Ясновидящая Варвара. Книга 1

Варя сразу же увидела: большой овраг между Огарево и Горловкой, сырой, заросший бурьяном. И там ее Пеструшка. Живая. Сидит, прижавшись к земле, будто ждет чего-то. Как туда попала — одному Богу ведомо! Может, кто подшутил? Но как-то злобно получилось. Особенно, если вор знал, что старушка жива за счет тех яиц.

Варя уже хотела сказать о том, где можно найти курочку Пеструшку, и уже даже открыла рот, но поняла: не может.

Слова были наготове, но язык словно прилип к нёбу, дыхание сбилось.

Она опустила глаза, прижала ладони к коленям.

Старушка смотрела на нее с надеждой — тихой, без требовательности. Просто выжидала.

А Варя сидела, чувствуя, как знание жжет изнутри, и понимала: что-то мешает говорить. Варя почти сразу же поняла что, и как подтверждение рядом возникла бабушка Евдокия Петровна. Села на край лавки, рядом с гостьей, как живая, только взгляд у нее был особенно строгий, внимательный.

— Варя, — сказала негромко, без укора. — Коль сейчас скажешь ей, где курица, так завтра к тебе пойдут те,

у кого деньги пропали — «не знаю, куда сунула».

А у кого-то книга куда-то делась. У другой белье с веревки сняли. Варя, люди сейчас понимают, что ты над серьезными вещами работаешь. Жизни спасаешь. И не решаются они беспокоить тебя.

Варя хотела возразить: «Но ведь эта бабушка живет за счет яиц своей Пеструшки! Как же будет дальше?»

Но Евдокия Петровна остановила внучку жестом:

— Дай моим словам осесть, — и добавила уже мягче, — сама решай, внученька. Но прабабка твоя Агриппина гнала таких со двора метлой.

Евдокия Петровна исчезла — так же внезапно, как и появилась.

Варя почувствовала, что язык снова слушается. Слова теперь можно было сказать любые. Она подняла глаза на старушку, и в груди у нее сжалось: знание никуда не делось, оно было рядом, живое, острое, но сказать его — значило открыть дверь, которую потом ни за что не закроешь.

Варвара тоскливо посмотрела туда, где только что сидела бабушка, и тихо сказала:

— Не знаю я, бабусенька, где ваша курица… Извините меня.

Старушка долго смотрела на нее, будто надеялась услышать что-то еще. Потом медленно поднялась, привычным движением поправила платок, прижала сумку к боку.

— Ну что ж… — выдохнула она. — Я так и знала. Молодая ты шибко, чтобы такое видеть. Значит, судьба моя такая. Помру не сегодня завтра.

Варе вдруг захотелось крикнуть: «Да вы просто не знаете, я многое могу!»

Но она тут же, теперь уже сама, прикусила язык и замолчала.

Перед глазами возник образ лягушки из мультфильма, которая кричала: «Это я! Это я все придумала!»

Варя, когда смотрела этот мультфильм, подумала: «Какая хвастунишка!»

И сейчас она сказала самой себе: «Не превращайся в лягушку! Даже если действительно ты все это сама придумала!»

Бабушка пошла к калитке мелкими шагами, не оборачиваясь. Варя осталась сидеть на лавке в беседке. В груди заворочалась жалость к бедной женщине.

Калитка скрипнула, закрылась.

Утро все так же было светлым, птицы щебетали, где-то за забором звякнула ведром соседка — а на душе стало тяжело и пусто.

Варвара знала: иногда помогать — значит не сказать.

И от этого почему-то больнее всего.

В тот день у Варвары все валилось из рук, будто кто-то невидимый нарочно путал ей пальцы. За что ни возьмется — не идет. Надумала лепить пельмени — фарш пересолила так, что, попробовав, подумала, что ненароком кинула туда не соли, а толченого левомицетина.

Постояла над миской, вздохнула и выкинула фарш в мусорное ведро. Даже Пиратке дать страшно.

Взялась за посуду — и почти сразу звонко ударились об пол две тарелки. Осколки разлетелись в разные стороны.

Иришка молча смотрела на нее, не по-детски серьезно. Потом вздохнула, как взрослая, и сказала тихо, но твердо:

— Ничего не делай сегодня. Совсем. Я сама все сделаю.

— А обед? — растерянно спросила Варвара.

— Картошки нажарю.

— Ты? Картошки? — изумилась Варвары.

— А то! Я конечно! А кто ж еще? — весело подмигнула Иринка. — Меня бабуля учила готовить. Я умею картошку, яичницу, макароны по-флотски, кашу могу манную и гречневую.

— Вот это да! — восхитилась Варя.

— Ага! А еще голубцы умею вертеть и тесто могу на блины сделать. Вот только по сковородке они у меня плохо растекались.

Ира приуныла и чуть тише добавила:

— Бабуля всегда говорила мне — сиротинка ты моя! Что ж с тобой будет, когда я… Варь, а дальше она никогда не договаривала. Я поняла, что именно, только когда ее не стало.

— Ну все, все, моя хорошая.

Варя кивнула и вдруг почувствовала, как подступает к горлу ком.

Иринка пожарила картошки, да так вкусно у нее получилось, что Варя попросила добавки.

… К вечеру стало совсем невмоготу. Дом будто давил, стены мешали думать. Варя спросила у Иры:

— Посидишь дома часок одна, мама скоро придет?

Иринка кивнула:

— Иди уж.

Варвара улыбнулась и побежала к Коле — не раздумывая, просто потому что знала: он точно поддержит.

Коля возился во дворе, что-то чинил. Увидел ее — сразу насторожился.

— Варь, привет. Ты чего такая? — спросил, вытирая руки. — Случилось что?

И тут ее прорвало. Она со слезами рассказала все — и про старушку, и про курицу Пеструшку, и про овраг, и про бабушку Евдокию Петровну, и про то, как язык не повернулся сказать правду. Говорила сбивчиво, местами останавливалась, будто боялась собственных слов.

Коля слушал молча, не перебивая. Потом нахмурился, прищурился — и вдруг хлопнул ладонью по колену:

— Так это ж не беда.

Варя удивленно посмотрела на него.

— Как не беда?

— А так, — спокойно сказал он. — Давай сами съездим, найдем эту Пеструшку. Вернем бабке тайком. Ну или не тайком. Меня-то она не знает и никак не свяжет с тобой.

Он усмехнулся краешком губ.

— Ты ж не сказала, значит, и не нарушила ничего. А курицу вернуть — это уже не словами, а делом.

Варя замерла. И вдруг впервые за весь день почувствовала, как внутри что-то отпускает — будто узел слегка ослаб, но еще пока не развязался.

— Думаешь… можно? — тихо спросила она.

— Думаю, нужно, — уверенно ответил Коля. — А то ты себя изведешь совсем! Всю посуду перебьешь, а пельменями отравишь.

Коля улыбнулся.

Варя посмотрела на него и тоже улыбнулась. А потом хихикнула. И через минуту они вместе весело смеялись.

Не сговариваясь, они взялись за руки и побежали к Димке.

— Дим, ты был прав, — увидев парня во дворе, еще издалека крикнула Варвара. — Дело есть. Заводи Москвича.

Дима развел руки в бессилии:

— Так я, Коль, по твоему совету разобрал карбюратор… Москвич не на ходу!

Развел руками еще раз, как будто пытался показать весь масштаб бедствия.

Варя снова приуныла, даже слезу пустила.

Колю тут же осенила идея.

— Варь, так давай на моем мотоцикле?

Девушка прищурилась:

— Точно. Давай.

Но тут вперед выступил Димка:

— А куда и зачем ехать?

Варя и Коля быстро, наперебой рассказали ему вкратце утреннюю историю.

— Нет, нечего Варе на мотоцикле гонять, — твердо констатировал Дмитрий, — да по оврагам шастать. Я с тобой поеду, Колян.

— А я? — спросила Варя, слегка приподняв брови.

— А ты, Варя, домой иди. Мы съездим и найдем курицу. Делов-то. Не впервой. Только адрес бабкин скажи. Аккуратно все сделаем. Не боись.

— Ладно, — кивнула Варя, хотя сердцем уже рвалась вместе с ними.

Коля посмотрел на Диму и понял, что вот он его настоящий новый друг, хоть и старше лет на пять.

В тот момент словно из ниоткуда появилась бабушка:

— Огарево, улица Зеленая, дом четыре. Забор повалился, у калитки куст жасмина.

Варя тут же повторила эту информацию ребятам.

Коля и Димка переглянулись.

— Ну что, — сказал Коля, — поехали.

Глава 33

Коля и Дима свернули, переговариваясь на ходу — уже деловито, по-мужски обсуждая план действий.

— Вы только после Огарево сразу ко мне, — крикнула напоследок Варвара им в спины. — Не задерживайтесь нигде. Я ждать буду.

— Обязательно, — обернулся и кивнул Коля.

— Как только курицу вернем — сразу к тебе, — подтвердил Дима. — Все расскажем.

Варя проводила их взглядом и пошла к себе. На душе почему-то было неспокойно, тянуло, ныло.

Варя обычно в таких ситуациях задавала себе вопрос: «Что не так? Что не в порядке?»

Сейчас она сама себе ответила: «Здоровье у меня крепкое, у мамы с папой тоже. И с работой у родителей порядок. Иришкины дела продвигаются. С Колей вообще все — лучше некуда! Так чего ж не так?»

Душа продолжала ныть.

Варя шла по улице медленно, стараясь дышать ровно, чтобы хоть немного успокоиться. Вечер только начинался — не жарко уже, но тепло, воздух напоен дневными ароматами. Пахло сеном и чем-то еще сладковатым, приятным. Варвара огляделась. Что же цветет в это время? Или уже плодоносит даже?

Где-то за изгородями блеяли козочки, мычали коровы, лаяли собаки, у кого-то хлопнула калитка, послышался женский призывный крик:

— Серенька, а ну бегом домой!

Варя улыбнулась — обычная деревенская жизнь, спокойная, привычная. Как же она любила свою Горловку и ее людей!

У поворота к своему дому Варвара неожиданно столкнулась с Оксаной Заварзиной.

Оксана была женщина молодая, ладная, с густой темной косой, перекинутой через плечо. Шла она быстро, почти вприпрыжку, но, увидев Варю, притормозила. В глазах — любопытство, смешанное с тревогой.

— Варя, на ловца и зверь бежит, — протянула она, словно примеряясь, — а я как раз к тебе хотела зайти.

— Что случилось, Оксан? — насторожилась Варя.

«Неужели второй человек за день?»

Оксана замялась, переступила с ноги на ногу, потом вдруг выпалила:

— Слушай… а правда, что ты… ну… людей находишь? И вещи тоже?

Варя почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Ну как тебе сказать… не совсем так… — тихо ответила она.

— Дык люди-то говорят, — поспешно прибавила Оксана и тут же добавила, будто оправдываясь: — Не я ж первая. Тетку Полину ты нашла, детей, дак вон и девчонок!

Варя остановилась, посмотрела на Оксану внимательно, долго.

— Оксан, — сказала она наконец, — если есть дело — говори. А нет — так не будем задерживать друг друга. Прости, мне честно некогда.

Оксана смутилась, опустила глаза, покрутила поясок платья.

— Я ж так… спросить… — пробормотала она. — Ладно. Не серчай. Пошла я.

— И ты не серчай, — мягко ответила Варя.

Они разошлись в разные стороны. Варя пошла дальше, чувствуя, как усталость наваливается сразу вся, разом.

«Вот оно, — подумала она. — Уже начинается… слухи, слухи! Не всегда верные. Вещи ищу, людей…»

Она вошла во двор, тихо прикрыла калитку и вдруг остро захотела, чтобы парни поскорее вернулись. С хорошими новостями о том, что нашли курицу, и как отнесли ее старушке. И как она обрадовалась. А главное, чтобы их рассказ был простым, понятным рассказом — без чудес, без лишних вопросов, без чужих ожиданий.

«Варенька, привыкай! Люди всегда будут воспринимать твои действия как чудо. Ну оно и есть. Ведь кто бы еще сказал старушке о том, где ее курица?» — вдруг появилась бабушка.

«Но я и не сказала!»

«Не сказала. А Колю и Диму отправила! Для них это чудо! Откуда знаешь? Это ты уже ко мне просто привыкла. И к дару своему привыкла. А вспомни, как ты перепугалась и удивилась первый раз? А ведь люди меня не видят! А им все равно чудно! Хорошо, что послушалась меня и не сказала бабушке про курицу. Ребята найдут — отдадут, и все. А то вон как быстро слухи пошли… Сегодня курица, завтра — деньги, послезавтра еще что похуже. Ну я тебе уже говорила. Решай сама, детка. Но дар понапрасну не трать!»

От мысли, что дар может быть растрачен понапрасну, Вале стало не по себе, будто холодок пробежал по спине.

«Бабушка, а дар может исчезнуть?»

«Может, Варенька! Много есть тех, кто охотятся за таким даром! И есть еще и такие, которые хотят, чтобы не было добра на земле! Берегись таких людей! Есть очень сильные! Есть такие, с которыми даже маме моей трудно справляться! Берегись их!»

«Да как же я пойму?»

«Поймешь! Главное, чтобы не поздно было!»

Сказала и исчезала, а Варя увидела, что уже незаметно дошла до своей ограды.

В окнах уже горел свет.

Сквозь тонкий тюль Варя увидела, как га кухне Женя и Иринка хлопотали у стола.

Варя улыбнулась и зашла в дом. Иришка, серьезная, сосредоточенная, резала салат, а на плите дымились сразу две сковородки с картошкой — подрумяненной, пахучей, с хрустящей корочкой.

— Я сама жарила, — с гордостью сообщила Иринка, заметив Варю. — Видишь, я не обманула.

— И очень даже хорошо, — тут же подхватила Женя. — Настоящая хозяюшка у нас растет. Чесночку добавила, папа грибочки из подпола достал. Салатик сейчас готов будет. Давай, Варенька, папу зови. Ужинать будем.

Иришка расплылась в улыбке, но виду не подала, что гордится, — только плечи расправила.

Варя присела к столу, на мгновение расслабилась. И именно в этот момент у калитки послышался голос:

— Варя! Выйди!

Женя выглянула в окно.

— К тебе, Варя. Оксана Заварзина.

Варя вздохнула — коротко, тяжело — и пошла во двор. Все-таки решилась Оксана.

Женщина стояла у калитки неловко, теребила поясок. Вид у нее был уже не такой бойкий, как давеча — глаза тревожные, губы поджаты.

— Варя, — начала она сразу, будто боялась передумать. — Я все-таки спрошу у тебя.

Варя остановилась напротив, не подходя близко.

— Спрашивай, — спокойно сказала она.

Оксана помялась, потом выдохнула:

— У меня… у меня в доме часы золотые пропали. Старые, еще от бабки остались. Дорогие. Мы все перевернули — нету. Я сначала думала — дети… Но не сознаются. А сегодня люди говорят: «Иди к Варваре». Вот я и…

Она замолчала, глядя на Варю с надеждой и страхом одновременно.

Варя молчала. Сердце неприятно сжалось.

Вот оно, началось. Растрата дара.

Она медленно покачала головой.

— Оксана, — сказала тихо, но твердо, — я тебе ничем помочь не могу. И не потому, что не хочу, а потому что не знаю.

— Совсем? — почти прошептала Оксана.

— Совсем, — повторила Варя.

Оксана постояла, опустив глаза. Потом кивнула.

— Понимаю… Прости, что пришла.

— Ничего, — ответила Варя. — Иди домой. Найдутся твои часы. Такие вещи просто так не пропадают. Или сознается кто-то. Из своих.

Оксана медленно вышла за калитку и пошла по улице, ссутулившись, будто стала меньше ростом.

Варя еще немного постояла во дворе, прислушиваясь к вечерним звукам.

Потом повернулась и вернулась в дом — туда, где пахло жареной картошкой и где ее ждали.

Не успела Оксана скрыться за поворотом, а Варя войти в дом, как снова раздались голоса у калитки — мужской и женский.

Варя только вздохнула — и тут же на пороге показались Нюрка и Морозов.

— Привет всем! — бодро сказала Нюрка, оглядывая всех. — А мы вот мимо шли.

Женя всплеснула руками, будто именно их и ждала:

— Ой, да вы вовремя! Проходите, чего ж на пороге стоять. Ужинать с нами.

И тут же, полуобернувшись к Варе, с доброй усмешкой добавила:

— А Иришка-то у нас тоже ведает. Я ей говорю: куда ж ты, две сковородки нажарила? А она мне — съедим!

— Теперь точно съедим, — серьезно подтвердила Иришка и поставила на стол еще две тарелки.

Нюра рассмеялась:

— Вот это по-нашему. Правильный ребенок растет.

Сели за стол. Картошка ушла быстро — хрусткая, горячая, с соленьями. Хвалили Иринку наперебой, та сначала смущалась, а потом осмелела и стала хвастаться:

— А я и блины смогу пожарить.

Потом чуть призадумалась и добавила с сомнением:

— Наверное.

Все звонко рассмеялись, а Иришка самая первая.

Морозов ел молча, основательно, но иногда поглядывал на Варю исподлобья, будто что-то прикидывал.

И когда шум за столом чуть улегся, он аккуратно отодвинул стул.

— Варя, — негромко сказал он. — Можно тебя на минутку. Поговорить надо.

Варя насторожилась, но виду не подала. Встала.

— Пойдем, — сказала спокойно.

Они вышли во двор. Вечер был теплый, уже сумеречный, над огородами тянуло дымком, где-то не переставая брехала собака.

Морозов присел на лавку, жестом приглашая и Варю. Она присела тоже.

— Варь… — начал он и осекся. Потом вздохнул глубже. — Помнишь, ты говорила: если я совсем запутаюсь — могу к тебе прийти?

Варя внимательно посмотрела на него.

— Помню.

— Так вот… — он опустил глаза. — Запутался я.

Он помолчал, будто решаясь, а потом заговорил быстро, глухо, словно боялся передумать.

— В районе убийство. Задушили бывшего председателя профкома… завода. Софью Ивановну Калинину. В собственной квартире, Варь. Эксперт установил — задушена. Хотя сначала подумали — сердечный приступ.

Глава 34

Варя чуть заметно напряглась, но не перебила.

— Женщина она была… — Морозов поискал слово, — непростая. К ней почти никто не ходил уже много лет, как на пенсию вышла. Жила одна, можно сказать, затворницей. Из родни — сестра и племянница -девка молодая. Даже сестра родная не навещала. Болела Софья Ивановна давно, по этой причине последнее время из дома совсем не выходила. Надя, племянница, во всем ей помогала: продукты носила, еду готовила.

Он провел ладонью по лбу.

— Вот племянницу-то мы и взяли. А кого еще? Больше некому было задушить. Соседи подтверждают: заходила все время только она. Ключ у нее был. Время тоже сходится. Все сходится, Варь. И пальчики… А на душе — нет покоя у меня.

— Почему? — тихо спросила Варя.

Морозов поднял на нее глаза. В них была усталость и какая-то беспомощность, совсем не служебная.

— Потому что сходится… да не сходится. Завещание на нее было. Зачем ей душить? Убийцам ничего не перепадает. Но, возможно, она не знала этого. Да и не сознается она, — сказал лейтенант. — Рыдает, как дите малое. Говорит: «Не убивала я тетю Софу». Не юлит, не путается. Одно и то же твердит.

Он сжал губы.

Варя молчала, слушала.

— А меня, — продолжал Морозов, — сверху давят. Дело громкое. Бывшая профсоюзная, связи. Им нужен быстрый ответ.

Он снова посмотрел на Варю:

— А я чувствую — не туда иду. И если сейчас ошибусь… потом уже не отмыться. Ни ей. Ни мне. Варь, глаза у нее такие… понимаешь… многое я повидал! Не обмануть меня. Но не верю, что так искусно чистоту изображает. Может, и правда — чистая? Но кто же тогда? Глаза… озера просто! Чистые, наивные. Детские глаза, Варь! Не верю в такую искусную ложь.

Он выпрямился, будто принял решение.

— Вот потому и пришел. Ты… ты ведь видишь больше, чем мы. Помоги, Варя. Если можешь.

Варя долго не отвечала. В доме зазвенели ложки, кто-то рассмеялся: то ли мать, то ли Нюра.

Она посмотрела в сторону крыльца, потом снова на Морозова.

— Не изображает, Вов! Правильно ты сомневаешься. Чистая она. Хрусталь — душа. Не убивала она. Это точно. Сто процентов. Правильно ты засомневался.

Морозов опешил, даже отшатнулся чуть.

— Варь… — осторожно начал он. — Там улики. Время. Ключи… Что мне с этим делать?

— Не знаю, — отрезала Варя. — Не мое дело. Ты спросил — я ответила. Не убивала. Точка. Можешь завтра же ее отпускать. Прямо завтра. Пока ее там сокамерницы не испортили.

Он молчал, глядя на нее пристально, верил.

— Тогда кто? — наконец спросил он и схватился за голову. — Кто, если не она? Знаешь?

Варя сказала сразу, без паузы:

— Знаю, конечно. Сын Софьи.

Морозов нахмурился.

— Какой сын? — недоверчиво переспросил он. — Никого у нее нет. Ни мужа, ни детей. И никогда не было. Одна она была. Все так говорят. Всю жизнь.

Варя покачала головой.

— Есть. Сын у нее есть, Володя.

— Ты уверена? — в голосе Морозова прозвучало раздражение. — В документах — пусто. В анкетах — пусто. Всю жизнь одна.

— Потому что она его спрятала, — спокойно сказала Варя.

Морозов медленно выдохнул.

— От кого спрятала?

Варя посмотрела ему прямо в глаза.

— От себя. Обузы не хотела.

Она чуть тише добавила:

— А теперь он вернулся.

Морозов сжал челюсти.

— Варь… если ты сейчас ошибаешься…

— Я не ошибаюсь, — твердо сказала она. — И ты это чувствуешь. Потому и пришел ко мне.

— Откуда он взялся? Где он был все это время? Ему ж лет сорок? — спросил Морозов наконец.

Варя покачала головой.

— Эх длинная это история, Володя. Ты завтра к Надиной матери езжай. Она все знает.

— Как? Знает и молчит? Ведь ее дочь в камере сидит.

— Володь, да у нее и в мыслях нет, что это сын ее старшей сестры объявился. Потому и молчит. А ты завтра езжай и спроси — был ли сын у Софьи Ивановны. И послушай, что она тебе расскажет.

— А дальше, Варь?

— Вов, ну ты пока это сделай, а там дальше поглядим. Ты ж не пришьешь к делу мои бредни.

Володя вдруг улыбнулся тепло, открыто:

— Никак не получится. Прости. Хотя и не бредни это.

— Так и я о том. Поэтому езжай и допроси. Потом мне расскажешь. Вместе подумаем, что делать дальше. Как действовать.

— Варь, — Володя замялся, — а ведь ты уже знаешь, чем дело кончится?

Варя кивнула.

— И где убийца сейчас?

— Тоже знаю.

— Варя, скажи мне, пожалуйста, а Надя выйдет на свободу?

— Ну ты, Вовка, даешь! Это ж от тебя зависит.

— Если бы только от меня, я бы ее прямо сейчас отпустил. Ты не представляешь, какой камень у меня с души упал, когда ты сказала, что невиновна она. Знал я это! А как доказать… — Морозов развел руками.

В это время раздался шум приближающегося мотоцикла. Варя встрепенулась и вышла за калитку. Морозов за ней. Коля с Димой подъехали вплотную к Варваре, довольные, как дети. Оба широко улыбались. Варя поняла, что все у друзей получилось.

— Привет! — крикнул Коля, срывая шлем с головы. — Варя, все в порядке!

Дима добавил, смеясь:

— Курица найдена! Нашли быстро, вернули бабушке! Уж как она обрадовалась. Не знала, куда нас усадить и чем потчевать. Смешная бабулька. А курицу чуть только не целовала.

Варя радостно рассмеялась.

— Какая курица? Какая бабушка? Вы что, парни? — Морозов посмотрел на них с явным недоумением.

Парни расхохотались, переглядываясь.

— Не переживай, товарищ лейтенант, — кивнул Коля, улыбаясь, — все без криминала.

Морозов лишь покачал головой, не понимая, смеяться ему или сердиться, а Варя облегченно вздохнула, видя, что все действительно закончилось очень хорошо.

…Следующим же утром, с утра пораньше, Володя отправился в дом Евдокии Ивановны, матери Нади.

Дом стоял на краю улицы, в тупичке — старенький, приземистый, с покосившимся крыльцом и облупленной голубой краской на ставнях. Калитка была прикрыта, но не заперта.

Морозов прошел во двор, пес на привязи даже не тявкнул.

Володя поднялся на крыльцо и тихонько постучал. Евдокия Ивановна открыла не сразу. Морозов успел услышать, как за дверью что-то глухо упало, потом раздались торопливые шаги.

На пороге появилась сухая, невысокая женщина, на вид лет шестидесяти. Платок повязан кое-как, глаза красные, запавшие, словно она давно не спала. Лицо — серое, выцветшее, но не злое. Доброе лицо, только страшно уставшее.

— Вы… ко мне? — спросила она тихо. — Здравствуйте.

— Здравствуйте. Я Морозов, — представился он, козырнув. — По делу вашей дочери.

Она не вскрикнула, не схватилась за сердце — просто побледнела еще сильнее и отступила в сторону, освобождая проход.

— Проходите, — сказала глухо. — Меня уже вызывали. Я все рассказала. Больше добавить нечего. Надя не убивала.

Женщина заплакала.

В доме было чисто, но пусто как-то. На столе — нетронутая кружка с остывшим чаем, хлебные крошки, миска с клубникой.

На лавке аккуратно сложена кофта, платок, платье.

Евдокия Ивановна предложила Володе присесть, села сама, напротив, сложив руки на коленях. Руки дрожали.

— Не могла Надя — вам каждый скажет. Спросите у соседей, у подруг…

Морозов молчал, давая ей выговориться.

— Надя у меня… — женщина на секунду прикрыла глаза. — Она ведь с детства такая. Все ко мне жмется, все переживает обо всем и обо всех. Если обидит кто — ночами не спит, плачет. Чувствительная очень. Не то что не убийца… — голос дрогнул. — Она и предать-то никого не способна. Ни словом, ни делом.

Она резко вытерла глаза платком.

— Софью она жалела. Очень. Хоть та и строгая была, и резкая, даже злая иногда. Надя готовила, кормила, уборку делала, иногда ночами сидела, когда Соня задыхалась и просила остаться. А теперь… — Евдокия Ивановна судорожно вдохнула. — Теперь мою девочку в тюрьме держат. За что?

Она посмотрела на Морозова прямо, без злости — с мольбой.

— Скажите… вы ведь тоже не верите, да? — вдруг спросила она.