Всплыть со дна в поселке Воровского

Когда он собирался на охоту, я делала все, чтобы помешать ему загубить живность, а вот знания, между делом, мотала на ус: мало ли при каких обстоятельствах придется за себя постоять.

Горько усмехаюсь: неужели хозяева даже не подозревают, с какой легкостью этот предмет интерьера способен уничтожить зыбкий уют?

Перевожу взгляд — внизу меня ждет столовая, наполненная теплом, светом и смехом. На скатерти красуется изысканный советский сервиз, видно, что хозяева бережно сохраняли его на протяжении десятилетий. На широком блюде дымятся сырники с золотистой корочкой, рядом — пузатый кувшин с молоком и миска с черникой. Алла ловко переворачивает лопаткой последние два творожных оладушка и приглашает присесть. Август по-джентльменски отодвигает стул, а Юлик все крутится рядом и рассматривает меня с интересом. Кисть с чистыми свежими бинтами он осторожно придерживает второй рукой.

— Привет, — робко выдыхает он и сразу прячет взгляд.

— Привет. — Я усаживаюсь и протягиваю мальчишке чашку с черникой. — Любишь ягодки?

Он осторожно загребает горсть, сует лакомство в рот, промахивается, пачкается и довольно улыбается, демонстрируя мне заляпанную соком моську. Я кладу ему на тарелку самый большой сырник и собираюсь полить медом.

— Юлик, ты что, с дамой вздумал кокетничать? — встревает Август.

— Ага, — уверенно добавляет Юлик и смотрит на меня пристально. — Но мед мне нельзя. У меня все в полосках будет.

— Аллергия, — мягко поясняет Алла. — Вера, бери варенье. Вишня своя, столько ягод в прошлом году собрали!

Разламываю горячий сырник и заливаю ароматным джемом; пар поднимается кверху, и у меня сводит желудок. Скорее бы попробовать яство! Тепло расползается по телу, я ловлю себя на том, что ем медленнее, чем обычно, растягиваю каждую вилочку.

— С тебя тост, — подмигивает Август и наливает в фужер сок.

Все глядят на меня с любопытством, а я смущаюсь, подбирая слова.

— Спасибо, что приглядели за мной. Я, кажется, никогда не чувствовала себя так спокойно.

Алла улыбается и трясет плечами, будто освобождается от напряжения. Юлик кладет ложку, тянется к моему уху и шепчет.

— А ты останешься? Мы в «Каркассон» поиграем, я построю тебе самый большой замок.

— Уговорил, — отвечаю. — Но сначала смоем твои ягодные усы?

***

Садимся за настольную игру. Юлик, сдвинув брови, объясняет правила с такой обстоятельностью, будто посвящает меня в древние тайны. Пальчиком он уверенно ведет по картонному полю, размечая будущие дороги, монастыри и города. Речь льется так складно, что я забываю, что мальчишке лет шесть или семь, меня покоряет железная логика этого маленького стратега. Под неторопливым руководством Юлика на столе медленно вырастает наше общее королевство.

Август же, вопреки наставлениям, ставит свои плитки куда попало, ломает стройный замысел младшего брата и делает игру практически непредсказуемой.

— Моя королева, — он отвешивает учтивый поклон, — примите этот замок в знак преданности.

Юлик сердито фыркает и в сердцах сбрасывает фишки братца на пол. Очевидно, его крайне задевает варварская небрежность и бесчестные относительно правил игры манипуляции.

— Август, ты это называешь замком? Какой-то полуразваленный склеп!

— А мне нравится! — заступаюсь я за вновь приобретенные земли. — Юлик, ты не можешь в полной мере оценить дар, потому что сам живешь в замке! У меня картонный, а у тебя тут настоящая крепость!

Я описываю широкий круг руками, очерчивая высокие потолки, массивные дубовые двери и витражные окна.

— Да уж, та еще крепость. — Алла подбирает с пола разбросанные фишки. — Этот дом начал строить прадед моего… — Она делает паузу, словно не хочет упоминать какого-то человека. — Прадед моего мужа. Торф, лес, мастерские. Множество людей трудилось у него в найме в те времена. Годы шли, болота осушались, и к владениям постепенно стали подселяться дачники. Муж рос здесь вместе со своим братом. Каждый раз, как смотрю на препирания Августа и Юлика, представляю, как прежние двое мальчишек — Дима и Денис — носились здесь по лестницам, дрались, спорили, не могли поделить, кто будет спать в башне… И чем это кончилось…

Август закусывает губу. Его взгляд опускается к столу, пальцы перестают теребить картонные карточки. Вечная легкая усмешка сходит на нет, и я поражаюсь метаморфозам.

— Стены крепкие, — вдруг добавляет Алла тихо, почти про себя, — а счастье все равно утекает, как песок сквозь пальцы.

Она резко замолкает, будто ловит себя на том, что сказала лишнего, и принимается аккуратно выкладывать фишки на стол, формируя из них идеально ровную колонну. Взгляд ее ускользает в сторону окна, словно за ним действительно движутся тени прошлого. Я ощущаю неловкость: от этой незаконченной истории веет чем-то трагичным.

— У вас очень по-семейному, — тихо заключаю я. — Спасибо, что приютили.

— С тобой стало как-то светлее.

***

«Как-то светлее», — повторяю я про себя, и, как по мановению волшебной палочки, комната озаряется ослепительной вспышкой. Солнце, до этого с трудом пробивавшееся сквозь рваные облака, наконец вырывается наружу и своим призрачным теплом начинает щекотать мне щеку. Золотистая полоса скользит по коже, и я ощущаю нежное, почти материнское прикосновение. Теплая рука, словно преодолевшая пространство и время, обнимает меня, и я будто наяву снова слышу смех Юлика, принимаю заботу Аллы и теряюсь во взгляде Августа.

Моргаю и пытаюсь понять, сколько минут я провела, витая в облаках, а солнечный проводник тем временем меркнет. Мир за окном стремительно погружается назад в тень: небо словно перекрывает крышка свинцового люка, а приближающиеся раскаты грома гонят прочь воспоминания о безмятежном утре в доме Голицыных.

Люди на улице ускоряются, смешно семенят, прячутся под навесами, а первые тяжелые капли стучат в мое окно, точно призраки: напоминают, куда могут завести опрометчивые мечты.

Механически набираю на клавиатуре команду, сохраняю макет и закрываю ноутбук. Стук дождя нарастает, превращается в монотонный рокот. Прислушиваюсь к непогоде и понимаю: тот завтрак был последним глотком свежего воздуха, перед тем как все пошло прахом.

___________________________________

канал в телеграм: paloma_oklahoma

Глава 8. Признание

Мы доигрываем без спешки, дождь барабанит по крыше пуще прежнего, а в гостиной Голицыных тепло и сухо. Ароматный пар от кружек тянется к потолку, и я чувствую, что чрезмерно проникаюсь атмосферой этого старинного дома.

Перед обедом появляется доктор. Снимает часы, моет руки и приступает к делу: слушает мою грудную клетку, меряет давление, просит показать язык, а после щедро распыляет пену на ожоги.

Далее наступает очередь Юлика. Врач аккуратно, слой за слоем, разворачивает бинты. Я стараюсь не быть навязчивой, но не в силах отвести взгляд — сгораю от необходимости узнать, чего стоила малышу наша с Августом велопрогулка. Его кожу цвета переспелой сливы пронизывает зигзаг темных, загрубевших ниток; у основания большого пальца виднеется еще один косой шов. Всю кисть окаймляет йодный ореол, ткани заметно припухли, но я успеваю отметить главное — пальчики целы. От пережитого зрелища к горлу подкатывает тошнота, кисловатая и противная. Чувствую, как начинает кружиться голова, и делаю большие глотки воздуха.

Сам же Юлик неосознанно ссутуливается, но не ужасается виду крови. Смотрит на искалеченную руку с каким-то отрешенным, почти научным интересом, будто это не его плоть, а какой-то арт-объект. Губы плотно сжаты, в уголках глаз ни единой слезинки. Мое сердце сжимается от щемящей боли и безумной гордости за этого маленького храбреца.

Доктор кивает Алле — мол, все обошлось, динамика хорошая, — и фиксирует свежие повязки. Когда последний слой скрывает отвратительную реальность, Юлик расправляет плечи, словно готовится принять награду за храбрость, и взаправду получает от Августа презент: старший брат надевает ему на шею винтажный компас на плетеном шнурке.

Юлик замирает, его глаза широко распахиваются. Улыбка рвется наружу, он в нетерпении прикусывает губу и кивает слишком серьезно для своих лет.

— Спасибо. А что это?

— Это прибор для ориентирования. Позже расскажу, как им пользоваться! — держит интригу Август.

— Вер, ты уж прости, мы поковырялись в твоем телефоне: искали номер мамы, — невзначай сообщает Алла. — Я ей дозвонилась, но не стала волновать и вдаваться в подробности. Сказала, что ты гостишь у нас, набираешься сил после солнечного удара. Она вернется в поселок к вечеру и наверняка захочет тебя видеть.

Август не сводит с меня глаз.

— Раз времени у нас всего ничего, надо составить план, — оживляется он. — Сначала покажу тебе мастерскую, потом приготовим попкорн, а после обеда завалимся смотреть кино на чердаке, у меня есть проектор.

— После обеда — сон, — мягко поправляет Алла. — Врач настоятельно рекомендовала всем побольше отдыхать. И Вере, и Юлию, и тебе это будет полезно, Август. Ты про лекарства свои не забыл?

— Мам!

— Будет сделано, — вклиниваюсь, не давая Августу даже рта раскрыть для протеста: мне мил любой распорядок в этом доме. А если дремота настигнет в тепле крепких объятий Августа, то пускай весь мир подождет.

***

Щелчок выключателя — и тусклый свет бра выхватывает из темноты уютную, обжитую картину: низкий столик, натянутая на самодельную раму простыня, видавший виды ковер — вероятно, еще одна из многочисленных реликвий этого дома — и груда новеньких подушек. Слишком уж все продумано для спонтанного киносеанса. Интересно, скольких девушек Август уже приводил сюда? Витал ли здесь, под самыми стропилами, звонкий смех Насти? Прижималась ли она к его груди, испугавшись фильма ужасов, и чувствовала ли, как его тело отзывается на прикосновения?

Взгляд скользит по массивной балке над экраном, и я замечаю поблекшую надпись, вырезанную перочинным ножом: «Фиса + Д. = навсегда. 1995».Простые, чуть угловатые буквы и знак сложения, соединяющий два сердца навеки. Чьи-то самые важные в жизни слова были увековечены здесь, на поверхности полувековой древесины, и теперь мы с Августом — единственные, кто ведает об этом признании.

— Что смотреть будем? — Он заканчивает разглядывать зарубку, поворачивается ко мне, и луч проектора выхватывает из полумрака идеальные линии скул, беззаботно взъерошенные волосы и теплый блеск в глазах. Я задерживаю дыхание, обескураженная красотой мгновения. — Хочешь посмеяться или порыдать в подушку?

— Посмеяться, — выдыхаю я, и внутри все переворачивается от той медленной, лукавой улыбки, что появляется на его губах. — Из-за чего порыдать я и сама найду.

— Принято, значит, бессмертная классика. Она точно не подведет.

На простыне возникает логотип студии, и вот уже по экрану мчится «ДэЛориан», оставляя за собой шлейф огня. Август устраивается рядом, укрывает меня пледом, а между нами остается ровно столько пространства, сколько нужно, чтобы дышать.

На экране мелькают стрелки и циферблаты, кричит безумный ученый, а мы сидим под самой крышей, и в мире нет ничего, кроме нас, этого чердака и старого фильма.

От уюта и умиротворения веки начинают тяжелеть, и моя голова сама собой ложится Августу на плечо. Он будто ждал этого момента: чуть сползает вниз, чтобы мне было удобнее, и невесомым движением приглушает звук, понимая, что сейчас важнее не фильм, а мой покой.

Комедия на экране продолжает крутиться, я чувствую, как Август сдерживает смех, боясь спугнуть окутывающий меня сон. Под одеялом он нащупывает мою руку, не сжимает, а просто накрывает своей и согревает холодные пальцы.

***

Шум дождя куда-то исчезает. Открываю глаза, осторожно потягиваю конечности, а во внезапно сложившейся тишине различаю ровное, глубокое дыхание Августа. Его голова склонилась на груду подушек, губы чуть приоткрыты, а на щеках играют отсветы бегущих по экрану финальных титров. Он спит так беззаботно, словно набегавшийся за день ребенок, и от этого зрелища у меня внутри разливается щемящее тепло. Даже во сне он не отпускает мою руку.

Мне нужно попить, врач сказала, сейчас критически важно соблюдать водный баланс. Осторожно, стараясь не потревожить Августа, я высвобождаю пальцы и выбираюсь из уютной обители. Он вздыхает, шевелится, но не просыпается. На цыпочках спускаюсь по скрипучей лестнице, придерживаясь за перила.

Из гостиной доносятся приглушенные голоса. Один принадлежит Алле — ровный, лишенный эмоций, — другой, до ненависти знакомый, — Насте. Ледяная струя пробегает по спине. Что она здесь делает?

Я замираю за поворотом к кухонной двери, в секции коридора, откуда видно часть происходящего. Еда уже на столе, все накрыто к обеду. Алла стоит спиной ко мне, по напряжению в линии ее плеч ясно, что она сдерживает себя. Настя — позади, у стола. Она чуть съеживается, будто пытаясь визуально стать меньше. Руки скрещены на груди в защитной позе, на ее обычно бесстрастном лице читается растерянность и легкая паника.

— …я просто… Алла Георгиевна, я могу все объяснить…

— Объяснить что? — Голос Аллы тихий, но каждый звук в нем заточен, как лезвие. В нем нет и тени привычной мне мягкости. — Как ты объяснишь, что бедная девушка чуть не погибла?

Мое сердце замирает, а Настя обессиленно разводит руками, ее голос срывается:

— Погибла?! Сильно сказано, вам не кажется? Алла, иногда иллюзия тепла, которую дарит ваш семейный «очаг», может оказаться разрушительнее любого испытания на прочность. А все вещи я отдала, девушка цела.

— Настя, мне страшно от того, что человеческая жизнь для тебя — шутка. У меня взрослый сын, я никогда не указывала ему, с кем общаться, но сейчас я впервые это сделаю. Не хочу, чтобы ты когда-либо появлялась на пороге этого дома или в поле зрения Августа.

Алла расправляет плечи, разворачивается, делает шаг Насте навстречу и указывает на дверь. Настя непроизвольно отступает.

— Алла, я… Мне надо поговорить с Августом. — Она опускает глаза. — Он должен меня выслушать!

— Не подлежит обсуждению. Ступай.

В груди у меня расцветает горячее и светлое чувство. Я благодарна за защиту. Впервые в жизни кто-то влиятельный и справедливый встал на мою сторону. Но я также чувствую здесь какое-то подводное течение. Что-то не бьется в словах и поступках.

Настя вскидывает подбородок, инстинктивно расставляет ноги на ширине плеч, словно атлетка, готовящаяся к схватке.

— Не подлежит обсуждению? Да как вы смеете учить меня ценности человеческой жизни, когда сами чуть не угробили сына?

Пространство на кухне наливается тяжестью. Алла бледнеет, ее рука непроизвольно тянется к сушилке для посуды.

— Вон! И чтобы я больше никогда тебя здесь не видела.

— Все подмечают, что у вас трясутся руки по утрам. Соседи судачат о том, каким образом шестилетний мальчишка умудрился угодить на стройку. А все потому, что мамаша не в состоянии обеспечить безопасность собственному ребенку!

Повисает гробовое молчание, и Настя медленно отступает к выходу. Ее подбородок вздернут, а взгляд надменно скользит по лицу Аллы: каждым движением она старается подчеркнуть собственное достоинство. Дверь за ней захлопывается с таким грохотом, что полка с посудой на стене начинает ходить ходуном.

Алла сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, а кожа на костяшках мертвенно белеет. Она застывает в неподвижности, и в этой ледяной статике я вдруг вижу прообраз ее вечности. Мысль находит неожиданное продолжение: в конце пути каждого из нас действительно ждет холод надгробного камня. Впрочем, Голицыны-то у нас не простые — их удел не скромная плита, а величественное мраморное изваяние, но от осознания этого не легче. Однажды эту хрупкую женщину заменит бездушный памятник — мне становится не по себе.

Пальцы Аллы нащупывают хрустальный бокал. Она берет его почти машинально, не отрывая взгляда от окна, где сквозь живую изгородь можно различить удаляющуюся фигуру. Медленно, почти как дирижерскую палочку, она поднимает фужер, а затем коротким, яростным движением швыряет о дверной косяк.

Алла позволила себе выпустить пар, но сделала это только тогда, когда окончательно убедилась, что Настя на безопасном расстоянии.

Бокал рассыпается на десятки мелких осколков, которые искрятся в полосе света. Алла тяжело опирается ладонями о столешницу и низко опускает голову. Я не знаю, рыдает она или просто восстанавливает дыхание, но понимаю, что сейчас она никого не хотела бы видеть, и бесшумно устремляюсь назад на чердак.

Протискиваюсь под крышу, стараюсь унять дрожь во всем теле, инстинктивно растирая озябшую кожу. Сердце стучит где-то в горле. Отодвигаю занавеску на входе, ожидая увидеть спящего Августа, но в нашем гнездышке пусто. Плед скомкан, подушки разбросаны по полу.

— Август?

— Я тут. — Соблазнительный голос раздается откуда-то сверху.

Задираю голову. Он стоит на стремянке прямо под самым коньком крыши. В одной руке у него раскрытый перочинный нож, другой он держится за балку. А на старой, потрескавшейся древесине, рядом с выцветшей надписью «Фиса + Д.= навсегда», теперь можно различить еще одно художество: геометрическое сердце, а внутри знаки —«В+∞».

У меня перехватывает дыхание. Чувствую, как по щекам разливается густой румянец, будто я снова оголилась на публике.

— Ты что это удумал? — фраза срывается с моих уст нелепо и восторженно.

— Сможешь разгадать ребус?

— «Вера» плюс «бесконечность»? — вопрошаю саркастично. — Ты что, решил актуализировать к взысканию сумму, которую я задолжала вам за стационар на дому? Бесконечную сумму?

Август прыскает со смеху, его колени подгибаются, и он упирается лбом в балку, чтобы удержать равновесие. Ощущаю, как у самой уголки губ непроизвольно ползут вверх — радостно, что мое чувство юмора ему так откликается.

— Это не «бесконечность». Это немного покосившаяся «восемь», — чуть разочарованно поясняет он. — Ну, типа «август», восьмой месяц.

Я невольно улыбаюсь — мне льстит подобное проявление тепла. Мгновение спустя ловлю себя на том, что дала слабину, и надеваю безразличную маску. Мои глаза преувеличенно закатываются.

Он крутит ножик в пальцах, ловко складывает и начинает спускаться. Движения кажутся скованными, будто даются через силу. Вместо того, чтобы спрыгнуть с последней ступеньки, как это сделал бы любой повеса на его месте, Август осторожно ступает на пол, его лицо на мгновение искажает гримаса боли. Слышу глубокий вдох, губы плотно сжимаются, а ладонь осторожно ложится на живот, точно он проверяет, на месте ли внутренности.

«Ты про лекарства не забыл?»— эхом всплывает в голове голос Аллы, и кусочки пазла, затерявшиеся в пучине моего собственного недомогания, начинают складываться в тревожную картину: слова бабы Нины про то, что он держался за ребра и про кровь под носом; эта неестественная скованность в движениях; тугая повязка, проступающая из-под футболки. Кто-то бил его в тот вечер… Жестко и изощренно.

— Что за бинты на тебе? — выпаливаю внезапно даже для себя. Голос звучит тревожнее, чем я планировала. — И о каких препаратах говорила твоя мама? Август, ты в порядке?

— А разве не видно? — Он подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Чердак пахнет деревом, дождем и чем-то неуловимо приятным. — Вот, застолбил нам место в истории. Теперь мы тут навсегда.

— Не переводи тему. А это, — я тычу пальцем в свежую «наскальную живопись» и пытаюсь сделать строгий вид, — вообще вандализм.

— Это летопись, — поправляет он. Его пальцы осторожно касаются моей щеки. — Через сто лет кто-нибудь найдет надпись и будет гадать, кто же такие были «В» и «восемь» и как сложилась их судьба.

Я поднимаю на него взгляд. Луч проектора выхватывает из полумрака красивое лицо — почему-то серьезное, без тени насмешки. В его зрачках мерцает призрачное сияние киноаппарата. Все мое тело обмякает, и я поддаюсь сладкой слабости в коленях. Смотрю на него и в который раз тону в этом бездонном, игривом омуте.

Его рука скользит по моему плечу, пальцы вплетаются в волосы. Он притягивает меня к себе, но не настырно, дает шанс возмутиться, отпрянуть. Однако мое тело отвечает тихим согласием, и я доверчиво делаю последний шаг.

Второй поцелуй напоминает падение в чарующую пучину. Земля уходит из-под ног, а мир сужается до точки соприкосновения наших губ. Он не спешит, легко ласкает меня языком и, едва касаясь, гладит по спине. В висках стучит, а в ушах все еще стоит звон разбитого хрустального бокала.

Кажется, этот поцелуй длится вечность; у меня кружится голова, и я отстраняюсь, чтобы глотнуть воздуха, а на его губах начинает играть та самая лукавая улыбка, от которой у меня сердце трепещет в груди.

___________________________________

канала в телеграм: paloma_oklahoma

Глава 9. «Девятый»

— Вера! Ты тут жива вообще? Скрючилась за компом своим. Сидишь весь день безвылазно! — В дверь влетает Дашка, вся на позитиве, словно перезарядила где-то свои солнечные батарейки. — Бежим скорее в «Девятый», а то упрут все слойки по скидке!

Она уже натягивает потертую джинсовую куртку поверх мужской футболки с принтом какой-то забытой группы. Ее рыжие кудри сегодня собраны в небрежный хвост, из которого вот-вот вырвется на свободу половина пружинок.

— Даш, может, ну их? — осторожничаю я.

Не люблю покидать наше логово. Выбираться на улицу я стараюсь по минимуму, поэтому-то и держусь за удаленную работу.

— Сегодня пятница, народ уже потихоньку начинает «гулять», — пытаюсь припугнуть Дашку местными авторитетами. — Опять эти ребята заезжие будут у магазина тереться.

За окном быстро темнеет, а на асфальте от проливного дождя остается лишь блестящая гладь с масляными разводами.

— Ага, счаз! Из-за каких-то удотов оставляешь меня без углеводов? — неумело плетет она рифму, выскакивает в коридор и напяливает каблуки. Иногда мне кажется, что она носит их исключительно с целью использования в качестве оружия. — Давай, пошевеливайся, булочки за полцены сами себя не съедят!

Ее глаза горят азартом полуночной охоты за скидками, а энтузиазм заражает.

— Ладно, ладно, — сдаюсь я. — Только быстренько.

Воздух, еще недавно густой и обжигающий, теперь ласково холодит кожу, а с тротуара поднимается умиротворяющий запах мокрого асфальта — недавний ливень сумел-таки присмирить разошедшийся за несколько дней летний зной. Поселок праздно оживлен, пятница у нас официально приравнивается к всенародному гулянью: из открытых окон машин гремит музыка, из частных дворов доносится запах жареного мяса и раскатистое мужское гоготание. Мы идем быстрым шагом — до закрытия магазина всего полчаса, — и я невольно тушуюсь, стараясь не привлекать лишнего внимания.

— Расслабься, — шепчет Дашка, ловко маневрируя между лужами. — Сегодня мы просто две дамы, спешащие за булками. Никто нас не тронет, я тебе обещаю.

У железнодорожной станции на самом краю поселка располагается магазин, который местные величают «Девятым». Это «погоняло» претит не только налоговым документам, в которых указано иное название, но и выцветшей вывеске с надписью: ЗАО «Высшая Лига». Поговаривают, будто «Высшая Лига» — это не просто фирма, а целый клуб элитных предпринимателей. Двадцать с лишним лет назад, скуки ради, они заключили пари: договорились купить по захудалой лавке в разных уголках Подмосковья, а на депозитный счет в банке скинули по баснословному кушу. Условия состязания были просты: чья торговая точка вытеснит конкурентов и останется на плаву, тот владелец и обналичит солидный гонорар вместе с подросшими, точно на дрожжах, процентами!

Поначалу это была простая забава для скучающих молодых бизнесменов, но с годами игра обратилась кровавой бойней: случались и поджоги, и налеты, но самое страшное — загадочные исчезновения участников доли. Легенда гласит, что в живых остался лишь один учредитель — владелец точки, числящейся в реестрах под номером девять. Оттого-то магазин и величают «Девятым»! Его хозяин — последний свидетель той странной битвы, а местные любители почесать языками до сих пор клянутся, будто вплоть до двухтысячного года из подвального бункера, что считается владением «Девятого», доносились голоса неприкаянных призраков. Секретом, откуда берет свое начало эта легенда, я дотошно интересовалась несколько лет назад, даже кое-какие наработки сохранила. Но сейчас стараюсь те дни не вспоминать.

Чтобы добраться до «Девятого», нужно пересечь центральную улицу, обогнуть бетонный пятачок с цепью ушатанных лавочек — главную точку сбора местной молодежи, — выйти на шоссе и минут десять чапать пешком до самой станции. Освещение на протяжении всего пути крайне скудное, так что по вечерам я предпочитаю не соваться в «Девятый». Там и местные любят пригубить пузырек, не отходя от кассы, и дачники закупаются спиртным целыми ящиками, параллельно выбивая скидку за опт. В общем, так себе контингент.