Комната для чужой смерти

А.М. Сунгурский

Комната для чужой смерти

Глава 1. Четыре стены

Вера дважды распорола левый рукав и наконец поняла, что виноват правый.

Заказчица стояла перед зеркалом в зимнем пальто, приподняв подбородок, как человек, которому меряют давление. На правом плече у неё лежала сумка. Она не сняла её даже для примерки, только отодвинула под мышку и теперь смотрела на Веру с терпеливым недоверием.

— Давайте всё-таки сюда, — сказала Вера и подставила табурет.

— У меня там телефон.

— Мы его услышим.

Женщина опустила сумку, и пальто встало на место. Левый рукав оказался совершенно ни при чём.

Вера зажала распоротый шов двумя пальцами. Теперь надо было незаметно объяснить, почему ещё вчера она обещала вернуть вещь утром, а сегодня просила подождать до вечера. Обычно подходящие слова находились сами. В этот раз она ощутила такую неприязнь к чужой тяжёлой сумке, что вздохнула раньше, чем заговорила.

В дверь позвонили.

— Пойдите, — великодушно разрешила заказчица. — Я посмотрю ещё со спины.

За дверью стоял незнакомый мужчина в тёмной куртке. Он держал перед собой раскрытое удостоверение. Вера сначала увидела фотографию, потом палец на нижнем углу и уже после этого прочла слово «полиция».

— Вера Ильинична Лескова?

— Да.

— Денис Журавлёв, уголовный розыск. Вы здесь живёте?

Она кивнула. Мужчина не пытался шагнуть за порог, и это почему-то испугало её сильнее удостоверения.

— Что случилось?

— Можно уточнить пару вещей?

— С дочкой?

— Нет. Речь о помещении. Вот эта комната вам знакома?

Он повернул телефон. Вера увидела свой диван — бежевый, с продавленным левым подлокотником. На диване лежала тёмно-зелёная подушка. За ним тянулись обои в мелкий рисунок, а рядом, у дверного косяка, белела полоска стены с карандашными чёрточками.

Первой мыслью было, что он уже побывал у неё дома.

Вторая оказалась хуже: фотографию сняли, пока она спала.

— Откуда у вас это?

— Узнаёте?

Вера отодвинула телефон его же рукой и посмотрела ему в лицо.

— Объясните, что случилось с Полиной.

— Я не сообщал о происшествии с вашей дочерью. Позвоните ей, пожалуйста, если тревожитесь. Я подожду.

Он сказал это без раздражения, хотя она уже повысила голос. Вера оставила дверь открытой, вернулась к столу и взяла свой телефон. Заказчица стояла к зеркалу спиной и пыталась рассмотреть себя через плечо.

— Вы не могли бы… — начала Вера.

— Конечно, — ответила женщина и не двинулась с места.

На третьем гудке Полина сказала:

— Мам, я на паре.

Вера услышала сдержанный кашель, шелест одежды, потом дочь заговорила тише:

— Что?

— Ничего. Всё хорошо?

— А что должно быть?

— Ничего, Полин. Просто скажи.

— Всё хорошо. Ты чего?

Вера посмотрела на полицейского. Тот стоял в прихожей, поставив ботинки на половик, и терпеливо изучал плакат над обувной полкой. На плакате были правила ухода за шерстью; Полина принесла его с какой-то ярмарки и повесила вместо семейного календаря. Муж говорил, что теперь жить станет проще: если не знаешь, что делать, не выкручивай.

— Я перезвоню, — сказала Вера дочери.

— Мам.

— Позже. Правда, всё нормально.

Она отключилась, хотя сама только что требовала от Полины полноценного ответа.

Заказчица заметила удостоверение в руке незнакомца. Лицо у неё приняло выражение человека, который готов ничего не слышать, если ему разрешат остаться.

— Пальто будет завтра к десяти, — сказала Вера. — Извините. Я сама вам позвоню.

Женщина начала снимать его неохотно, проверяя, не осталась ли где-нибудь булавка. Вера помогла высвободить рукав. Когда дверь наконец закрылась, в квартире сделалось удивительно тихо. Даже холодильник перестал гудеть.

— Это моя комната, — сказала она. — Что вы хотите узнать?

Журавлёв ещё раз показал фотографию. Теперь Вера заметила больше. Подушка была не тёмно-зелёной, а почти чёрной, будто её сняли при плохом освещении. Над диваном висели три семейные фотографии. На средней Полина держала у щеки котёнка, который давно превратился в толстого кота и теперь спал в кухне на батарее. Рамка правого снимка чуть накренилась. Вера вчера поправила её, когда вытирала пыль.

— Когда сделана фотография?

— Сегодня утром.

— Здесь?

— Нет.

Она перестала смотреть на экран.

— Что значит — нет?

— На складе в Нижнем. Там сооружена комната. Мы хотели бы, чтобы вы посмотрели её на месте.

Вера оглянулась через плечо. Из прихожей была видна часть гостиной: край ковра, ножка торшера, тот самый диван. По его спинке шёл свет от настоящего окна. Ничего не исчезло. Она почему-то ожидала обнаружить голую стену или пустой прямоугольник на полу.

— Это съёмки?

— Сейчас мы выясняем, для чего она предназначалась.

— У меня никто ничего не снимал.

— Вы заказывали декорацию своей квартиры?

— Зачем?

— Это тоже вопрос, на который мы ищем ответ.

Он убрал телефон. Вера заметила, что он не ответил на её первый вопрос ни разу.

— Там произошло преступление? — спросила она.

Журавлёв коротко кивнул.

— Найден погибший мужчина.

Вера поднесла руку к горлу, но остановилась: в пальцах всё ещё была булавка, которую она вынула из пальто заказчицы.

— В этой комнате?

— Да.

Она положила булавку на обувную полку. Потом передумала, взяла снова и воткнула в маленькую подушечку, закреплённую на запястье. Этот порядок почему-то нельзя было нарушать. Булавку могли уронить на пол, наступить, загнать в ногу. Произошло убийство, а оставлять булавки по дому всё равно было нельзя.

— Мне нужно позвонить мужу.

— Конечно.

Михаил не ответил. По вторникам он уезжал рано, и до обеда его приходилось вылавливать между чужими сломанными холодильниками. Вера написала: «Позвони срочно». Посмотрела на слово «срочно» и добавила: «Со мной всё в порядке».

Оперативник попросил взять паспорт. Она принесла его из ящика, где хранились инструкции к бытовой технике, гарантия на очки и Полинин первый заграничный паспорт с фотографией круглой злой девочки. Журавлёв спросил, не хочет ли она дождаться кого-нибудь из близких. Вера покачала головой. Сейчас любой близкий первым делом потребовал бы объяснения, а у неё не было слов даже для себя.

Перед выходом она проверила утюг. Он был выключен из розетки. Она всё равно подняла вилку и положила на гладильную доску, чтобы потом видеть её в памяти отдельно от шнура.

Во дворе моросило. Журавлёв открыл дверь неприметной машины, и Вера села сзади, прижав сумку к животу. У неё тоже оказался там телефон. Она вдруг вспомнила заказчицу и почувствовала нелепый стыд за свою злость.

В дороге Журавлёв спросил, кто живёт в квартире.

— Я, муж, дочь. Полина сейчас иногда остаётся у подруги. Она учится.

— Кто имеет ключи?

— Мы трое. И моя сестра.

— Имя сестры?

— Инна. Инна Ильинична Рогова. Она приходит к коту, если мы уезжаем.

— А в последнее время приходила?

— В воскресенье. Мы вместе обедали.

Он не записывал. Вера не знала, означает ли это, что ответы не важны, или что он способен запомнить всё. Ей хотелось, чтобы записывал. Тогда у каждого слова появилось бы определённое место.

— Приходят заказчики, — добавила она. — Я шью, ремонтирую одежду. Вы сами видели.

— Они проходят в комнату?

— Да. Там зеркало.

— Помещение фотографировали для объявления? Продажи, аренды?

— Мы не продаём квартиру.

Журавлёв подождал, и она поняла, что ответила не на весь вопрос.

— Я иногда фотографирую вещи. На манекене. Он стоит у окна. Но я не снимаю семью и стены. Вы же видели: там даже эти…

Она провела ногтем по собственной ладони, изображая карандашную чёрточку.

— Отметки роста? — уточнил он.

Вера кивнула.

— Их плохо видно даже у нас. А на вашей фотографии видно.

— Какие-нибудь мастера делали замеры?

— Года три назад меняли окно. Потом Михаил сам всё доделывал. Это же наша квартира, там всегда что-то…

Она не закончила. Машина остановилась перед светофором, и рядом оказался автобус. За мокрым стеклом сидела девочка в шапке с двумя помпонами. Девочка смотрела прямо на Веру и беззвучно жевала. Вера отвела глаза первой.

Михаил перезвонил, когда они уже свернули с широкой дороги.

— Вер, что?

Она услышала у него за спиной мужской голос: «Тогда старый не забирайте». Михаил ответил кому-то: «Минуту», и шум сделался тише.

— Я с полицией еду, — сказала Вера.

— Куда?

— Я не знаю адреса. На склад. Кто-то сделал нашу гостиную.

— Что сделал?

Она почувствовала, что сейчас разозлится. На него, потому что это был её муж и ему полагалось понимать быстрее всех.

— Комнату. Такую же. И там убили человека.

На этот раз он не переспросил. Сказал только:

— Передай телефон сотруднику.

Вера протянула аппарат между передними сиденьями. Журавлёв назвал себя, адрес, несколько раз повторил, что с ней всё в порядке. Вернул телефон.

— Я приеду, — сказал Михаил. — Сама ничего не трогай. И не подписывай, если не понимаешь.

— Я понимаю, что подписываю.

— Вер, я просто… Я еду.

Она отключилась и убрала телефон в сумку. Теперь хотелось, чтобы Михаил уже стоял у ворот и сказал, что всё объяснилось, пока она ехала.

Склад оказался низким длинным зданием среди других таких же. Над одной дверью висел щит с выцветшими буквами, от которых сохранилось только слово «аренда». У ворот стояла машина скорой помощи. Двое мужчин курили под навесом; один держал сигарету на вытянутой руке и смотрел на неё так, словно не помнил, откуда она взялась.

Вера вышла. Туфля попала в мелкую лужу, и вода сразу просочилась к пальцам. Она обула тонкие осенние туфли — первые, до которых дотянулась. Всё остальное в прихожей было слишком долгим выбором.

Журавлёв подвёл её к женщине в тёмно-синем плаще. У той были собраны волосы, а на левой щеке оставался красный след, будто она некоторое время прижимала к лицу жёсткую ладонь.

— Вера Ильинична? Я следователь Лариса Крутова. Спасибо, что приехали. Сразу скажу: входить куда вам хочется здесь нельзя. Я покажу, где остановиться. Если станет плохо, скажете.

— Мне уже плохо.

— Тогда постоим.

Крутова не взяла её под локоть и не стала говорить, что волноваться не надо. Они некоторое время стояли у двери. Под навесом один из куривших мужчин бросил сигарету в банку из-под краски. Второй не двинулся.

— Мне показали фотографию, — сказала Вера. — Вы нашли мой адрес?

— В материалах по изготовлению комнаты. Разберёмся с ними отдельно. Сейчас мне нужно понять, насколько она похожа на вашу и узнаёте ли вы человека.

— Я могу узнать его по фотографии.

— Конечно. Никто не требует, чтобы вы подходили к телу. Но комнату лучше увидеть в объёме. Если согласны.

Вера посмотрела на серую дверь. За ней что-то негромко стукнуло, потом кто-то попросил принести дополнительный свет.

— Я согласна.

Внутри пахло мокрой древесиной, краской и пылью, которую подняли совсем недавно. Проход шёл вдоль высокого стеллажа. На полках лежали обрезки пенопласта, круглые деревянные детали и большая белая кисть руки с отломанным мизинцем. Вера бывала за сценой, когда шила для студенческого спектакля, и узнала этот беспорядок: вещи, не имеющие смысла по отдельности, ожидают, пока кто-нибудь поставит их вместе.

Крутова остановила её перед полосой на полу. Вера сначала увидела обратную сторону декорации. Фанерные листы, стойки, наклонные подпорки. На одном листе размашисто написали карандашом «ОКНО». Два электрических провода уходили наверх, к холодным складским светильникам.

Потом они обошли угол.

И Вера оказалась дома.

Это было настолько точное ощущение, что она сделала лишний шаг. Крутова выставила руку, не касаясь её, и Вера остановилась у широкого проёма, где должна была находиться стена с телевизором. Стены здесь не было. Но остальные три, диван, торшер, низкий столик, узкая полка с фотографиями стояли на своих местах. Даже ковёр лёг углом под ножку дивана: дома Вера никак не могла заставить Михаила приподнять этот тяжёлый край, чтобы выправить складку.

Сначала она не увидела человека.

Он лежал на полу между столиком и креслом, на боку, отвернув лицо от входа. Рука была согнута, пальцы поджаты, как у спящего. На нём был серый свитер. Вера успела подумать, что Михаил никогда бы не надел такой — на груди вышиты тонкие красные полоски, — и только потом увидела тёмное пятно у его головы.

Она отвернулась.

Крутова подставила ей обычный деревянный стул. Его принесли из глубины склада, он был пыльный, с чужим пятном краски на сиденье. Вера села и держалась за края обеими руками. Стул оказался единственной вещью, которая не пыталась её обмануть.

— Не смотрите туда, — сказала Крутова. — Смотрите на меня.

Вера смотрела на застёжку её плаща. На застёжке была капля дождя.

— Он здесь жил?

— Работал. По предварительным сведениям, изготавливал эту комнату.

— Я его не знаю.

— Вы не видели лица.

— Я его не знаю, — повторила Вера, уже тише.

Крутова присела так, чтобы оказаться на одном уровне с ней, и показала другую фотографию. Живой мужчина стоял на фоне деревянных щитов и прищуривался. Под мышкой он держал рулон бумаги. Волосы были светлее, чем Вера успела рассмотреть у лежавшего человека. На вид — лет сорок, может быть, меньше.

Она долго всматривалась. Ремесленный человек, знакомая ей усталость вокруг глаз. Такие приходили в ателье с единственными приличными брюками, которые надо подшить к завтрашнему утру. Она могла забыть его. Но лицо ничего ей не говорило.

— Нет. Не помню.

— Глеб Савин. Это имя вам известно?

Вера покачала головой.

Крутова убрала телефон и дала ей время. За декорацией негромко разговаривали. Кто-то сказал: «Угол полностью», и перед ложным окном вспыхнул свет. Вера почувствовала на лице тепло от лампы, хотя окно находилось далеко.

— Можно я посмотрю на фотографии? — спросила она.

Следователь уточнила, на какие, и Вера показала на стену над диваном.

— Отсюда. Подходить пока нельзя.

Вера встала. Лицо лежащего мужчины теперь скрывал край кресла. Она цеплялась глазами за всё, что находилось выше: рамки, полку, плафон. На правой фотографии она стояла вместе с мужем у воды. Это был отпуск, в который Полина не поехала: осталась дома готовиться к поступлению и потом призналась, что готовилась не столько к экзаменам, сколько к жизни без родителей.

— Эти снимки у меня дома, — сказала Вера. — Такие же.

— Есть цифровые копии?

— Наверное. У мужа. У дочери. У сестры могла быть фотография с Полиной, я ей пересылала. Но всё вместе…

Она осеклась. У косяка были чёрточки. Снизу — короткие, неуверенные, выше — ровные. Чужой человек старательно повторил неловкую букву «П», которую Михаил написал, когда дочери исполнилось три. Повторил и след от ластика: в один год Полина встала на носочки, а отец сделал вид, что поверил.

Вера подняла руку, показывая, и вдруг увидела на запястье подушечку с булавками. Она так и не сняла её перед дорогой.

— Вот это никто не фотографировал, — сказала она. — Никто специально.

Крутова посмотрела на отметки, затем на её руку.

— Кто мог знать, что там написано?

— Любой, кто приходил к нам.

Слова вышли слишком легко. Вера попыталась представить всех этих людей вместе, в своей комнате: заказчицы, друзья Полины, мастер по окнам, участковая медсестра, сосед, которому давали удлинитель, сестра с пакетом апельсинов. Люди стояли у порога, переступали на ковёр, снимали обувь, оставляли мокрые зонты. Она всех впускала сама.

— Это точная копия? — спросила Крутова.

Вера заставила себя посмотреть ещё раз.

Торшер был её, но шнур не шёл к розетке. Кресло было её, но ткань на боковине оказалась совсем новой. Диван — её, только продавленное место сделали нарочно. Возле ножки столика лежал тёмный прямоугольник, и она сперва приняла его за Полинин старый планшет. Потом поняла: это дощечка, выкрашенная в чёрное.

— Почти, — сказала она.

— Что отличается?

Вера хотела перечислить. Вместо этого подняла голову.

Над ними не было потолка.

Три домашние стены обрывались, а выше шли металлические балки склада. Из круглого светильника свисал мёртвый мотылёк. Рядом с одной подпоркой валялась пустая упаковка от печенья.

Вера вдруг поняла, что сюда можно заглянуть сверху. Что у комнаты есть обратная сторона. Что кто-то ходил за её стенами, пока она, настоящая, спокойно спала дома.

— Я хочу к мужу, — сказала она.

Крутова кивнула и повела её обратно мимо листа с надписью «ОКНО». На этот раз Вера увидела, что под карандашной надписью есть ещё одна, маленькая, сделанная красным маркером.

«Не упрощать».

На улице ей пришлось подождать, пока глаза привыкнут к обычному пасмурному свету. У ворот уже стоял Михаил. Куртку он застегнул косо, попав молнией в складку свитера; раньше Вера бы сразу указала на это.

Он шагнул к ней и обнял. Она уткнулась лбом в его плечо, почувствовала знакомый запах холодного металла и автомобильного сиденья. Муж начал что-то спрашивать, но замолчал, когда она сильнее сжала его куртку.

Вера закрыла глаза. Перед ней осталась гостиная — всё та же, с диваном и фотографиями.

Она не могла понять, какую из двух комнат видит.

Глава 2. Настоящая квартира

Михаил хотел везти Веру к Инне. Он сказал это таким тоном, каким предлагал переставить холодильник, чтобы открыть заднюю стенку: решение уже было найдено, оставалось исполнить.

— Там сейчас никого нет, — ответила Вера.

— У тебя есть ключи.

— Мне надо домой.

— Тебе надо посидеть спокойно.

Она отстранилась. Муж ещё держал её за плечи, и Вере пришлось опустить его руки. Крутова стояла неподалёку; она сделала вид, что не слышит, но это была слишком явная любезность.

— Я поеду домой, — повторила Вера. — Если там тоже что-нибудь случилось, я хочу знать.

— Сведений о происшествии у вас дома пока нет, — сказала следователь. — Мы хотели бы осмотреть комнату и зафиксировать сходство. С вашего согласия. Можно сегодня, когда вы будете готовы.

Михаил повернулся к ней.

— Она только что увидела покойника. Какое согласие?

— Я спросила Веру Ильиничну.

Вера почувствовала к Крутовой благодарность и тут же раздражение: та делала всё правильно, но это правильное устройство разговора заставляло её отвечать за собственное решение.

— Сегодня, — сказала она. — Только дайте сначала приехать.

Следователь записала её номер и предупредила, что позвонит. Журавлёв остался на складе. Михаил повёл Веру к своей машине, старому универсалу с потёртым задним бампером. Пассажирское сиденье было занято коробкой; он убрал её назад, потом вернулся за оставшейся отвёрткой.

В машине пахло нагретой пластмассой и кофе. Вера пристегнулась. Муж завёл двигатель и некоторое время не трогался.

— Они сказали, кто он?

— Глеб Савин. Делал декорации.

— Ты его знаешь?

— Нет.

— Совсем?

Она посмотрела на него, и он сразу добавил:

— Ладно. Я понял.

Выехали со двора, пропустили грузовик. Михаил обычно ворчал на машины, которые занимают всю дорогу, а сейчас терпеливо ждал, пока водитель сдаст назад. Вера заметила, что он крепко сжимает руль.

— Там наши фотографии, — сказала она. — Не похожие. Наши.

— Могли взять из интернета.

— И отметки роста?

— Сейчас можно всё увеличить.

— Их нет в интернете, Миш.

— Ты уверена?

— Я не выкладываю в интернет дверные косяки.

Он нажал на газ резче, чем требовалось. Из коробки сзади что-то звякнуло.

— Я не тебя обвиняю, — сказал он.

— А я не прошу объяснить мне за три минуты, как это сделано.

Они замолчали. Машина поднялась на мост. Ока была серой, с тёмными полосами у берегов. Вера поймала себя на мысли, что вода одна и та же с обеих сторон, и рассердилась уже на себя. Она начинала проверять самые простые вещи.

Телефон в сумке завибрировал. Полина.

— Где ты?

— Еду домой.

— Что случилось? Папа сказал, ты с полицией.

Вера посмотрела на Михаила. Он не повернул головы.

— Дома поговорим. Ты на занятиях?

— Я еду.

— Не надо бросать…

— Я уже еду, мам.

После разговора Вера хотела спросить мужа, когда он успел позвонить дочери, но поняла: пока она сидела на складе, другие люди тоже продолжали жить и что-то делать. Он имел право испугаться. Полина имела право узнать. Только сама Вера всё ещё хотела, чтобы ей дали сначала разобраться в случившемся наедине.

Во дворе у дома было пусто. На лавочке лежал мокрый рекламный лист, зажатый между досками. Михаил поднялся по лестнице первым, затем остановился на площадке и протянул руку за ключами.

— Я открою.

— Они у тебя свои.

Он похлопал по карманам. Ключи оказались во внутреннем, вместе с квитанциями. Замок повернулся с привычным заеданием. Кот вышел в прихожую, сел и посмотрел на них с ожиданием, которое не имело отношения к убийству.

Вера прошла мимо него прямо в гостиную.

Всё было на месте.

Пальто заказчицы висело на манекене, левый рукав — с раскрытым швом. На столе лежали ножницы, коробка ниток и листок с размерами. У окна стояла гладильная доска; вилка утюга белела на ткани. Солнечного света не было, только рассеянный серый день. В складской копии свет казался ярче.

Она остановилась у самого края ковра.

— Вер, — сказал Михаил из прихожей.

— Подожди.

Вера обошла столик. Между ним и креслом было тесно; если встать, как стояла Крутова, край кресла заслонял часть ковра. Здесь мог лежать человек, и из прихожей его было бы не видно.

Она переставила ногу и сразу отступила.

Михаил вошёл следом, посмотрел на пол и понял.

— Давай переставим.

— Не трогай.

Он остановился, держа руки чуть в стороне от тела.

— Ты сказала, он там лежал. Я подумал, тебе будет легче.

Вера села на диван. Левый подлокотник мягко поддался. В копии его продавили иначе, сверху, а дома внутренняя пружина давно сломалась, и локоть проваливался к боковине. Разница была такой маленькой, что ей захотелось плакать.

— Не трогай, пожалуйста. Сначала пусть они посмотрят.

Муж кивнул и пошёл в кухню. Вера услышала воду, стук чашек, недовольное мяуканье. Кот требовал корм; утром она не положила ему вторую ложку, потому что пришла заказчица.

Она достала телефон, открыла семейную переписку. Фотографий там были сотни: еда, поездки, кот, сломанная ножка стула, новая куртка Полины, которую дочь прислала с вопросом «слишком?». Вера пролистала назад до снимка с отдыха. Она стояла у воды, придерживая волосы, а Михаил щурился и пытался спрятать от солнца часы, которые нагрелись на руке. Кто их снял? Женщина с соседнего пляжного шезлонга. Нет, это был мужчина, а женщина потом попросила снять их в ответ.

Вера увеличила изображение. Сколько раз она могла переслать этот снимок? Инне, матери, подруге. Полина размещала его в общей папке, чтобы не потерялся. Ничего особенного, ничего тайного. И всё-таки чужие люди повесили эту фотографию над диваном, возле которого убили человека.