути с мужчиной познакомилась…

Она замолчала, словно собираясь с силами, потом взглянула на Александру:

— Уходите… Муж он теперь мой. И думает, что это его сын. У меня все хорошо, счастлива я. Очень счастлива. И не съезди я тогда к вашему сыну, не встретила бы Гришу, мужа моего.

Александра застыла, глаза расширились.

— Так… у вас все хорошо? — выдохнула она. — Замужем и… сынишка… внучек мой.

— Не ваш! — дернулась Наталья, голос дрожащий, но твердый. — У мужа моего мать есть… Она бабушка Пашеньки. А вы никто. Уходите. Прошу… не губите.

Последнее прошептала со слезами.

Александра опустила глаза, поняв всю глубину ситуации. Внутри все перевернулось, а наружу вышло лишь тихое:

— Понимаю… Покажите внука хоть. Наверное, больше никогда не увидимся.

— Нет, не покажу, уходите немедленно. И никогда больше не появляйтесь в моей жизни.

Александра встала, она с трудом удерживалась на ногах, взгляд уперт в Наталью:

— Поймите же меня… ведь и вы мать теперь. Вы же понимаете, что он мой сын… Снимите проклятье! Хорошо же у вас все сложилось. Пожалуйста… была я у нее, у Матрены. Она без вас ничего делать не будет. Сказала, что вы должны приехать и дать свое согласие, тогда она сможет помочь Пете. Умоляю!

Наталья вздохнула глубоко, взгляд ее смягчился.

— Хорошо… Я поеду к бабке Матрене, если надо. Сниму проклятье. Не держу я зла. Наоборот.

Она махнула рукой, будто закрывая тему, и мягко, но твердо добавила:

— А теперь уходите. Прошу вас!

Александра кивнула, к плечам будто прилип тяжелый груз, и, запинаясь, вышла со двора. Сердце стучало, а в голове вертелись мысли: «Как же она поедет в такую даль, ребенок у нее маленький… Внук мой… Эх, молодежь. Наворотили… дел».

…Через неделю Петр проснулся утром, и вдруг понял, что все изменилось. Он пошевелил ногами, потом поднял правую, затем левую.

— Мама, — заорал он истошно.

Александра вбежала в комнату сына в фартуке и с ножом в руках: она жарила блины.

— Мама! — Петя уже сидел на кровати. — Мам! Есть хочу! Тащи все, что есть. Не, зачем тащить? Я сам пойду.

Петя встал и пошел на кухню…

Александра в изнеможении села на кровать сына:

— Господи! — прошептала она. — Спасибо. Съездила Наташенька. Не обманула бабка Матрена.

В тот же вечер Александра имела очень серьезный разговор с Петром. Она рассказала ему все, кроме того, что у него родился сын.

— Плохо ты поступил, сынок! Очень плохо. Нельзя так! Вот и расплата тебе была!

Петя сидел, опустив голову.

«Понял ли?» — закралась мысль.

Вечером, засыпая, Александра заплакала в подушку: «Как же так? Как? Есть внук, а я его никогда не увижу!»

Глава 23

В тот день, когда Коля с Варей ездили в Сосновку, Иришка никак не засыпала, а Жене так не терпелось узнать, что же выяснила дочь.

Когда наконец-то девчушка уснула, Евгения тихо прикрыла дверь в комнату и жестом позвала Варю и Василия на кухню.

Варя рассказала все: про Сосновку — какая это маленькая деревенька. Про бабушку Васильевну и про гостеприимную Анну Петровну. Про то, как все вдруг встало на свои места — страшно, горько, но ясно. Про то, что у Иры никого не осталось. И документов тоже нет.

Женя слушала молча, не перебивая. Только время от времени прикрывала рот ладонью да качала головой. Василий сидел, упершись локтями в стол, и смотрел в одну точку.

— В понедельник, — сказала Варя под конец, — мы с Колей в ЗАГС пойдем, заявление подадим. И к Морозову сразу. Ему надо все новости рассказать — когда он еще сам докопается. А может, и вообще никогда. Хочу, чтобы все правильно было, по закону.

Женя первая вздохнула.

— Правильно, доченька. Все правильно делаешь.

Василий кивнул.

— Мы поможем. Как скажешь, так и будет. Девчонку не бросим.

И Варя вдруг почувствовала, как внутри отпускает. Не совсем — но чуть-чуть. Когда за спиной есть родители, даже самые тяжелые решения принимаются легче.

…В понедельник они с Колей шли в ЗАГС рядом, почти не разговаривая. Не потому что нечего было сказать — наоборот, слов было слишком много. Варя ловила себя на том, что дышит чаще обычного. Это было не сомнение, а скорее волнение перед шагом, который уже нельзя будет отменить.

Она знала, что ее решение правильное, взвешенное, осознанное, но все равно где-то глубоко внутри шевелилась тревога: а вдруг не справится? А вдруг слишком рано? А вдруг…

Коля тоже был не совсем спокоен. Он то сжимал, то отпускал ее руку, будто проверяя — рядом ли она, не передумала ли…

В ЗАГСе, в кабинете за столом, сидела женщина лет пятидесяти, с уложенными в высокую прическу волосами и привычкой смотреть поверх очков. Она взяла документы, заявление, внимательно посмотрела на Колю, хмыкнула.

— Ну что, Колька, — протянула она с усмешкой. — Сдался-таки под напором Варвары?

Варя даже бровью не повела. Коля тоже промолчал.

— Сколько девок за тобой бегало! — продолжала служащая, не стесняясь. — А сколько баб! А ты — кремень! А ты, Варя, молодец, — она окинула Варю цепким оценивающим взглядом.

Прищурилась и продолжила почти шепотом, шипя:

— Чем же ты его взяла, а? Хотя… — она усмехнулась еще шире. — О чем я спрашиваю. Беременная, поди?

Варя спокойно встретила ее взгляд:

— Вы примете заявление?

— Приму! А то как же? Не имею права не принять.

Коля молчал, лишь крепче сжал Варину руку. Женщина передернула плечами, что-то отметила в журнале и, уже без насмешки, сказала:

— Ну что ж, регистрация десятого октября.

— А можно четырнадцатого? — без всякой надежды спросила Варя, взглянув на женщину.

Но та, к изумлению Вари, вдруг ответила:

— Можно, отчего ж нельзя. В будний день не больно-то кто хочет регистрироваться.

Когда они вышли на крыльцо, Коля глубоко вдохнул, будто только сейчас смог выпрямиться. Солнце било в глаза, во дворе ЗАГСа было довольно много людей. Варя заметила невесту.

— Свадьба, — тихо сказала она. — В будний день.

— Варь, — сказал Коля, остановившись и не замечая никого вокруг, — ты молодец. Правда. Что не поддалась на ее колкости.

Варя пожала плечами.

— А смысл? Пусть говорит. Мне-то что?

Коля улыбнулся, но в улыбке было больше усталости, чем веселья.

— Это Светлана Алексеевна. Они с моей мамой одноклассницы.

Варя насторожилась, но ничего не сказала, решила внимательно выслушать.

— У нее дочка есть, Оксана, — продолжил Коля. — Так вот, очень уж она хотела эту Оксану за меня выдать. Прямо всерьез хотела. К маме моей ходила… не с пустыми руками.

Варя повернула к нему голову.

— И что приносила?

— Всякое. Однажды духи притащила, — хмыкнул он. — Французские. Представляешь? Да еще именно те, о которых мама со школы мечтала. Все помнила, все выведала.

Он покачал головой.

— Думает, если подарками задабривать, так и человека можно пристроить как надо.

Варя тихо усмехнулась.

— Значит, не получилось у нее?

— Не получилось, — твердо сказал Коля и посмотрел на Варю как-то по-особенному. — И не могло получиться. Мама меня уговаривала…

Они пошли дальше, плечо к плечу, и Варя вдруг поймала себя на том, что тревога, с которой она шла сюда, окончательно растворилась.

От ЗАГСа они сразу пошли к Морозову. Кабинет у него был знакомый, простой: стол, шкаф с папками, портрет на стене. Морозов поднялся им навстречу, широко улыбнулся.

— Здорово, Коля, — сказал он и крепко пожал руку.

Потом перевел взгляд на Варю и задержался, словно ожидая.

Варя не стала тянуть. Рассказала все: как ездили в Сосновку, что узнали про мать Иришки, про то, что девочка осталась фактически без родных и без документов. Говорила ровно, почти без эмоций. Наверное, потому что рассказывала уже второй раз. Морозов слушал внимательно, ни разу не перебил. Варя закончила, он откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

— С одной стороны, — сказал он, — то, что вы узнали, — дело облегчает. Родителей нет, претендентов на удочерение тоже.

Он помолчал, подбирая слова.

— А с другой… усложняет. Бумаг никаких, история мутная, все придется поднимать заново. Проверять. Ни фамилии, ни имени матери. Да, дела…

Варя заволновалась, сжала руки, но Морозов тут же поднял ладонь.

— Не пугайся. Это не значит, что все плохо.

Он наклонился вперед, посмотрел на нее уже мягче.

— Документы на временное опекунство я сделаю быстро. Тут можно не тянуть. Девочке нужен дом, и это всем понятно. Думаю, никто возражать не будет. Да и с опекой у меня прекрасные отношения.

Коля выпрямился.

— Спасибо тебе, Володя.

— Спасибо потом скажете, — отмахнулся Морозов. — А пока готовьтесь. Бумажной волокиты будет много, но дело вы правильное затеяли.

Варя кивнула. Впервые с тех пор, как она нашла Иришку, ей стало спокойно. Хороший парень Морозов. Она ему верила.

Вдруг Володя, словно между делом, прищурился и спросил:

— Варь, а ты правда всех насквозь видишь?

Варя удивленно посмотрела на него.

— Ну не то чтобы… А что случилось?

Морозов понизил голос.

— Да понимаешь… преступник у меня не колется. Чую — рыльце в пушку, а молчит. Икона пропала, вещь дорогая, старинная. Все улики на него указывают, а он — ни в какую. Не брал и все. И байки мне какие-то рассказывает. Проверил — не совпадает. В общем, врет. По всему видно.

Варя помолчала секунду и кивнула.

— Покажи мне его.

Морозов встал, махнул рукой, и они пошли по узкому коридору райотдела. Шаги гулко отдавались от стен. Он приоткрыл дверь почти в конце коридора.

В комнате, на табурете, около стола, сидел мужчина. Плечи опущены, руки сцеплены на коленях, взгляд в пол. Ни злости, ни дерзости — только усталость и какая-то глухая обреченность.

Варя остановилась у порога. Несколько секунд она просто смотрела на него, не говоря ни слова. Мужчина неловко пошевелился, будто хотел поднять глаза, но так и не решился.

Наконец Варя чуть заметно кивнула Морозову, давая понять, что все, что хотела видеть, увидела.

Они снова вернулись в кабинет. Морозов сел за стол, выжидательно посмотрел на нее.

Варя сказала тихо, но уверенно:

— Он не крал.

Морозов нахмурился.

— Ты уверена?

— Уверена, — повторила Варя. — Он знает, кто украл, и сказал тебе.

В кабинете повисла тишина. Морозов медленно потер подбородок, глядя в одну точку. Он явно переваривал услышанное, и по лицу было видно: Варе он верил больше, чем собственным протоколам.

Варя сказала спокойно, без нажима:

— Володя, все, что этот человек тебе рассказал, — правда. Украл тот, кого он назвал.

Морозов почесал затылок, встал, прошелся по кабинету.

— Варь, да ты пойми… чертовщина какая-то тогда выходит. Он указывает на бабу, адрес называет. А по адресу — мужик живет. Мужик! И прописан мужик. И баб никаких. И соседи тоже говорят, что мужик там живет. Правда, недавно совсем, и непонятно, откуда взялся.

Морозов махнул рукой:

— Ни от кого ничего не добились. А мужик тот вообще в недоумении.

Варя посмотрела на него прямо.

— Это и есть женщина.

Морозов даже остановился.

— Варя, да как так? Усы, борода… здоровый лоб, плечи, голос.

Варвара молча, выжидательно смотрела на него. Не спорила, не доказывала — просто ждала.

Морозов выдохнул.

— Варь… неужели маскарад?

Варя кивнула.

— Да, Володя. Маскарад. Усы и борода фальшивые, приклеенные, и голос она меняет легко. Преступница со стажем. Гастролерша.

Морозов побледнел.

— Вот же… — он рванулся к телефону.

Варя мягко, но твердо положила руку ему на плечо.

— Поздно, Володечка. Уехала она уже.

Он медленно опустил трубку.

— Уехала?..

— Да, — кивнула Варя. — Теперь надо звонить, но в Москву. И план «Перехват» поднимать. В аэропорту.

Икона пока в стране, но это ненадолго. Если не пошевелитесь — уйдет за границу. Сегодня же.

Морозов сел, тяжело опершись о стол. Несколько секунд молчал, потом резко поднял трубку.

— Дежурного мне. Срочно. И соедините с областью.

Варя смотрела на него и понимала: дело пошло.

Попрощались с Морозовым тепло. Он кивнул:

— Дело с опекунством над Иришкой улажу как можно скорее, а там и удочерение не за горами.

Они вышли из райотдела, горячий воздух ударил в лицо. Коля остановился, оглядел Варю с легким восхищением:

— Ну ты даешь! Преступление за несколько минут раскрыла.

Варя слегка смутилась, опустила глаза.

— Варь, а… икону успеют спасти?

— Конечно, — уверенно сказала она.

— А того человека отпустят? Невиновного… — осторожно спросил Коля.

— Да, Коль, — кивнула Варя. — Уже сегодня Морозов придет к нам вечером с новостями.

Коля взял ее за руку, сжал чуть сильнее, чем обычно, и они пошли, ощущая, что теперь все в их жизни постепенно начинает вставать на свои места.

Вечером того же дня на пороге Вариного дома появился Морозов.

Ира, увидев человека в милицейской форме, сначала застыла, глаза широко раскрылись, а потом расплакалась. Варя подбежала к ней, крепко прижала к себе и мягко шепнула:

— Тише, Иришка, не бойся, это друг. Он нам помогает. Все будет хорошо.

Ира кивнула — поверила.

Морозов зашел не один: за ним шагала Варина подруга Нюра, с легкой улыбкой на лице. Счастливая! Не скрыть.

— Варя, — сказал Володя, глаза его светились, голос дрожал от удивления и облегчения одновременно, — как ты нам помогла! Преступницу задержали, икона при ней, спрятанная, как в крепости. Я и не думал…

Варвара улыбнулась:

— Я очень рада. Здорово. Ты молодец, Володя.

— Да я-то что? Если бы не ты, то все! Утекла бы икона. А невиновный сел. Мы его отпустили, Варь.