Комната для чужой смерти

Дверь хлопнула. Полина вбежала в гостиную, не сняв ботинки. На ней была широкая куртка, с плеча сползал рюкзак. Она посмотрела на мать, потом на отца с чашками.

— Что произошло?

Михаил поставил чашки на столик.

— Сядь сначала.

— Я могу стоя.

Вера рассказала. По мере рассказа случившееся становилось всё невероятнее. Склад. Их диван. Их фотографии. Чужой человек на ковре. Она сказала «человек», а Михаил добавил «убитый», будто дочь могла иначе не понять.

Полина сняла рюкзак и поставила его у двери. Из бокового кармана выглядывал рулон бумаги.

— Вам показали всю комнату?

Вера подняла глаза.

— Почти. Там только три стены.

— А окно?

— Сделано. Ненастоящее.

Дочь кивнула. Очень медленно, как человек, проверяющий чужой рассказ по своему знанию. Вера это заметила, но была слишком устала, чтобы сразу понять.

— Почему ты спрашиваешь про окно?

— Ну… его же сложнее повторить.

Михаил сел на подлокотник кресла.

— Они нашли адрес у этого человека. Значит, кто-то его дал.

— Не обязательно, — сказала Полина.

— А как?

— Адрес можно узнать.

— Полин, я не спорю, можно. Я говорю, у нас его узнали.

Вера посмотрела на дочь. Та расстегнула куртку, затем застегнула обратно. В прихожей кот тёрся о её ботинок; Полина обычно сразу наклонялась к нему, а сейчас не замечала.

— Ты фотографировала комнату? — спросила Вера.

— Конечно, фотографировала. Мы все фотографировали.

— Целиком. Для занятий.

— Было задание по пространству.

Михаил перестал качать ногой.

— Когда?

— Недавно.

— Кому ты отправляла снимки?

Полина посмотрела на него так, словно он уже перешёл границу, которую они раньше договорились не пересекать.

— Пап, это не значит, что…

— Кому, Полина?

— Я могу сама рассказать.

— Так расскажи.

Дочь замолчала. Вера знала это молчание. В двенадцать лет оно появлялось из-за двойки по математике; в шестнадцать — когда Полина возвращалась позже, чем обещала; теперь молчание стало взрослым, и мать больше не имела к нему прежнего ключа.

— Михаил, дай ей снять куртку, — сказала она.

— Я просто спрашиваю.

— Я слышала.

Он встал и отнёс свою чашку в кухню, хотя не сделал ни глотка.

Полина сняла куртку, повесила её на спинку рабочего стула. Села на край дивана, оставив между собой и матерью большое пустое место.

— Я делала обмер. Не только фотографии. Это для портфолио.

— Ты брала нашу комнату?

— Да. Я спрашивала, можно ли передвинуть кресло. Ты сказала — только сама потом поставь.

Вера вспомнила. Суббота, рулетка, раздражённый кот, который мешал дочери раскладывать листы. Она шила срочный заказ и не слушала. Полина что-то объясняла про пространство человека, про то, как вещи меняют комнату, а Вера попросила не ставить ноутбук на её ткань.

— Я помню, — сказала она.

Михаил появился в дверях кухни.

— И кому отправила?

— Антону. Он ведёт мастерскую.

— Фамилия.

— Нестеров. Это не секрет.

— Тогда почему мы вытягиваем?

Полина резко встала.

— Потому что вы уже решили! Я сняла комнату, значит, я привела убийцу? Да?

— Никто этого не сказал, — ответила Вера.

— Папа сейчас скажет.

— Не надо за меня, — произнёс Михаил.

Зазвонил телефон. Вера почти обрадовалась. Крутова уточняла, могут ли они приехать через полчаса. Вера сказала «да», потом добавила:

— Дочь делала фотографии нашей комнаты. Для занятий. Она дома.

Полина стояла неподвижно. Когда мать положила телефон, спросила:

— Ты могла сначала мне сказать?

— Что?

— Что сразу передашь им.

Вера посмотрела на неё и впервые за весь день ощутила не страх, а злость.

— Человека убили, Полина. Там, где стоят наши фотографии. Я не буду выяснять, удобно ли нам об этом рассказывать.

Дочь побледнела. Вера сразу пожалела о тоне, но слов обратно не взяла.

Полина подняла рюкзак и ушла в свою комнату. Дверь не хлопнула. Закрылась тихо, и это оказалось хуже.

Михаил сказал:

— Вот теперь она всё сотрёт.

Вера повернулась к нему.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я говорю, как бывает.

— С нашей дочерью?

Он отвёл глаза.

— Я пойду посмотрю замок.

— С замком всё нормально.

Но он всё равно взял отвёртку и вышел в прихожую.

Вера осталась одна. На журнальном столике остывал её чай. Она убрала чашку на поднос, потом остановилась. Можно ли трогать что-нибудь, если комнату сейчас будут осматривать? У них дома не было преступления. Муж только что принёс этот чай. Она всё равно поставила чашку обратно.

Крутова приехала с Журавлёвым и ещё одним сотрудником, который принёс аппарат и сумку. Вера впустила их, вытерла половик ногой, словно это имело значение. Ей объяснили, что хотят снять общие виды и несколько деталей, попросили показать комнату. Михаил стоял у дверей с отвёрткой в руке, пока Журавлёв не попросил его убрать инструмент, чтобы удобнее было разговаривать.

Вера сняла пальто с манекена, чтобы открыть вид на стену. Потом вернулась с ним: ведь утром оно висело именно здесь. Крутова сказала, что им нужна обстановка, а не неподвижность каждого предмета. Вера кивнула и повесила пальто в прихожей.

Полину позвали. Она вышла со своим ноутбуком. Куртку уже сняла, волосы собрала в узел. На лице было выражение твёрдой готовности, которое Вера любила бы в любой другой день.

— Я сделала папку, — сказала дочь. — Всё, что передавала. И переписку пока не закрывала.

Михаил посмотрел на неё, потом на Веру. Ничего не сказал.

Крутова попросила Полину сперва рассказать, что это было за задание. Они сели в кухне; Вера осталась в гостиной вместе с фотографировавшим сотрудником. Ей предложили тоже присутствовать, если дочь не возражает, но Полина сказала, что сама объяснит. Вера могла настоять. Не стала.

Из кухни доносились отдельные слова: «мастерская», «не институт», «по вечерам». Вера поняла, что знает о занятиях дочери гораздо меньше, чем думала. Полина училась в одном месте, а туда ходила дополнительно, по собственной инициативе. Она когда-то рассказывала. Вера помнила сумму, которую они заплатили за курс, и не помнила имени человека.

Сотрудник спросил, можно ли приблизить кресло на несколько сантиметров, чтобы снять боковину. Вера разрешила. Он подвинул, сделал снимки и вернул на место. Всё занимало секунды, но после каждого движения ей приходилось убеждаться, что комната осталась той же.

Журавлёв изучал фотографии над диваном.

— Этот снимок когда сделан?

— Летом, — сказала Вера. — Два года назад.

— Сохранился исходный?

— Да. Я только что смотрела.

Она показала телефон. Он не стал брать его без спроса; попросил переслать определённым способом, который они потом уточнили вместе. Вера выполнила, стараясь не выбирать соседние снимки. На одном Михаил спал с открытым ртом, на другом у неё раздулась от солнца щека. Чужим людям не требовалось видеть всё.

— Вы улыбаетесь, — сказал Журавлёв.

Она удивилась.

— Здесь у мужа часы нагрелись. Он всё пытался руку спрятать.

Оперативник посмотрел на снимок внимательнее.

— Теперь видно.

Вера погасила экран. От этой короткой обычной реплики ей стало легче, и она почувствовала к нему осторожную симпатию.

Крутова вышла из кухни с Полиной. Следователь не выглядела ни обрадованной, ни встревоженной.

— Мы ещё свяжемся по материалам, — сказала она. — Сейчас важно сохранить исходники и переписку в том виде, в каком они есть. Ничего не исправляйте для ясности.

— Я ничего не исправляла, — ответила Полина.

— Хорошо.

Перед уходом Крутова попросила Веру на минуту задержаться в прихожей.

— Ваша дочь передавала достаточно подробные материалы. Это объясняет один возможный путь появления копии. Само по себе участие в учебном проекте не говорит об участии в преступлении.

— Я понимаю.

— Скажите это ей. Если действительно понимаете.

Вера посмотрела на следователя. Та уже застёгивала плащ и не ждала благодарности.

Когда дверь закрылась, квартира снова стала своей — по звукам, по запаху чая, по коту, который наконец выбрался из-под кровати. Только положение кресла показалось Вере неправильным. Она нагнулась и увидела на ковре старые углубления от ножек. Кресло вернули чуть в сторону.

Михаил заметил, что она смотрит вниз, и молча передвинул его точно по следам.

Полина стояла у двери своей комнаты.

— Мам, я не знала, что кто-то будет это строить.

Вера подошла к ней. Хотела обнять, но дочь держала ноутбук обеими руками, и между ними осталось его твёрдое ребро.

— Я тебе верю, — сказала Вера.

Полина смотрела прямо на неё, словно проверяла, не появится ли следом «но».

Вера не добавила ничего.

Глава 3. Работа Глеба Савина

Когда Лариса Крутова вернулась на склад, стул, на котором утром сидела Лескова, уже убрали. Комната без тела выглядела неправдоподобно чистой: люди из группы ещё работали, у кресла оставались следы осмотра, но самый существенный предмет исчез, а остальная обстановка словно пыталась вернуться к своему первоначальному назначению.

Какое именно у неё было назначение, пока никто толком не объяснил.

Семён Гуров ждал в маленьком офисе возле входа. В комнате помещались письменный стол, два стула и шкаф с отсутствующей дверцей. Над столом висел календарь за прошлый год. Гуров не снял рабочую толстовку; белые мазки на рукавах напоминали следы муки.

Крутова села напротив. Она уже разговаривала с ним утром, но тогда он был способен возвращаться только к одному: дверь не закрыта, Глеб лежит, он думал, что тот упал, хотел поднять.

Теперь ей требовалось всё, что было раньше.

— Вы сегодня пришли раньше обычного?

— Да. В семь с небольшим. Я говорил.

— Почему?

— Доделать. Там край оставался на плинтусе. Вчера Глеб сказал, что сам, но я знаю его «сам».

— Что это значит?

Гуров провёл ладонью по лицу.

— Он мог всю ночь сидеть над фотографией, потом уснуть. А утром приедут, и у нас плинтус голый. Моя работа, мне и доделывать.

— Кто должен был приехать?

— Заказчики. Из галереи. И ещё человек, которому продают. Я с ними напрямую не договаривался.

Крутова посмотрела на лежавшую перед ней копию рабочего листа. Название галереи было записано от руки: «Переход». Рядом два номера и короткое «Кира». Галерея уже получила сообщение о случившемся. Её руководительница подтвердила встречу на следующее утро и ещё дважды перезвонила, уточняя, можно ли всё-таки забрать документы, которые она передала Савину для просмотра.

— Как давно вы делаете комнату?

— С конца августа. С перерывами. Сначала щиты и пол, потом мебель, потом они пошли по мелочам. Подушка не та, след не такой, рамка висит не так. Подушка у нас уже третья.

— Кто «они»?

— Кира. Антон. Ну, Кира больше про срок. Антон про то, как должно выглядеть. Иногда наоборот.

Он говорил быстрее, когда речь заходила о работе. Крутова дала ему возможность договорить.

— Из мебели что настоящее?

— Диван настоящий. Переделанный, но сесть можно. Кресло нашли на объявлении, перетянули. Столик тоже. Стены наши. Окно бутафорское, батарея пустая. Ковёр новый, но затёрли. Я бы себе такого не сделал, только испортили вещь.

— А что нельзя трогать?

— Там многое нельзя. Дощечка вместо планшета. Розетка без провода. Фото… Ну, фотографии можно трогать, только зачем. Там же смотреть будут. Это не квартира.

Он сказал последнее с раздражением, будто ему вновь пришлось объяснять заказчику разницу между декорацией и жилищем.

— Вы знали, чья квартира послужила образцом?

— Нет.

Крутова положила перед ним копию обмерного листа. В углу стояли фамилия Лесковой, адрес и дата.

— Это видели?

— Видел, конечно. Там размеры. Я имею в виду, я не знаю этих людей.

— Когда лист появился?

— Сразу. Антон папку принёс. Вот такую, на резинке. Там фотографии и эти планы. Глеб копии сделал, чтобы оригиналы не заляпать. Потом ещё новые файлы присылали. Где подписи мелкие, где высота плинтуса.

— Папка где?

Гуров посмотрел на стол, потом на шкаф.

— Должна быть у Глеба. Не здесь, у него на рабочем месте. Красная.

Рабочее место Савина уже осмотрели. Красной папки не оказалось. Были отдельные листы, распечатки и несколько файлов на компьютере, который предстояло изучить. Обмер нашли под образцами ткани, куда Гуров в прошлую пятницу положил его, чтобы сравнить размер рисунка на обоях с фотографией.

Крутова уточнила это у него. Он подтвердил, добавив, что сверху поставил банку с кистями и поэтому лист мог выглядеть как старый мусор.

— Вчера видели красную папку?

— Видел. Глеб кому-то показывал.

— Кому?

— Ершову. Наверное. Я не слышал. Они опять за расчёты сцепились, я ушёл работать в конец.

— «Опять» — как часто?

Гуров потёр ногтем белую корочку на рукаве.

— Игорь нам каркасы помогал собирать. И свою машину давал. Ему должны. Он думает, Глеб получил всё и придержал. А Глеб говорит: мы сами ещё не получили. Я не бухгалтер.

— Вы сколько получили?

— За первую часть полностью. За вторую половину. Остальное после сдачи.

— Вы верили, что заплатят?

Гуров поднял на неё глаза.

— Я у него три года работаю. Он мог задержать. Но я же не только здесь. Мы делали и нормальные заказы.

— Этот ненормальный?

— Этот странный. Деньги нормальные.

За дверью что-то уронили. Гуров дёрнулся, затем сердито выдохнул. Крутова подождала, пока он снова посмотрит на неё.

— Во сколько Ершов ушёл?

— Около семи. Я потом ещё час был. Может, больше.

— На чём основано «около семи»?

— Девушка написала, что поздно приду. Я ей сразу ответил. Можно посмотреть.

Он достал телефон. Переписка не была заранее подготовлена. Гуров долго листал, злился на собственные пальцы, открыл не тот день, вернулся. Крутова видела, как его успокаивает возможность найти определённое время вместо общих слов.

Сообщение оказалось отправлено в девятнадцать ноль семь: «Ершов ушёл, сейчас докрашу и выйду». Потом было ещё одно, через час: «Глеб попросил закончить рамки. Уже всё». Дальше девушка прислала сердитый смайлик и фотографию остывающей еды.

— После второго сообщения вы ушли?

— Через несколько минут. Помыл кисти, закрыл банку.

— Глеб был один?

— Да.

— Что делал?

— Сидел на диване. Не дома, на этом. С телефоном. И планшет у него был, чёрный. Рабочий. Он увеличивал фотографии, чтобы глянуть рамку. Там угол спорный был.

Крутова не стала сразу спрашивать про планшет. Уточнила рамку.

— Какой угол?

— Который наклонить надо. В оригинале кривая рамка, а у нас сначала ровно повесили. Потом Антон сказал: нет, воспроизведите как есть. Мы наклонили. Глеб вечером её ещё крепил, чтобы не выпрямлялась.

— Все фотографии уже висели?

— Да. Две раньше. Третью только в понедельник привезли заново, она слишком тёмная получилась. Мы поставили новую.

— Кто привёз?

— Из печати. Курьер. Я не записал имя.

— Планшет вы когда-нибудь использовали вместо предмета декорации?

Гуров задумался.

— Он просто лежал, если Глеб работал. Там дощечка должна быть. Я сделал болванку, но он её всё время куда-нибудь задвигал. Она под рукой мешалась. Может, и поставил потом.

— Куда задвигал?

— На верстак. В ящик. Под диван, один раз. Я не следил.

Крутова отметила этот ответ. Он пока ничего не решал. Настоящего планшета в списке найденного не было. Телефона Савина тоже. Компьютер остался на месте, камера для рабочих съёмок — на полке. Человек, который забрал два небольших устройства, мог хотеть их содержимое, деньги от продажи или просто не заметить остального.

— У Глеба была привычка записывать заказы в тетрадь?

Гуров посмотрел на неё с удивлением.

— Да. Чёрная, на пружине. Она всегда при нём.

— Вчера видели?

— На столике. Он передо мной сидел и что-то считал. Там все суммы, кто сколько должен. И наши тоже.

— Где он её носил?

— В кармане куртки. Большая такая тетрадь, но помещалась. У него карманы как сумки.

Крутова попросила описать обложку, не подсказывая детали. Гуров сказал, что левый нижний угол обмотан серой лентой, а на первой странице наклеена фотография мальчика в бумажном шлеме. Егора, сына Глеба. Тетрадь он видел открытой, когда хозяин выдавал ему деньги.

За окном офиса прошёл Журавлёв. Крутова знаком попросила его подождать.

— Вы не звонили вчера Глебу после ухода?

— Нет. Я хотел один вечер дома побыть.

— Он кому-нибудь собирался звонить?

— Сказал, что нужно закрыть одну неприятную историю. Я подумал — про деньги.

— Именно так сказал?

Гуров нахмурился.

— «Закрыть неприятную историю». Или «разобраться». Я не помню слово в слово. Он уже в телефон смотрел.

— Хорошо. Не подгоняйте.

Он молчал некоторое время, затем спросил:

— А я могу хотя бы инструменты забрать? Не сейчас. Потом.

— Какие ваши, перечислите. По возможности разберёмся.

— У меня другой работы нет. Я про это.

Крутова поняла, что он стыдится. Утром нашёл хозяина мёртвым, а вечером уже думает, чем заработать. Дала лист и ручку. Гуров начал писать, медленно вспоминая, что принадлежало ему до общей мастерской.

* * *

Надежда Савина приехала в сумерках. Сын остался у её матери; сама она сказала об этом прежде, чем Крутова успела спросить.

— Он ещё не знает, — добавила она. — Я хочу сама сказать. Не из телефона.

— Постараемся, чтобы сведения о семье не распространялись через нас.

Надежда кивнула. На ней был лёгкий плащ, не подходивший к погоде, и Крутова подумала о туфлях Веры Лесковой. Люди, которых выдёргивали из обычного дня, почти всегда одевались неправильно.

Говорили в той же маленькой комнате. Гурова уже отпустили после необходимых действий. На столе остался его список инструментов; Крутова перевернула лист, чтобы не отвлекал Надежду.

— Мы не живём вместе, — сказала Савина. — Почти год. Если нужны документы, я привезу.

— Скажите пока, когда вы в последний раз общались.

— Вчера. Он звонил. Сначала поговорил с Егором, потом со мной. Обещал в четверг забрать его после занятий.

— Это было обычное обещание?

Надежда посмотрела на неё недобро.

— Вы хотите спросить, выполнял ли он?

— Да.

— Иногда. Чаще предупреждал за час, что не может. Егор привык спрашивать: «Папа точно?» Я отвечала, что точно. Очень умно с моей стороны.

Она отвернулась к шкафу. На полке лежала картонная голова дракона с оторванным ухом. Крутова знала, что лучше не заполнять паузу.

— Но если забирал, — продолжила Надежда, — то с ним был. По-настоящему. Я прошу это тоже записать, если вы записываете. Он не всегда приходил, но, когда приходил, не сидел весь день в своём телефоне.

Крутова кивнула.

— Он рассказывал про этот заказ?

— Про комнату? Да. Что много денег и много дурости. Он так говорил про всё, где требовали аккуратно.

Надежда улыбнулась, и улыбка сразу исчезла.

— На самом деле он сам аккуратно делал. Чужие просьбы его злили, когда совпадали с его собственными. Будто отняли право решить.

— У него были денежные трудности?

— Всегда были. То хороший месяц, то нет. Мне перечислял. Недостаточно, нерегулярно, но перечислял. Последний раз в пятницу. Я могу показать.

— Покажете. Кто-нибудь угрожал ему?

Надежда не ответила сразу.

— Ершов мог орать. Они ссорились. Но он и мне однажды полчаса объяснял, что Глеб безответственный. По телефону. Человек, который хочет убить, наверное, не станет жаловаться бывшей жене.

— Бывает по-разному. Когда звонил?

Она нашла звонок. Десять дней назад, вечером. Говорили одиннадцать минут. Надежда объяснила, что Игорь искал Савина, тот не брал трубку, а она сказала, что уже давно не знает, где он проводит каждый вечер.

— Вы ревновали?

— Мне не хватало на это времени. Я работаю и забираю сына, а Глеб делает большие вещи, которые никуда потом не помещаются.

Она снова посмотрела на картонного дракона.

— Вот это он Егору обещал. Не эту голову, другую. Поменьше. Для костюма. Я сказала, что не надо, он потом всю квартиру займёт. Лучше бы промолчала.

Крутова дала ей время, затем спросила о тетради. Надежда сразу узнала описание.

— Вторая такая. Первую он залил кофе. Это я купила. Егор фотографию приклеил, чтобы папа не забывал, кому должен в первую очередь. Мы пошутили. Тогда ещё вместе жили.

— У вас есть снимок тетради?

— Возможно. Егор делал. Я посмотрю.

— Нам важно установить, была ли она у Глеба вчера и куда могла деться.

Надежда подняла глаза.

— Вы её не нашли?

— Пока нет.

— Тогда он точно никуда не собирался уходить надолго. Он без неё не уезжал. Даже в отпуск.

Крутова записала эту привычку.

Надежда достала телефон и несколько минут искала фотографию. Нашла не тетрадь, а короткое видео: Глеб сидел на полу в кухне, Егор примерял бумажный шлем. Мальчик зацепился краем за лампу, отец поднял руку, спасая её, и оба засмеялись. Тетрадь лежала на столе, виден был заклеенный угол.

— Можно без звука? — спросила Надежда.

Крутова кивнула. Женщина выключила звук и показала ещё раз.

На неподвижном кадре Глеб выглядел младше, чем на утренней фотографии. Сидел неловко, поджав одну ногу, и смотрел вверх на сына. В комнате вокруг него был обычный беспорядок. Ничего не предназначалось для чужого взгляда.

Надежда убрала телефон.

— Когда мне можно будет его забрать?

Крутова ответила, что нужно уточнить порядок и сроки после необходимых исследований, назвала, кто свяжется с ней. Не обещала завтра, хотя видела, как Надежда ждёт определённого дня, за который можно держаться.

У двери женщина остановилась.

— Там, в этой комнате… Он один лежал?

— Да.

— А я почему-то думала, ещё кто-нибудь. Все говорят «какая-то комната», «чужая квартира». Я уже придумала.

Она провела ладонью по воротнику и вышла.

Журавлёв вернулся, когда Крутова закрывала папку. Принёс два стакана кофе. Один был почти холодным.

— У ворот камера со стороны соседнего арендатора, — сказал он. — Сам вход в мастерскую не берёт. Записи запросили. Сторож в будке не сидит постоянно, у него обходы. Пока нельзя сделать вид, что мы знаем всех вошедших.

— Ершов?

— Нашли. Не прячется, но очень злой. На покойного в том числе. Говорит, приедет с документами о долге.

Крутова взяла холодный стакан.

— А Нестеров?

— Готов говорить. Сам звонил в галерею после нашего звонка. Говорит, последнее посещение в пятницу, вчера был у Орловой.

— Орлова подтверждает?

— Пока в общих словах. Сказала: обсуждали сделку весь вечер.

Крутова посмотрела на чертёж комнаты. Стены, окно, диван, кресло. В углу — фамилия молодой женщины, которая сегодня сидела у матери на кухне и старалась отвечать как взрослая.

— Пусть каждый сначала расскажет свой вечер отдельно, — сказала она. — До того, как они успеют сделать из него общий.