Комната для чужой смерти

Глава 4. Миллиметровая бумага

Инна пришла с большой кастрюлей. Вера узнала её ещё по звуку в замке: сестра всегда дёргала ключ на себя прежде, чем повернуть до конца.

— Я звонила, ты не отвечала, — объявила она из прихожей. — Поэтому без церемоний. Миша сказал, вы не ели.

Михаил вышел за кастрюлей, а Инна сняла пальто и сразу прошла в гостиную. Не задержалась на пороге. Посмотрела на ковёр, на кресло и фотографии, затем на Веру.

— Точно такая же?

Вера кивнула.

— Люди с ума посходили. Я читала, сейчас так делают для съёмок. Берут настоящие квартиры и повторяют. Может, сериал какой-нибудь.

— В нём человека убили, Инн.

— Я понимаю. Я про то, зачем строили.

Она взяла со стола пустую чашку и понесла в кухню. Вера не остановила: весь день люди прикасались к вещам, она устала каждый раз решать, позволять ли.

Полина вышла из своей комнаты на запах еды. Инна обняла её за плечи.

— А ты чего такая? Мать напугалась, у неё хоть причина есть.

— У меня тоже есть, — сказала Полина.

Инна посмотрела на Веру, ожидая пояснения, но та предложила сначала поесть. Кастрюля была с домашними пельменями, ещё тёплыми; на крышку сестра поставила маленькую банку сметаны, чтобы не нести отдельно. Михаил разливал чай. Кот прыгнул на пустой стул и занял место возле Полины.

Первые несколько минут никто не говорил о комнате. Инна рассказывала, как застряла у подъезда: водитель развозной машины оставил дверь открытой прямо на проход, ушёл и не возвращался. Михаил возразил, что иногда иначе нельзя. Сестра сказала, что ему, конечно, виднее, он сам всё время так делает. Это был обычный спор, в котором не требовалось побеждать. Вера слушала его с почти физическим облегчением.

Потом Полина отодвинула тарелку и сказала:

— Я делала фотографии для курса. Возможно, взяли их.

Инна перевела взгляд на Веру.

— Какого курса?

Дочь объяснила. Вера теперь слушала внимательнее. Несколько месяцев Полина по вечерам ходила в мастерскую, которую вёл фотограф и специалист по выставочным пространствам Антон Нестеров. Занятия проходили не в университете, а в арендованном зале. Там учились разные люди: студенты, начинающие дизайнеры, одна женщина, которая работала бухгалтером и хотела делать музейные проекты. Нестеров показывал, как читать помещение: где человек останавливается, что видит первым, куда ему хочется повернуть.

— Читать помещение, — повторил Михаил.

Полина посмотрела на него.

— Да. Ты, когда заходишь к человеку, сразу видишь, где нельзя ставить холодильник. А другие не видят. Тут похожее.

Он хотел возразить, но промолчал.

— Задание было про обжитое место, — продолжила дочь. — Не нарисовать красивую комнату, а понять, почему она такая. Я выбрала нашу.

— Разве нельзя было какую-нибудь другую? — спросила Инна.

— Можно. Но нашу я знаю.

Вера подцепила вилкой последний пельмень. Он остыл и слипся с тарелкой. Она не была готова услышать, что дочь знает их комнату лучше всех, хотя это вполне могло быть правдой.

— Покажешь? — спросила она.

Полина пожала плечами и принесла рулон бумаги.

Они разложили его на столе, предварительно убрав посуду. На миллиметровке были тонкие линии, прямоугольники, стрелки и маленькие подписи. Вера узнала диван не сразу: сверху он выглядел длинным тяжёлым предметом, перекрывающим стену. Её рабочий стол был помечен двумя состояниями — обычным и разложенным для раскроя. Пунктир показывал, как приходится обходить его, если мать шьёт.

— Это почему красным? — спросила она.

— Тут неудобно проходить.

— Я же убираю к вечеру.

— Мам, это не претензия. Это просто так.

Михаил наклонился ближе. Показал на кресло.

— Расстояние неверное. От него до стола меньше.

— Когда стол разложен. Я оба положения дала.

Он нашёл вторую линию и кивнул.

В углу стояло: «Лескова П. М. Жилой интерьер. Исходный обмер». Ниже — адрес. Вера провела пальцем рядом, не касаясь чернил.

— Зачем адрес?

— Чтобы идентифицировать объект. Мы так подписывали. Я спросила, обязательно ли полностью, Антон сказал, для рабочей папки лучше.

— Он приходил сюда?

— Нет.

— Ни разу?

— Мам, нет. Мне хватало вопросов от следователя.

Вера убрала руку.

Инна рассматривала чертёж с интересом.

— У тебя красиво получается. Только если это куда-то пойдёт, надо лица убрать.

Полина резко подняла голову.

— Я так и написала.

В комнате стало тихо.

— Кому? — спросила Вера.

— Антону. Когда отправляла. Что фотографии семьи нельзя показывать без отдельного согласия. Мне для замеров нужны были общие виды. Я предлагала потом заменить картинки в рамках на другие.

— И что он?

— Согласился.

— Это осталось?

— Да. Всё осталось. Я показала сегодня.

Вера не знала, что ответить. Ещё несколько часов назад она представляла, как дочь бездумно разослала весь их дом знакомым. Теперь на столе лежала работа, в которой даже неудобный проход был измерен, а о лицах Полина подумала раньше взрослых.

Инна разгладила край бумаги.

— Тогда с тебя какие вопросы. Ты предупредила.

— Вопросы всё равно будут, — сказал Михаил.

— Миша, ну зачем ты её давишь?

— Я не давлю. Я хочу понять, что дальше делать.

— Сейчас поесть нормально. Вон у неё целая тарелка осталась.

Полина свернула чертёж. Не сердито, аккуратно, подхватывая край двумя руками, чтобы не замять. Вера хотела попросить оставить его ещё немного, но не стала. Дочь унесла работу в свою комнату, вернулась за своей тарелкой и убрала её в холодильник.

Инна дождалась, когда она выйдет, и сказала тихо:

— Ты только не устраивай ей обыск телефона. Она больше ничего не расскажет.

— Я не собиралась.

— Хорошо.

Сестра произнесла это так, словно удалось предотвратить глупость, о которой Вера сама ещё не знала. В другой день она бы вспылила. Сейчас только попросила не учить её при Михаиле.

Инна подняла брови, затем кивнула.

— Извини.

И действительно замолчала. Это тоже было её свойством: она могла причинить неудобство, но не всегда пыталась доказать, что неудобство полезно.

Пока Михаил мыл посуду, Вера зашла в гостиную и стала складывать нитки. Перед ней лежала недоделанная работа, а завтра должны были прийти ещё три человека. Она написала двум, попросила перенести примерку. Третьей позвонила, потому что женщина не читала сообщения. Та долго объясняла, что ей в пятницу уезжать. Вера согласилась принять послезавтра, хотя не представляла, как сможет ставить чужого человека перед зеркалом и спокойно смотреть, что он разглядывает за её спиной.

Инна подошла сзади.

— На пару дней можешь ко мне переехать. Я всё равно поздно возвращаюсь.

— Мне надо работать.

— Машинку возьмём.

— А стол, манекен, клиентов тоже?

— Клиентам скажешь адрес.

Вера обернулась. Сестра сразу подняла руки.

— Всё. Поняла. Просто предлагаю.

Она заметила открытую папку с фотографиями на экране Вериного ноутбука.

— Ты что ищешь?

— Где могли остаться снимки комнаты. Кроме Полининых.

Инна не ответила сразу.

Вера заметила эту паузу. После сегодняшнего дня она замечала слишком много пауз.

— Что?

— Миша говорил, вам всё равно диван менять.

Из кухни перестала течь вода.

— При чём здесь диван?

Инна посмотрела в сторону двери.

— Мы его выставляли. В прошлом месяце. Я сделала объявление, потом сняла. Никто нормальный не написал.

Вера медленно закрыла ноутбук.

— Наш диван?

— Да. Миша сказал, вы думали менять.

Михаил появился в дверях с полотенцем.

— Мы и думали. Ты сама говорила, надоело в яму проваливаться.

— Я говорила. И что, он у нас уже продавался?

— Никто бы не забрал без тебя. Инна просто цену проверить.

Сестра достала телефон.

— Я покажу. Там ничего такого. Только диван.

На фотографии был диван. И стена над ним. Три семейных снимка оказались достаточно мелкими, чтобы не разглядеть лиц, но сама комната узнавалась. Вера увидела край своих ножниц на столе. Она и здесь присутствовала, хотя в кадре её не было.

— Когда ты сняла?

— Когда приходила за коробкой. Миша был дома.

— Ты могла спросить меня.

— Могла, — согласилась Инна. — Но я не думала, что это…

Она посмотрела на лицо Веры и не закончила.

Михаил повесил полотенце на плечо.

— Вер, давай не будем смешивать. Это обычное объявление о диване. На таком снимке ничего построить нельзя.

— Теперь ты и это знаешь?

Он убрал полотенце с плеча, скомкал и снова расправил.

— Я не знаю. Но я не приводил к нам посторонних.

— Я сегодня сказала полиции, что мы не публиковали комнату.

— Ты не знала, — сказала Инна. — Я сама скажу, если нужно.

Вера взяла у неё телефон. В объявлении не было номера квартиры, только район. Цена стояла маленькая, почти обидная. В описании сестра написала: «Состояние хорошее, небольшая просадка сиденья». Про сломанную пружину не упомянула.

— И состояние хорошее, — произнесла Вера.

— Это формулировка для объявления. Потом всё равно люди смотрят.

— Наши вещи, наши фотографии, наша комната. Почему мне всё время надо узнавать потом?

Инна убрала телефон.

— Потому что раньше ты не считала это бедой. И я тоже. А сейчас считаешь. Я поняла.

Вера хотела ответить, что считала бы и раньше. Но она не была уверена. Ещё неделю назад сама могла попросить сестру выставить этот диван, лишь бы не отвечать на бесконечные вопросы о размере и подъёме.

Михаил подошёл к креслу, сел, не глядя на участок пола рядом. Потом спохватился и посмотрел на Веру. Она покачала головой: пусть сидит. Нельзя было отменять каждое привычное движение.

— Пришли мне объявление, — сказала она сестре. — Я передам следователю. И переписку, если кто-то писал.

— Там люди спрашивали доставку и обмен на велосипед.

— Всё равно.

Инна кивнула. В этот раз без замечания о том, что она и так собиралась.

* * *

Поздно вечером Вера закончила пальто. Левый рукав лёг ровно. Она надела вещь на манекен, отошла, посмотрела, затем убрала булавки в коробку и сняла игольницу с запястья. Под ремешком осталась красная полоска. Она носила его весь день и не заметила.

Михаил постелил в спальне и позвал её. Вера сказала, что сейчас придёт, но ещё некоторое время стояла у дверного косяка.

Самая нижняя отметка была едва видна. Полина тогда не хотела стоять прямо, всё время поворачивала голову, чтобы посмотреть, что отец пишет над ней. Михаил прикладывал линейку к макушке, дочь визжала, что щекотно, а Вера пыталась снять это на телефон. Видео получилось рваным: сначала детская пятка, потом пол, потом половина смеющегося мужа.

Она не могла вспомнить, сохранилось ли оно.

Из комнаты Полины просачивался свет. Вера постучала, услышала «да» и вошла.

Дочь сидела на полу, разложив перед собой распечатки. Ноутбук стоял на стуле. На экране было письмо.

— Ты кому пишешь?

— Антону. Хочу спросить, где мои материалы.

Вера остановилась у двери.

— Следователь не просила не связываться?

— Она просила ничего не удалять и сказать, если со мной свяжутся. Я могу сначала ей написать, что собираюсь спросить.

— Напиши.

Полина посмотрела на неё, ожидая ещё запрета. Вера села на край кровати.

— Тётя Инна выставляла наш диван. На фотографии была комната. Я тоже это передам.

Дочь усмехнулась без веселья.

— Папа знает?

— Он и попросил.

Полина опустила глаза к распечаткам.

— Понятно.

Вера не стала защищать мужа. Дочь имела право некоторое время посидеть с этим коротким словом.

На одном из листов был нарисован их стол, но иначе: не прямоугольник сверху, а вид со стороны окна. За столом сидела женщина, похожая на Веру, только у неё не было лица. Руки держали ткань, а ноги загораживал ящик с обрезками.

— Это ты сама?

— Да.

— Хорошо получилось.

— Ты же не видишь, там черновик.

— Я вижу свои руки.

Полина посмотрела на рисунок, затем осторожно перевернула его, как будто похвала мешала продолжать работу.

— Я не хотела, чтобы к нам кто-нибудь лез, мам.

Вера кивнула.

— Знаю.

— Я хотела показать, что обычная комната тоже не случайная. Ты там всё устроила для себя, папа для себя, я когда маленькая была… Там следы. Это интересно.

— Уже вижу, что интересно.

Дочь закрыла глаза.

— Не надо так.

Вера прикоснулась к краю кровати, словно могла удержать сказанное за ткань.

— Прости. Я не про твою работу.

Полина некоторое время молчала. Потом повернула к ней ноутбук.

— Вот письмо. Прочитай, что я пишу. Если там что-нибудь лишнее…

— Я не специалист.

— Ты мама. Прочитай просто.

Вера наклонилась. Письмо было коротким: Полина спрашивала, кто получил её материалы, почему по ним сделана комната и где остались исходные файлы. Никаких угроз, никаких попыток угадать за адресата.

— Так и спроси, — сказала Вера.

Дочь отправила сначала сообщение Крутовой. Само письмо оставила в черновике до ответа. Вера не знала, было ли это обязательным, но была рада, что Полина сама выбрала не спешить.

Ложась, она попросила Михаила оставить дверь спальни приоткрытой. Он встал, открыл, затем зачем-то включил свет в прихожей.

— Так?

— Да.

Он лёг рядом, не обнял сразу. Вера сама нашла его руку под одеялом.

В квартире негромко работал холодильник. За стеной сосед передвигал стул. По коридору прошёл кот, и когти дважды щёлкнули по ламинату.

Все звуки были знакомые. Вера слушала каждый до конца.

Глава 5. Право на повторение

Кира Орлова принесла документы в двух одинаковых папках. Одну положила на стол перед Крутовой, вторую оставила у себя на коленях. Накануне она отвечала по телефону и торопилась уточнить, какие вещи остались на складе. Сегодня пришла без спешки, в сером костюме, с тщательно собранными волосами. Только ногти на правой руке были обкусаны короче, чем на левой.

— Здесь договор с Савиным, переписка по изготовлению, платежи, — сказала она. — Я подготовила всё, что вы просили.

— А во второй?

— Документы по самому произведению. Они к убийству, я надеюсь, отношения не имеют.

Крутова посмотрела на папку. Орлова сняла её с колен и положила рядом с первой.

— Надежда — не основание не показывать, я понимаю.

— Начните с того, что именно вы заказали Глебу Савину.

— Физическую реконструкцию пространственной работы Бориса Веденина. Она называется «После жильцов. Комната 7». Проект датирован восемнадцатым годом. Глеб должен был изготовить стены, подобрать и изменить мебель, воспроизвести предметы по перечню и изображениям.

— Кто такой Веденин?

Орлова чуть заметно выпрямилась. Крутова узнала этот жест: собеседник обнаружил область, в которой может восстановить привычное превосходство.

— Художник. Работал с пространством, оставленными вещами. Умер в двадцатом году. Его вещи есть в частных коллекциях, несколько работ показывались в музеях. Это не массово известное имя, но в своей области он значим.

— Он сам делал мебель?

— Не обязательно. Главное — работа, которую он определил: состав, расположение, условия показа, что можно заменять, что нельзя. Иногда он строил сам с помощниками, иногда нанимал мастеров. Новая сборка не означает подделку. Это заранее предусмотрено в ряде его проектов.

— В этом предусмотрено?

— Нам предоставлены такие документы. И разрешение наследницы.

Крутова открыла вторую папку. На первом листе было название, год, размеры. Ниже — подпись, рядом печатное имя Раисы Ведениной и дата этого года. К листу прикладывались копии схем и несколько фотографий.

Крутова спросила, что именно подтвердила вдова художника.

— Право на одну реконструкцию по этому комплекту, — ответила Орлова. — Передачу конкретному приобретателю. Публичный показ в согласованных пределах. Условия есть дальше.

— Она подтвердила, что муж видел эту комнату?

— Это следует из архивных материалов.

— Я спросила о ней.

Орлова помедлила.

— Лично со мной Раиса Георгиевна об этом не говорила. Подготовкой архива занимается Антон Нестеров. Он работал с Борисом Ильичом, знает корпус. Мы получили комплект от него и сверяли с наследницей уже право на реализацию.

— Значит, он дал материалы, она дала разрешение, вы заключили договор с изготовителем.

— В общих чертах.

— Кто покупатель?

— Юрий Туманов. Он собирает небольшую экспозицию. Частную, но с возможностью посещения. У него уже есть несколько пространственных работ, он знает, что приобретает.

— Вчера он должен был смотреть комнату?

— Да. Предварительная приёмка, до перевозки. Вы понимаете, это значительные габариты. Сначала нужно было убедиться, что всё соответствует, затем разобрать и перевезти в подготовленное помещение.

Крутова достала фотографию гостиной Лесковых. Не складскую, а сделанную накануне дома. Положила перед Орловой.

Та наклонилась и сразу убрала со снимка руку, словно могла его испортить.

— Это где?

— В квартире Веры Лесковой. Вчера. Она живёт там с мужем и дочерью.

Орлова долго смотрела. Потом нашла в своей папке один из отпечатков и положила рядом. Поменяла их местами, пододвинула ближе к окну.

— Комната сохранилась?

— Как видите.

— Мне говорили о другом состоянии источника.

— О каком?

— Что квартира больше не существует в том виде. Что проект сохраняет конкретный момент.

— Кто говорил?

Орлова подняла взгляд.

— Антон. Я не допрашивала его по каждому слову.

— Эти фотографии вы считали снимками восемнадцатого года?

— Архивный набор. Часть могла быть добавлена для реконструкции. Мне нужно проверить, какие именно изображения отнесены к исходному проекту, а какие к техническому приложению.

— Проверьте при мне.

Галеристка открыла папку. Листы шуршали в её руках быстрее, чем раньше. Она вынимала одни, возвращала другие, затем остановилась на развороте с тремя общими видами. Под ними стояло: «Авторская фотофиксация. 2018».

На правом снимке над диваном висели Вера и Михаил у воды.

Крутова не стала сразу сообщать год. Спросила:

— Это видел покупатель?

— Да.

— И что ему обещали?

— То, что здесь написано. Но сама комната собрана сейчас, это никто не скрывал.

— Я про фотографию.

Орлова опустила руки на стол.

— Я понимаю, про что вы. Если вы хотите сказать, что фотографии новые, скажите прямо.

— Один семейный снимок на стене сделан летом две тысячи двадцать четвёртого года. Источник мы проверяем. Владелица узнала себя и мужа, предоставила исходный файл. Есть и другие материалы, по которым комната воспроизведена.

Кира посмотрела на фотографию снова, теперь на маленькую рамку.

— Этого я не знала.

— Дочь Лесковой передала Нестерову учебный обмер в этом году.

— Подождите. Учебный?

— Да.

— Он ведёт занятия. Но это ещё не значит, что весь проект…

Она остановилась. Крутова не помогла ей закончить.

— Я хочу поговорить с Антоном, — сказала Орлова.

— Вы поговорите. Сейчас мне нужно, чтобы вы рассказали своё взаимодействие с ним до сегодняшнего разговора.

Галеристка сняла очки. Положила в футляр, закрыла его слишком резко.

— Я понимаю, как это выглядит. Но я не специалист по каждому архиву, с которым работаю. Нестеров представил проект, ранее не осуществлённый полностью. Наследница подтвердила право на сборку. Покупатель видел документы. Я организовала изготовление. Именно за изготовление я и плачу Савину. Не за историю семьи.

— Сколько?

— Восемьсот сорок тысяч. По этапам. Пятьсот пятьдесят перечислено, остаток после сдачи.

— Сколько стоит работа для покупателя?

Орлова на мгновение замолчала.

— Семь миллионов восемьсот тысяч. Это цена произведения с правом одной реконструкции, архивным комплектом и организацией. Не дивана и фанеры.

— Я не сравниваю. Покупатель платил?

— Два миллиона двести тысяч аванса. Деньги распределялись по подготовке. Есть платежи, ничего не спрятано.

Крутова отметила суммы.

— Нестеров сколько получает?

— У него отдельный договор на архивную подготовку и сопровождение. Общая сумма — миллион сто тысяч, часть уже выплачена. Я приложила копию.

— Глеб знал конечную цену?

— Возможно. Я не скрывала её специально, но это не предмет нашего подряда.

— Он требовал больше?

Орлова посмотрела на первую папку.

— Он требовал закрыть остаток раньше приёмки. Говорил, что ему надо рассчитываться с людьми.

— Вы отказали?

— Я сказала, что нужно закончить. Он и раньше не всё делал в срок. При этом работу я уважала. Комната получилась сильная.

— Сильная?

— Когда входишь, кажется, что там действительно кто-то только что жил. Вы видели.

Крутова подумала о Вере, у которой при виде поддельного дома задрожали руки. Да, это действие на человека она видела.

— Последний раз вы общались с Глебом в понедельник?

— Да. По вопросам сдачи.

— Во сколько?

Орлова достала телефон. Посмотрела журнал звонков.

— Днём. И вечером были сообщения. Я всё передам в относящейся к заказу части.

— Что в вечерних сообщениях?

— Недовольство формой приёмки. Суммами. Он хотел, чтобы по факту готовности мы оплатили всё, а потом уже занимались архивными вопросами.

— Какие архивные вопросы он поднимал?

Кира подняла голову.

— Он говорил, что отвечает за выполненную работу, а не за авторство проекта. Это разумное замечание. Мы собирались уточнить формулировку.

— Кто «мы»?

— Я и Антон.

— Весь вечер вы были вместе?

— В галерее. Обсуждали поставку, договор, документацию. Юрий Андреевич тоже приезжал.

— Вы непрерывно видели Нестерова?

Орлова слегка нахмурилась, словно вопрос был придиркой к обычной человеческой речи.

— Нет, конечно. Я выходила, говорила по телефону. Он мог спускаться курить. Мы не сидели, привязанные друг к другу.

— Назовите промежутки, когда вы видели его лично.

Они разбирали вечер ещё почти час. Начало получилось достаточно определённым: Нестеров пришёл к закрытию галереи, около семи. Орлова показывала ему письмо Туманова. Потом приехал сам покупатель, и Кира отвела его в кабинет. Нестеров остался в зале с документами. Орлова выходила дважды. В один момент видела его спину возле стола. В другой — только куртку на стуле. Точно сказать, сколько длился разговор с покупателем, не могла; просила дать время сверить переписку и вызов машины.

Крутова записывала отдельно то, что Орлова наблюдала, и то, что считала само собой разумеющимся. Общий вечер постепенно распадался на короткие отрезки. Между ними оставалось место, в котором могли поместиться самые разные дела.

— Вы вчера сказали сотруднику, что обсуждали сделку весь вечер, — напомнила она.

— Мы и обсуждали.

— Сейчас получилось несколько встреч с перерывами.