Строптивая для наследника. Брак по расчету

Ненавижу, — подумала я с внезапной, яростной силой. Ненавижу его холодность, его контроль, его уверенность в том, что он все просчитал.

Но вместе с ненавистью пришло и странное, почти неприличное уважение. В мире, где все вокруг либо кричат, как мой отец, либо ноют, как Риккардо, либо просто боятся, его ледяное спокойствие было чем-то… выдающимся.

Машина свернула за знакомые ворота, я вышла, поправила плащ и, не дожидаясь Луки, вошла внутрь.

Их было трое в холле: отец, Риккардо и, к моему удивлению, Вайолет. Она стояла чуть в стороне, за своим вечным ноутбуком, но ее присутствие здесь, а не в ее логове наверху, говорило о многом, даже она была вовлечена в этот семейный кризис.

Холл особняка казался сценой перед поднятием занавеса, отец стоял посредине, на красном восточном ковре, его массивная фигура была сосредоточена, как у генерала перед решающей битвой. Риккардо метался у подножия лестницы, его обычно безупречный вид был нарушен: волосы всклокочены, смесь гнева и глубокой тревоги на лице. А Вайолет как обычно была тихой тенью в углу, уткнувшись в экран ноутбука.

Они все повернулись ко мне, когда я вошла.

— Ну? — вырвалось у Риккардо первым, прежде чем я успела снять плащ. — Говори. Что он сказал? Ты жива, это уже хорошо.

Я скинула алое пальто, бросила его на ближайший стул.

— Он меня выслушал, — сказала я, подходя к бару в нише холла, мне отчаянно нужна была вода, сухость во рту была невыносимой. — Он не поверил на слово, но и не вышвырнул, сказал, обсудит с семьей и даст ответ.

Я налила себе стакан ледяной воды из графина, выпила залпом.

— Вероятно, предложат встречу на нейтралке, с падре О’Мэлли в качестве свидетеля.

— Встречу? — Риккардо фыркнул, делая резкий жест рукой. — Для чего? Чтобы они могли захватить тебя в заложники на «нейтральной» территории? Это ловушка, Карла! Ты что, не видишь?

— Вижу, — ответила я, поворачиваясь к нему. Усталость и похмелье делали мой голос резче, чем я планировала. — Вижу, что у нас нет других вариантов. Ждать, пока они начнут ответную бойню? Или начать первыми и точно сыграть на руку Ченам? Ты хочешь войны, Рикки? Где мы будем хоронить своих людей каждый день?

— Я не хочу войны с Моррисси из-за твоих выходок! — рявкнул он в ответ, и в его голосе прозвучала та самая нота, которая всегда резала по живому: обвинение. Если бы не твой выстрел, не было бы и этого нападения, и мы бы не оказались в такой ситуации. В какой-то степени я сама это понимала, но признавать не хотела.

Отец тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу, он выглядел измотанным.

— Дети, хватит. Карла вернулась целой, это главное. — Он посмотрел на меня, и в его глазах, обычно таких горячих и вспыльчивых, сейчас была усталая, мучительная забота. Это был тот самый взгляд, который всегда ранил сильнее криков. Взгляд, полный любви, страха и полного непонимания, как обращаться со мной после того, как я вернулась… другой. — Что он сказал о нападении? Его версия?

— Его версия, как и у всех, что это я, — ответила я, отставляя стакан. — Но он не идиот, я думаю, он понимает, что Чены — единственные, кто получит выгоду от этого сейчас. Я предложила временное перемирие, чтобы найти настоящих виновных, совместно. Обмен информацией.

Риккардо закатил глаза.

— Совместно. С Моррисси. Ты слышишь себя? Они нас ненавидят! Они всегда нас ненавидели! И ты думаешь, они поверят в сказку про общего врага? Они используют это, чтобы залезть к нам в доверие и ударить, когда мы будем беззащитны!

— У нас никогда не будет доверия, Риккардо! — огрызнулась я. — Речь не о доверии! Речь о взаимовыгодной сделке! Он прагматик, он видит выгоду. Если мы сможем доказать, что это Чены, он получит моральное право и предлог, чтобы раздавить их, выставив себя защитником своих людей. Ему это понравится. Контроль, долги, порядок — это его язык.

Я говорила о Ронане с холодной, почти клинической отстраненностью, но внутри что-то клокотало. Его образ, его ледяное лицо, его пустой взгляд — все это вызывало во мне яростное отторжение. Он был противоположностью всего, что было в нашей семье — шумной, эмоциональной, хаотичной, но… живой. Он был как хорошо отлаженный механизм, без души, без страсти, без огня, который иногда обжигал, но хотя бы давал тепло.

— Он холодный, как рыба, — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. — Смотрит на тебя, как на бухгалтерский отчет. Ненавижу таких. Но… он эффективен и если он увидит выгоду в союзе, он пойдет на него, даже если будет ненавидеть каждую секунду.

Отец слушал молча, его тяжелый взгляд переходил с меня на Риккардо и обратно. Он видел пропасть между нами — между горячим, импульсивным наследником, который мыслил категориями чести и прямой конфронтации, и его «надломленной» дочерью, которая научилась видеть извилистые пути, подлости и возможность использовать чужие пороки против них же. Он любил нас обоих и из-за этой любви, и из-за того, что случилось со мной, он разрывался. Он винил себя, мы все знали это, он винил себя за то, что не уберег меня тогда и теперь, когда я бросалась в самые опасные авантюры, его страх и вина превращались в гнев, а гнев в попытки контролировать меня, что только отталкивало.

— Карла права в одном, — тихо сказала Вайолет, не отрываясь от экрана. Все взгляды устремились на нее, она редко вмешивалась в семейные споры. — Логика безупречна. Чены — единственные бенефициары. Мониторя их цифровую активность последние 48 часов, я вижу всплеск защитных мер и скрытой переписки между их ключевыми людьми. Они что-то ожидают или готовятся к чему-то.

Ее сухой, безэмоциональный голос прозвучал как приговор. Риккардо стиснул зубы, но промолчал.

— Так что же нам делать, Вай? — спросил отец, обращаясь к ней с тем уважением, которое он всегда испытывал к ее уму.

— Ждать ответа Моррисси, — ответила она просто. — И готовиться к встрече. Провести свое расследование параллельно, проверить всех, кто имел доступ к информации о складе Моррисси и… к личным деталям о Карле.

— Я займусь этим, — сказал Риккардо мрачно, и в его голосе теперь звучала не злость, а холодная решимость, он мог злиться на меня, но угроза семье изнутри была для него священной войной. — Проверю всех, кто был рядом в последние дни. Солдат, слуг, бухгалтеров. Всех.

— Бережно, Риккардо, — предостерег отец. — Не сей панику, если это предатель, он уже начеку.

— Я знаю, папа.

Я смотрела на отца, пытающегося быть мудрым патриархом, на брата, готового рвать и метать, чтобы защитить своих. Они были такими… знакомыми, родными и такими далекими иногда. После того, что случилось, между нами всегда будет эта невидимая стена, они смотрят на меня и видят не только Карлу, но и ту травму, которую я ношу с собой. Они не знают, как к ней подступиться, боятся задеть. Иногда их забота душит, иногда их непонимание злит, но я никогда не сомневалась в их любви.

— Карла, — отец подошел ко мне, положил тяжелую руку на мое плечо, его прикосновение было теплым и грубоватым. — Ты уверена, что хочешь идти на эту встречу? Если они согласятся, ты только что вышла от него. Это будет… напряженно.

Я посмотрела ему в глаза. В них была та же мука, что и всегда, когда речь заходила о моей безопасности.

— Я должна, папа. Это я ввязала нас в эту историю своим выстрелом. Теперь нужно вытаскивать.

Он кивнул, сжав моё плечо, и затем отпустил.

— Хорошо. Иди отдохни, выглядишь ужасно. — В его голосе не было осуждения, только констатация факта и забота. — Вайолет, продолжай следить за каналами Чен, Риккардо, начинай тихую проверку. Я позвоню нашим старым контактам в порту, попробую выяснить, кто видел что-то в ту ночь.

Они разошлись, каждый погрузившись в свою задачу. Я осталась одна в холле, глядя на алый плащ, бесформенно лежащий на стуле. Усталость навалилась всей своей тяжестью, голова снова раскалывалась, но помимо физического состояния, внутри была каша из эмоций.

Я поднялась по лестнице в свою комнату, закрыла дверь. Тишина и полумрак после яркого света холла были благословением, я скинула ботинки, повалилась на кровать лицом в подушки, не раздеваясь.

Под закрытыми веками снова всплыло его лицо. Ронан Моррисси. «Айсберг». Я ненавидела его холодность. В ней было что-то нечеловеческое. В нашем мире много жестоких, злых, мстительных людей. Но они хоть что-то чувствовали. Гнев, жажду власти, страх. У него же… ничего. Как будто эмоции были для него ненужным шумом, помехой в расчетах. Как он может так жить? Неужели он никогда не чувствовал ярости, которая сжигает изнутри? Или страха, который сводит живот в ледяной ком? Неужели он никогда не любил так безумно, что готов был на все?

Может, он просто лучше всех умеет это прятать, — промелькнула мысль. Может, подо льдом там бушует своя буря, но если и так, то его контроль был поистине пугающим. Он был опасен не как взрывчатый Шон Моррисси, а как тихое, неумолимое течение, которое утягивает на глубину, даже не вспенившись.

И именно с этим человеком я, возможно, буду вынуждена сотрудничать, сидеть за одним столом, обмениваться информацией. Делать вид, что мы временные союзники. Мысль вызывала отвращение, но также… странное, щекочущее нервы любопытство. Что будет, если попытаться растревожить этот лед? Если попробовать вызвать в этих пустых карих глазах хоть какую-то искру?

Я перевернулась на спину, уставившись в потолок с лепниной. В детстве я представляла, что эти завитки карта сказочных земель, сейчас они были просто узором на штукатурке.

Семья. Отец. Риккардо. Даже Вайолет, которую я считала своей, а не просто наемным специалистом. Они были моим якорем и моим проклятием иногда. Их любовь была шумной, требовательной, порой удушающей, они хотели вернуть ту Карлу, которая была до… всего. Веселую, дерзкую, может, немного избалованную, но живую, а я не могла. Я могла только притворяться, надевая маску сарказма и показного бесстрашия. И они видели эту маску, и знали, что за ней — пустота и боль, и не знали, что с этим делать. Отсюда и их вина, их попытки контролировать, наши ссоры.

Риккардо, со своим вечным «безрассудством» и «эмоциями». Он был прав, конечно. Я часто действовала на эмоциях, но это были не те простые, понятные эмоции, которые он знал. Это была черная, густая ярость, рожденная из беспомощности или леденящий страх, прорывавшийся сквозь сны. Он не понимал этого. Для него мир делился на долг, семью и врагов. Все просто. А у меня в голове после того подвала ничего простого не осталось.

…

Сон пришел не как отдых, а как засада. Он начался не с кошмара, а с обманчивой безмятежности: запах жасмина из сада особняка, тепло солнца на коже, мой собственный смех, легкий, беззаботный, каким он был лет в девятнадцать. Я была в белом платье (я ненавидела белое, но во сне это не имело значения) и шла по лужайке к отцу и Риккардо, которые сидели за столом под большим зонтом. Все было слишком идеально.

Потом запах изменился. Жасмин сменился сладковато-кислым запахом гниющей плоти, пыли и пота. Солнце погасло, будто его выключили. Тепло сменилось липким, пронизывающим холодом сырого бетона под босыми ногами. Я уже была не на лужайке, я была в том подвале.

Свет был тусклым, от одной лампочки под потолком, отбрасывающей длинные, пляшущие тени. Я не видела их лиц. Только силуэты, которые двигались, бормотали на испанском, смеялись. Смех был самым страшным. Он не был злым, он был… безразличным, как будто я была не человеком, а интересной игрушкой, которую можно разбирать на части, чтобы посмотреть, что внутри.

Я пыталась отползти, но тело не слушалось. Оно было тяжелым, одеревеневшим от страха и боли. Тени наклонялись ближе, чувствовала их дыхание на своей коже. Один из них что-то держал в руке. Блестящее. Острое.

Не сейчас. Не снова. Проснись .

Мысль прорвалась сквозь ужас, резкая и ясная. Но тело было в плену. Я видела, как лезвие приближается к моей спине…

Я проснулась. Резко, без звука. Как будто кто-то дернул за невидимую нить, привязанную к моему сердцу.

Сознание врезалось в реальность. Я лежала на спине, уставившись в темноту потолка своей спальни. Грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле, с такой силой, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет. Все тело было покрыто холодным, липким потом, простыни подо мной были мокрыми и скомканными, мои руки, сжатые в кулаки, так и остались вцепленными в ткань по бокам от бедер. Я разжала пальцы медленно, с усилием, будто они застыли в судороге. Ладони были влажными, на них отпечатались красные следы от ногтей.

Я не кричала. Крик — это слабость. Крик привлекает внимание, крик заставляет их прибежать — отца, Риккардо, слуг — с испуганными, полными жалости и растерянности лицами. «Карла, дорогая, что случилось? Опять кошмар?» И этот вечный, мучительный взгляд, в котором смешивается любовь, страх и полное бессилие. Взгляд на «надломленную». Я не могла выносить этого, поэтому я научилась просыпаться молча, даже если внутри все рвалось на части.

Мысли были обрывистыми, хаотичными. Отзвуки сна еще висели в сознании, как ядовитый туман. Этот проклятый, сладковатый запах, он иногда преследовал меня и днем, всплывая ни с того ни с сего, я ненавидела его больше всего. Даже через семь лет, даже сквозь плотную сеть шрамов, казалось, я чувствовала призрачное жжение лезвия.

Слабость, — прошипел внутренний голос, холодный и безжалостный. Эмоции — слабость, страх — слабость, эти сны — слабость. Ты должна быть сильнее. Ты Карла Орсино. Ты пережила это. Ты выжила. Теперь переживи и это.

Я встала, ноги были ватными, но выдержали. Я подошла к окну, распахнула его. Ночной, прохладный воздух хлынул в комнату, смывая спертый, пропитанный страхом воздух. Я стояла, опершись о подоконник, вдыхая запах города, мокрого асфальта после недавнего дождя, далеких выхлопов. Реальность. Тяжелая, грязная, но реальность.

Прошло минут десять, пока дрожь внутри не утихла, а сердце не перестало колотиться как сумасшедшее. Я посмотрела на часы на прикроватной тумбочке. 4:17 утра. Бесполезно пытаться заснуть снова, сон уже не придет или придет, но принесет с собой новые тени.

Я направилась в ванную, не включая верхний свет, только тусклую лампу над зеркалом, я избегала смотреть на свое отражение в такие моменты. Вид бледного, осунувшегося лица с темными кругами под глазами только усиливал чувство уязвимости. Я включила душ, сделала воду почти ледяной, и встала под струи.

Холод был очищающим. Он смывал пот, смывал остатки липкого ужаса, заставлял кожу покрыться мурашками, а тело проснуться по-настоящему. Я стояла так несколько минут, пока дрожь не стала не от страха, а от холода. Потом добавила теплой воды, вымыла голову, тело, с особой тщательностью, как будто могла смыть с себя не только грязь, но и память.

Когда я вышла и вытерлась жестким полотенцем, в теле появилась странная, пустая легкость. Как после бури, когда все выжжено, но хотя бы тихо. Я надела старые, мягкие спортивные штаны и просторную футболку.

Рассвет уже начал окрашивать небо за окном в серо-сиреневые тона, я вышла из своей комнаты в тихий, спящий коридор.

Мне не хотелось быть одной, но и бурить отца или Риккардо в такую рань… нет, не стоит. Их забота, их вопросы сейчас были бы невыносимы. Был один человек, чье общество не требовало объяснений, кто не смотрел на меня с жалостью, а просто… принимал.

Я спустилась на этаж ниже и тихо постучала в дверь в дальнем конце коридора. В комнате Вайолет не было барокко или хаоса, здесь царил технологический минимализм. Стеллажи, заставленные серверами и сетевым оборудованием, тихо гудевшие ровным, успокаивающим гулом, несколько мониторов на большом изогнутом столе светились в полумраке, показывая бесконечные потоки данных, карты города с движущимися точками, строки кода.

Сама она сидела в огромном кресле, спиной ко мне, уткнувшись в главный экран, на ней были темные спортивные штаны и просторная серая толстовка с капюшоном. Темные волосы были собраны в небрежный пучок, она не обернулась.

— Ты не спала, — констатировала я, не как вопрос, а как факт.

— Сон — неэффективное использование времени, когда нужно отслеживать активность на семнадцати разных каналах, — ответила она своим ровным, безэмоциональным голосом, не отрываясь от экрана. — Тем более после вчерашних событий. Вероятность попытки слежки или взлома повысилась на сорок три процента.

Я прошла мимо нее и плюхнулась на ее кровать. Она была застелена с армейской аккуратностью, но покрывало было мягким, темно-серым. Я устроилась поудобнее, уставившись в темный потолок.

— И что? Есть что-то интересное?

— Ничего экстраординарного. Рутинные финансовые переводы Ченов, попытка зайти в защищенную сеть одного из наших подставных предприятий (неудачная), переписка их младших оперативников о повышении бдительности. И… — она сделала паузу, и ее пальцы замерли над клавиатурой. — Запрос из неизвестного источника. Очень профессиональный. Пытались получить доступ к архивным камерам на складе Моррисси за последние семьдесят два часа. Маскировались под запрос из полиции, но паттерн не совпадает.

— Моррисси, — выдохнула я. — Они сами проводят расследование.

— Вероятность девяносто восемь процентов, — кивнула Вайолет. — Они тоже не сидят сложа руки. Это хорошо. Значит, он хотя бы частично поверил твоей версии.

Я не ответила. Лежала, слушая тихий гул серверов. Это был успокаивающий звук. Вай контролировала здесь свою вселенную из битов и байтов. Здесь не было места кошмарам. Здесь все было логично, предсказуемо.

— Ты опять не спала, — она повернула кресло, чтобы посмотреть на меня. Ее лицо в свете мониторов было бледным, глаза за толстыми линзами очков были внимательными, но не любопытными. Она никогда не лезла в душу, она просто фиксировала данные.

— Спала, — ответила я. — Потом проснулась. Обычное дело.

— Кошмар, — уточнила она, не как вопрос.

— Да, кошмар, — подтвердила я, глядя в потолок. С Вай можно было говорить об этом, потому что она не начинала суетиться, она просто принимала информацию, как еще один факт. — Пыль, пот и блестящие предметы. Старая классика.

Я ждала, не спросит ли она что-то еще, но она просто кивнула и повернулась обратно к экранам. Ее молчание было… комфортным, оно не давило.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказала я через некоторое время, больше чтобы заполнить тишину, чем в ожидании ответа. — Не сам кошмар, а то, что после него весь мир кажется… плоским и серым. Как будто все краски смыло. И ты целый день ходишь, делаешь дела, говоришь с людьми, а внутри вакуум и страх, что этот вакуум однажды заполнится не просто серостью, а чем-то хуже.

Вайолет щелкнула переключателем, и один из мониторов погас.

— Посттравматический стресс вызывает дисбаланс нейротрансмиттеров, в частности, серотонина и норадреналина, что может приводить к ангедонии — неспособности испытывать удовольствие, — отчеканила она своим ровным голосом. — А также к гипербдительности и вторгающимся воспоминаниям. Это не «слабость», Карла. Это физиологическая реакция мозга на экстремальный стресс. Как перелом, только невидимый.

Я улыбнулась в темноту. Только Вай могла превратить мой экзистенциальный ужас в лекцию по нейробиологии и в этом было своеобразное утешение.

— Спасибо за диагноз, доктор, — проворчала я. — Назначишь таблетки?

— Фармакологическое вмешательство имеет множество побочных эффектов и не устраняет причину, — ответила она серьезно. — Более эффективной была бы когнитивно-поведенческая терапия, но ты на нее не пойдешь.

— Потому что я не сумасшедшая.

— Потому что ты не хочешь, чтобы кто-то копался в твоей голове, даже профессионал. — Она снова повернулась, и в тусклом свете я увидела, как ее губы тронула едва заметная усмешка. — И потому что ты предпочитаешь более… прямые методы борьбы со стрессом. Вроде стрельбы по Моррисси.

Я фыркнула.

— Это помогло. На пять минут.

— Адреналиновый выброс дает временное облегчение, но не решает проблему. — Она взяла свой термос, отпила чаю. — Тебе нужна цель. Не разрушительная. Конструктивная.

— У меня есть цель, — сказала я. — Найти того, кто меня подставил и разобраться с Ченами.

— Это месть. Она дает фокус, но не исцеляет. — Вай пожала плечами. — Но я не психотерапевт, я специалист по данным и данные говорят, что сегодня тебе лучше провести день здесь, в относительной тишине, и не принимать никаких решений, требующих эмоциональных затрат. Твой когнитивный ресурс снижен.

Я засмеялась, и звук был немного хриплым, но настоящим.

— Приказ, поняла. Буду валяться на твоей кровати и мешать тебе работать.

— Ты уже это делаешь, — парировала она, но без раздражения. — Но по крайней мере, ты в безопасности и в поле зрения.

Вайолет снова погрузилась в свои экраны. Я лежала, слушая щелчки клавиатуры и равномерный гул техники. Глаза медленно закрывались. Здесь, в этой стерильной, логичной комнате, под защитой гения в толстовке, кошмары отступили.

Я, наверное, задремала, потому что следующий звук, который я услышала, был голосом Вай, но уже другим — более оживленным, заинтересованным.

— Карла. Проснись.

Я открыла глаза. В комнате было уже совсем светло. Я проспала несколько часов.

— Что?

— Пришел ответ, — сказала Вайолет, указывая на один из экранов. На нем было электронное письмо, отправленное с зашифрованного домена. Текст был лаконичным, без подписи, но стиль был узнаваем.

«Согласны на встречу. 20:00. Таверна «У старого причала». Нейтральная территория. По три человека с каждой стороны. Падре О’Мэлли будет посредником. Условия будут озвучены на месте. Не опаздывайте. — Р.М.»

Я села на кровати, чувствуя, как остатки сна и усталости улетучиваются, сменяясь знакомым холодным напряжением. Игра начиналась и сегодня вечером мне снова предстояло смотреть в пустые, карие глаза Ронана Моррисси.

ГЛАВА 7. РОНАН

Серый внедорожник мерседес G-класса, без номеров, с бронированными стеклами, бесшумно катился по разбитой дороге, ведущей в самую глубь Бездны. Было 19:30. Тридцать минут до встречи. Ровно столько, чтобы осмотреть место, расставить людей, убедиться, что нет засады, и психологически настроиться. Лишняя минута могла обернуться смертельной ошибкой.

Я сидел на пассажирском сиденье, глядя сквозь тонированное стекло на проплывающие мимо унылые фасады заброшенных складов, заросшие сорняками пустыри, ржавые железнодорожные пути. Этот район Квинса был идеальным местом для того, чтобы исчезнуть или чтобы устроить ловушку.

— Бред сивой кобылы, — внезапно прохрипел Шон, ломая молчание. Он сидел, раскачиваясь на месте, его кулаки то сжимались, то разжимались на коленях. — Сидеть и ждать этих… этих макаронников, как будто ничего не произошло. Двое наших убиты! А мы что? Идем на чаепитие!

— Это не чаепитие, Шон, — ровно ответил я, не оборачиваясь. Мой взгляд был прикован к навигатору, где приближалась точка назначения. — Это операция под прикрытием дипломатии, мы выигрываем время и получаем рычаг.

— Рычаг? Какое, нахуй, рычаг? — Шон ударил кулаком по спинке моего сиденья, Донован лишь бросил быстрый взгляд в зеркало, но промолчал. — Они придут, нагло сядут за стол, будут строить из себя невинных овечек, а потом, когда мы отвернемся, воткнут нож в спину! И ты это знаешь!

— Я знаю, что если это были Чены, то они сейчас празднуют, наблюдая, как мы готовимся к драке с Орсино, — сказал Лиам с переднего сиденья, он сидел рядом с Донованом, его поза была прямой и непоколебимой. — Карла Орсино, какой бы сумасшедшей она ни была, права в одном: Чены — единственные, кто получает дивиденды от нашей вражды в данный момент. Мы потеряли двух человек и данные. Они должны за это заплатить. А для того чтобы заставить их заплатить, нам нужно знать наверняка, кто это сделал и иметь возможность ударить, не отвлекаясь на второй фронт.

Он повернул голову, и его взгляд, холодный и пронзительный, встретился с моим в зеркале заднего вида.

— Мы используем их и Карлу Орсино в частности. Она – слабое звено в их цепи. Эмоционально нестабильная, жаждущая доказать свою силу, ее можно направить или сломать, если она выйдет из-под контроля. Но сейчас она – ключ к информации и, возможно, к Ченам.

Слова отца попадали в самую точку, он видел дальше сиюминутной мести, видел шахматную доску, где Карла была пешкой, которую можно было пожертвовать, чтобы поставить мат более важной фигуре. Мои собственные мысли шли по тому же руслу, но с более… личным оттенком. Она была не просто пешкой, она была диким, непредсказуемым элементом, который постоянно нарушал мои расчеты, ее нужно было не просто использовать. Ее нужно было нейтрализовать как фактор угрозы. Не убить – это создало бы больше проблем, чем решило, но сломать и приручить. Показать ей, кто здесь устанавливает правила. Заставить ее бояться не просто смерти, а потери контроля, потери того дерзкого, вызывающего «я», которым она так гордилась.