Всплыть со дна в поселке Воровского

Голицын напрягается, проводит рукой по лицу, сгоняя воду.

— Ты была у меня? Видела маму? У нее все в порядке?

— Твоя мама сейчас в больнице. С Юлием. Он забрался к строителям в разгар работ и сильно пострадал. Я точно не знаю, что случилось. — Настя старается говорить четко, но даже ее командный голос дает слабину. Август прижимает руки ко рту, из груди вырывается сдавленный возглас. — Отец рвет и мечет, он выехал сейчас с работы, скоро будет поблизости. Август, он считает, что это ты недосмотрел за мелким. Твоя мама сказала достать тебя из-под земли и успеть предупредить.

— Насть, спасибо! — Он хватает шорты с земли. — Как вы сюда приехали?

— На Лёлином байке. Бери его, Лёлю и дуйте домой.

— А ты?

— Доберусь на твоем велосипеде. Где он, кстати?

— Насть, ты лучшая! — Август стискивает ее в объятиях и чмокает в щеку.

Та качает головой, но принимает запоздалую ласку, а у меня внутри резкий, холодный толчок. Весь мир на секунду сужается до одного эпизода, в котором руки Августа сходятся у Насти за спиной, а губы касаются ухоженной кожи.

Меня пронзает ядовитой иглой: я здесь лишняя. У Голицыных дома что-то приключилось, и все из-за меня. Теперь понятно, куда он так спешил — вернуться к близким. А я выхватила его из привычной рутины

— Вер, прости, мне придется уехать сейчас. Ты доберешься? Покажешь Насте, где мы бросили велики?

— Конечно! Август, я надеюсь, все будет хорошо…

— Я тоже…

Он не договаривает, голос срывается. Глаза, минуту назад светившиеся энергией, теперь меркнут, и Август резко отворачивается, намереваясь скрыть подступающие эмоции. Плечи ссутуливаются, и он вдруг кажется уязвимым: вся уверенность, весь этот летний задор, которые так меня пленили, испаряются, оставляя на своем месте тревогу и растерянность.

Робким движением он машет мне на прощание, застегивает на Лёле шлем и садится; та обхватывает его за корпус. Мотор набирает обороты, грохочет, и они устремляются в сторону своего СНТ.

Я испытываю беспокойство за Августа, но за себя переживаю не меньше — поехать домой с Настей та еще «гонка» на выживание.

Рев двигателя наконец смолкает, и нас накрывает неестественная тишина. Свежий воздух на пирсе, еще недавно напоенный весельем, становится удушающим. Я мокрая насквозь, капли воды с подола падают на горячие доски и на мои босые ноги. Настя поворачивается ко мне, как полководец, оценивающий поле боя перед встречей с противником:

— Ну что, показывай, где ваши велики. У меня нет времени тут топтаться.

Ее тон как удар хлыста, я вздрагиваю, собираюсь с мыслями. Надо попробовать наладить контакт, Август же дружит с ней по каким-то причинам. Правду ведь говорят: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Не может Настя быть настолько стервозной, насколько кажется с первого взгляда.

— Да… да, конечно, — лепечу я, пытаясь казаться приветливой. Улыбка выходит натянутой. — Они там, на горке. Красивое место, кстати, вид на карьер открывается шикарный.

— Чоп-чоп, поменьше слов, побольше дела. — Настя начинает взбираться по разбитой тропинке, ее походка спортивная, уверенная, в то время как я ковыляю, подобно раненой утке.

— Август… он классный, — рискую заговорить снова. — Заботливый товарищ, настоящий друг! Давно вы знакомы?

— А это тебя волновать не должно, — фыркает Настя коротко, с презрением, словно я назойливая муха. — Заботливый, значит? — бросает на меня скользкий взгляд. — Это тебя он тут нянькал, пока мелкий пальцы к болгарке совал? Красавчик, нечего сказать.

Слова ранят меня, пронзают сердце. Сцена мгновенно разворачивается перед глазами: крошечная ладошка и пухлые детские пальчики, тянущиеся туда, куда запрещено. Металлический скрежет хищно вращающегося диска оглушает, происходит рывок, слышен отчаянный вопль, а затем проливается кровь…

Я зажмуриваюсь, будто это может помочь стереть картинку из воображения. Настя же обходится без дрожи в голосе: ее тон лишен эмоционального окраса, а от сухой констатации фактов мне становится еще более жутко.

— О боже… — выдыхаю, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

— Господь тут точно мимо, — отсекает Настя, даже не моргнув. — У Августа есть обязанности. Он отлично понимал, что не имеет права смыться из дома, оставив пацана одного в разгар строительных работ. Да еще и… — она делает затяжную паузу, подбирая слова, — тереться с какой-то деревенской потаскушкой.

«Деревенская потаскушка» — звучит унизительно, хоть и не ново. Мне приходилось принимать на свой счет оскорбления и посерьезнее, но внутри все равно что-то обрывается. Однако еще сильнее выводят из равновесия фразы «есть обязанности» и «оставив пацана одного». Меня начинает коробить от несправедливости.

— Что значит «одного»? Дома ведь была мама! — выпаливаю я, даже не поразмыслив, нуждается ли дискуссия в моих комментариях. Молниеносно встаю на защиту Августа.

— Мама? — Она закатывает глаза. — Ну ясно. Ты, наверное, и правда решила, что его жизнь — сахар? Может, подумала, что и для тебя в ней место найдется?

— Ни о чем подобном я не думала! Мы только познакомились! — ощетиниваюсь я.

— Считай, уже попрощались. Августу конец.

— О чем ты говоришь? Почему?

— Да Господи, что ж надо сделать, чтобы вбить тебе в голову: его мир не для тебя.

Она замолкает на секунду, а затем добавляет:

— Поверь, прожить жизнь и не пересечься путями с Голицыными — это настоящая милость. Благополучие Августа стоит так дорого, что ты не можешь себе и представить. Уноси ноги, пока не пришлось заложить душу дьяволу.

Слова Насти, брошенные столь беспристрастно, заключают меня в ледяной кокон. Чувствую, как на мгновение цепенею, а во рту проступает металлическая горчинка. Вкус страха и крови. Продать душу? Мой взгляд скользит по безупречному стану этой циничной особы, по ее идеальной коже, по дорогущей одежде. Спектакль. Она играет роль, чтобы напугать меня. Не на ту напала! Прибереги страшилки для кого-то другого.

Мы взбираемся на гору, я еле дышу, а у Насти, кажется, даже прическа не растрепалась. Видимо, волосы заламинированы и пропитаны кератином насквозь. Подхожу к своему «Аисту», ощущаю себя окончательно разбитой. Хочется одного — рвануть сейчас прочь, залечь на дно в поселке и ждать, пока Август не напишет мне, что все обошлось.

— Вер! — Голос Насти, похоже, становится моим кошмаром, — вздрагиваю каждый раз, стоит ей заговорить.

Она сидит на велосипеде небрежно: одна рука на руле, другая — на поясе. Полуденное солнце очерчивает ее профиль, делает его еще более безупречным.

— Дай-ка сюда его футболку. — Она тянет руку, ведет себя деловито. — Высушу и передам Августу, чтобы хоть за нее не влетело. Отец у него… щепетилен к таким вещам.

Сердце екает.

— Да… конечно. — Я так усердно киваю несколько раз, что шею сводит.

Растерянно озираюсь, думаю, где бы переодеться. Пляж уже наводнился сорванцами разных возрастов: сигают в воду свысока, мельтешат под ногами, балуются. Грудь вывалилась из лифчика, ничто ее не прикрывает, раздеться здесь, у всех на виду, кажется безумием.

— Иди за бетонную плиту, — не теряется Настя, сразу отдает распоряжение. — Снимай майку, купальник… В мокром не доедешь, натрешь все до крови.

— Доеду, не привыкать. Не хочется оголяться в людном месте.

— Да кто тут увидит! Иди! Прикрою тебя твоим же сарафаном, а в конце быстро накинешь его — и дело в шляпе.

Впервые за весь день я различаю в ней что-то человеческое. Раз Август с ней дружит, значит, в ней действительно есть доброе начало. Да и Лёля показалась славной — они ведь тоже подруги. Скорее всего, Настя сейчас на взводе из-за инцидента на стройке, нового знакомства и внезапной необходимости делить внимание приятеля с новенькой пассией. Прислушаюсь к ней, и, может, это станет началом оттепели в отношениях.

Я снимаю с себя тяжелую, насквозь мокрую футболку Августа, аккуратно выворачиваю ее и протягиваю Насте. Та расправляет сарафан пошире и прикрывает мою тыльную сторону.

— Ага, давай теперь купальник! — бросает она невзначай.

Стягиваю белье, оно скручивается в жгуты. Расправляю его, передаю новой знакомой, а после, не глядя, пытаюсь нащупать руку Насти с моим сарафаном. Не нахожу. Поворачиваюсь, выглядываю из укрытия и вижу: Настя закидывает мокрые тряпки в корзинку, оставшуюся висеть на руле Августа, швыряет поверх мое потертое платье, седлает велик и дает по газам. Колеса буксуют на песке, камни летят из-под шин, но Настя умело направляет его точно в узкую, змеящуюся тропу, что уходит вниз по крутой стенке карьера.

Там, где я бы налетела на первую неровность и, скорее всего, перекувырнулась через руль, она съезжает почти беспрепятственно. Ветер треплет ее волосы, пыльный жар бьет в лицо, и в мгновение ока она исчезает за песчаными барханами.

Я стою обнаженная, без телефона, и только сейчас понимаю, что со мной произошло. Холодный ужас, стыд и абсолютная беспомощность сковывают меня. Я группируюсь, обхватываю себя руками, никну к земле. Солнце, еще недавно такое безобидное, теперь будто прожигает мою кожу. Крики мальчишек звучат все ближе, меня одолевает панический страх, а по щекам текут горячие, соленые слезы.

Это не просто нагота — с меня словно кожу содрали. Настя уехала, забрав с собой не только вещи, но и остатки моего достоинства.

___________________________________

17 человек из 100 опрошенных до сих пор мечтают побывать в космосе. Ты тоже?! Присоединяйся к экипажу «Теории большого срыва». Читать тут: https://litnet.com/shrt/WzTE

Глава 5. Надгробная плита

Сердце до сих пор болезненно сжимается, когда я мысленно возвращаюсь в тот день на карьере, а ведь мне давно не восемнадцать — мне двадцать три. Тело свое я выставляю напоказ ежедневно, это уже стало постылой рутиной: что посуду помыть, что сдать себя в цифровую аренду — разницы нет никакой.

Но как же хочется перенестись в то лето, обнять себя — растерянную, еще толком не умеющую противостоять ударам судьбы. Хочется сгрести себя в охапку, заверить, что мы все переживем, что нас ждет светлое будущее.

Только ждет ли оно? Где запропастилось мое прекрасное «далёко»?

В самом деле! А что бы я сказала неискушенной Вере, очутись я сейчас рядом с ней?!

«Да не парься, Верун, — усмехнулась бы я, — подумаешь, прелести свои напоказ выставила. Это круто, считай, бесплатная реклама! Не поверишь, как сложно будет в будущем настраивать таргет. Работай сейчас, детка, набирай клиентуру, пока ты так свежа».

Так бы я себя успокоила? Или все-таки промолчала, понимая, что от судьбы не уйдешь и ничего светлого не ждет несчастную девушку.

***

Солнце шпарит плечи так, будто кто-то прижимает к рукам раскаленную сковороду. Даже прикасаться к себе больно, пахнет пóтом и опаленной нещадными лучами солнца кожей. Волосы давно высохли, губы потрескались, во рту все склеилось. Я пытаюсь сглотнуть — не получается. Горло царапает, в голове стучит, ноги ватные. Сижу, согнутая пополам, уже много часов подряд.

Если кто-то из сорванцов-мальчишек заглянет сейчас за бетонную плиту, которую я теперь считаю своим надгробным камнем, они просто испугаются: их взору предстанет обваренный рак.

Голова кружится, в ушах высокочастотный звон, я то теряю сознание, то прихожу в себя, съежившись под монолитным блоком. Ощущаю, что меня погребли в песок заживо.

Пронзительный крик чайки где-то над головой возвращает в реальность: я замечаю, как длинные синие тени от сосен медленно наползают на водную гладь, а воздух становится прохладным. На карьере почти не осталось людей, только ближе к воде несколько компаний вальяжно разжигают мангалы. С наступлением вечера становится легче дышать, и сознание понемногу проясняется.

Нужно добраться до любого контейнера. В груде хлама наверняка можно отыскать чем прикрыться: тряпки, рваные пакеты, может быть, даже забытое кем-то полотенце. Никому не позволю увидеть себя в неглиже, я никогда не превращусь в свою маму!

Плетусь обходными тропами, жмусь к кустам, а велосипед приходится буквально тащить на себе. Благо, навстречу ни души.

Вижу в канаве ворох мусора. Наверное, дачники пикниковали, сбросили хлам прямо на обочину и были таковы. Осторожно принимаюсь разбирать зловонные завалы, стараюсь не порезаться. Нахожу залитую чем-то прокисшим одноразовую скатерть, оборачиваю вокруг себя, подпоясываю в нескольких местах бечевкой, найденной в этой же куче. Чуть поодаль валяется недопитая бутылка воды. Я не знаю, что внутри, не представляю, кто касался ее губами, но смотрю на нее, и эта жидкость кажется блаженством. На мгновение даю слабину, но потом беру себя в руки, плетусь дальше. Доползу до дома и напьюсь прямо из-под крана.

Дом! Секундочку! А как же я в квартиру войду? Ключи остались в сарафане, телефон там же, и я понятия не имею, где искать Настю или где живет Август. Позвонить маме тоже невозможно, даже если я попрошу телефон у прохожих, она, скорее всего, загуляла на свадьбе и вернется не раньше выходных. А то и вовсе задержится в Иваново на неделю-другую, ведь для тамошних жителей она пока еще интрига и сенсация.

Жажда отшибает мысли, бреду пешком от окраины Электростали, города, близ которого разлился карьер, до поселка. До него километров семь, не больше, но с последствиями солнечного удара, натертыми ногами и этим несчастным велосипедом, который даже оседлать нельзя, ведь скатерть слетит с меня в мгновение ока, путь растягивается на два часа. Темнота уже окончательно окутывает дорогу, а я все волочусь вдоль шоссе, вздрагивая всякий раз, как мимо проносится фура. Водители то и дело оглушают меня возмущенными сигналами: на мне нет ни единого светоотражателя. Они замечают мою измученную фигуру в момент сближения, вероятно, пугаются до смерти и, как следствие, что есть мочи жмут на свои клаксоны. Что ж, ни в чем не могу их упрекнуть.

Внезапный морозец бежит по коже, но мурашки эти не такие уж и безобидные. Чувствую, будто тонкие ледяные пальцы обхватывают мое запястье, сжимают кожу. Становится совсем страшно, ведь отрезок дороги, который я сейчас пересекаю, носит поистине дурную славу. Каждый житель окрестностей соседнего города — Электростали — может в красках поведать печальную байку. Причем рассказчики, все как один, преподносят легенду так, словно той страшной ночью видели случившееся собственными глазами. Я узнала историю еще в началке, когда мы с классом приезжали в Электросталь на соревнования — местные ребята с жутким азартом делились ею, как главной городской страшилкой.

Поверье родилось в середине девяностых. Очевидцы утверждали, что одной жаркой августовской ночью в слепящем свете фар различили фигуру, выскочившую на поле из пролеска, ведущего к карьеру. Неистово размахивая руками, девушка в белом платье неслась навстречу автомобилю, ее подол окаймляли алые влажные пятна. Губы кривились в безмолвном крике о помощи, а пальцы, казалось, пытались ухватиться за свет. Поговаривают, что шофер сперва даже притормозил, но потом испугался, резко дал по газам и скрылся за поворотом. Случайный водитель вскоре вернулся, да и помощь привел за собой, но к их приезду на траве остались лишь лоскуты ситца с бурыми разводами крови. Кем была та барышня и что с ней стало, так и осталось мрачной загадкой.

С каждым новым скрежетом тормозов мне кажется, что и я вот-вот стану частью этого предания.

Добираюсь до палатки с мороженым, прислоняюсь плечом к двери, стекаю по стенке и заливаюсь горьким плачем. Всхлипы истеричные, а слезы из глаз не текут, я обезвожена.

Внутри ларька вдруг вспыхивает свет, и обеспокоенный голос зовет меня по имени:

— Вера? Вера!

Узнаю бабу Нину и сипло мычу в ответ. Старушка распахивает дверь, ахает, охает, прижимает ладонь к солнечному сплетению. Достает из холодильника литровую бутылку воды, скручивает крышку одним движением и подает мне. Я пью так жадно, что чуть не захлебываюсь, наслаждаюсь тем, как живительная прохлада проникает внутрь; лью немного жидкости на шею, грудь, плечи, освежаю обгоревшую на солнце кожу.

— Душа моя, как же так… — Слова прерываются всхлипом, и я с ужасом понимаю, что вот-вот доведу мороженщицу до сердечного приступа.

Спешу ее успокоить:

— Заплутала, — выдавливаю улыбку. — Бывает, правда. Не переживайте так, вот только придумаю, как в квартиру попасть, и больше вас не побеспокою.

Нина Михайловна тянется к полке, в ее руках появляются мой телефон, ключи и сарафан. Застываю, не доверяя собственным глазам.

— Как?.. — От нахлынувших чувств перехватывает дыхание, я не то что начинаю плакать — реву как белуга от облегчения. — Откуда у вас мои вещи?

— Часов в шесть, прямо под закрытие ларька, на пороге появился твой московский воздыхатель, — начинает она тихо, словно сама до конца не верит в то, что рассказывает. — Снаружи вроде как всегда, красавец, а присмотрелась: держится одной рукой за ребра, под носом кровь. Лицо целехонькое, но в глазах… — Она качает головой. — Я столько боли давно не видывала. Черепушка целая, а человек едва на ногах стоит. Из какой семьи этот паренек? Кто его родители?

— Я… я не знаю, — проговариваю, заикаясь.

Бабушка делает тяжелый вдох, я сразу пугаюсь, что ей не хватает воздуха. Смотрю пристальнее — руки сильно трясутся.

— Вот, принес твой сарафанчик, — продолжает она. — Достал ключи и телефон, умолял дождаться тебя, не закрывать палатку. Сказал, что сам не может тебя перехватить — должен ехать к брату в больницу. — Она заикается, тяжело опускается на стул. — Все время оглядывался, словно боялся, что кто-то застукает наш разговор. Денег оставил… ты себе не представляешь сколько! Палатка столько за неделю не выручает! Велел тебе тоже передать, вдруг в чем-то нуждаешься.

Продавщица хватается за сердце, потирает область груди — мне не на шутку становится за нее страшно, все-таки возраст. Беру ее за руку.

— Нина Михайловна, не надо тревожиться. Все хорошо, — стараюсь говорить как можно спокойнее.

Баба Нина стирает с морщинистых глаз слезы и устало выдыхает что-то несвязное:

— История повторяется… — причитает под нос. — Проклятые песочные часы вращаются, и мы вместе с ними. Вера, детка, не встревай. Держись подальше, береги кости.

Я уже не слышу ее, машинально киваю для вида, благодарю. Подхватываю сарафан, затем ключи. Прижимаю телефон к груди и плетусь к дому, чувствуя, как ноги становятся ватными, а в боку начинает сильнее колоть.

Вваливаюсь в квартиру, даже свет не включаю, бросаю все на пол и несусь в душ. Ледяная вода бьет по плечам и спине, стекает по коже, унося с собой липкую пыль, кровавый пот и соленые слезы. Намыливаю плечи и чувствую, как ладони скользят по бугристой поверхности — волдыри от ожогов уже начали вскрываться.

С головы до ног обмазываюсь пантенолом, накладываю влажные компрессы, обрабатываю лопнувшие мозоли на ногах, но мне уже плевать на боль. Мысли все время возвращаются к одному: что случилось с Августом?

Представляю пугающую сцену: белоснежная футболка с вышивкой-крокодильчиком, рука плотно прижимается к ребрам, и эта боль в глазах, которую баба Нина даже описать не смогла.

Кто-то бил его, делал это не впервые, ведь знал, куда наносить удары, чтобы не оставить улик. Ни единого синяка, способного привлечь внимание полиции, ни одной гематомы, чтобы медэкспертиза не нашла следов. Это не хулиган с улицы и не случайная драка — так работают те, кто умеет причинять вред и избегать последствий. Люди с опытом в охране, бойцы спецподразделений, бывшие военные или мастера единоборств, которых учили контролировать силу удара и точность попадания. Я слишком хорошо понимаю, как это работает: наставления одного из почетнейших маминых «кавалеров» не прошли мимо. Он любил рассесться на кухне и болтать о подвигах времен, когда работал в ЧОПе.

Опускаюсь на пол прямо у кровати, прижимаю колени к груди и пытаюсь собрать картину по кусочкам. Зачем? За что? И главное — сколько времени у него есть, прежде чем тот, кто это сделал, решит, что пора закончить начатое?

Мысли сбиваются: в висках стучит, тело бросает то в жар, то в озноб, голова тяжелеет. Я еще пытаюсь убедить себя, что это просто усталость, что стоит прилечь, и слабость отпустит. Но недуг вцепляется в меня мертвой хваткой.

___________________________________

Из 100 заложников у 8 возникнет привязанность к похитителю. Лучше прожить такой опыт на страницах книги, чем в реальной жизни. «Философии падения»,читать тут: тут:https://litnet.com/ru/reader/filosofiya-padeniya-b636415?c=8699981

Глава 6. Важный урок

Солнце лениво продирается сквозь пожелтевшую гардину, полосы света ложатся на монитор и клавиатуру, подсвечивают пятна на столе и пыль, танцующую в воздухе. В комнате душно и сыро, где-то далеко слышны раскаты грома, а во дворе воцарилась непривычная тишина, даже птицы смолкли, затаившись в ожидании бури.

Я открываю ноутбук, ставлю чайник, захожу на платформу курса по композиции. Сегодня у меня выходной, и день я планирую начать с ритуала: пять-шесть быстрых эскизов в тетради. Карандашом набрасываю условные блоки: заголовок тут, текст там, логотип сюда, не забыть оставить макету достаточно «воздуха». Своеобразная разминка для мозга, чтобы потом не тупить в программе.

Перехожу в цифру: создаю в «Фигме» новый фрейм под афишу, выравниваю все по сетке, выверяю отступы, промежутки, межбуквенные интервалы. Подбираю шрифтовую пару — часами могу ковыряться в каталоге, наблюдать, как кириллица ведет себя в различных шаблонах. Пальцы затекают от клавиатуры и мышки. Перетаскиваю блоки, меняю местами, сравниваю эскизы, смотрю, сочетается ли заголовок с изображением, не «спорят» ли они. На стене приколота памятка по типографике, ловлю себя на том, что по привычке поднимаю к ней взгляд, хотя каждый пункт давно знаю наизусть.

Чай остывает, на тротуарах начинают суетиться дачники и жители поселка, а я в потоке. Это та самая магия, ради которой все затевалось: когда из хаоса пикселей и линий рождается порядок и красота. Мне безумно нравится творческий процесс, кайф с чистого листа.

Но стоит отвлечься от ноутбука, как накатывает тревога. Чувствую, будто всю жизнь только и делаю, что опаздываю. На несколько лет. На курсе все такие же новички, но у многих уже по десятку работ в портфолио. Конкуренция бешеная даже на фрилансе. И главный вопрос, который гложет по вечерам, — где найти тех первых заказчиков, которые рискнут поверить и дадут шанс подняться с нуля? Где гарантии, что я добьюсь успеха в новой профессии?

Телефон тихо вибрирует, на экране вспыхивает ненавистное уведомление. Ремесло, в котором я действительно преуспела, манит назад в свои сети: новое бронирование. Сегодня выходной, но приложение не знает этого слова. Сообщение короткое: «Твоя роль —наставница. Очки, пиджак, волосы собрать. Оплата двойная, если все пройдет без заминок».

Иконка без лица, только серая тень и белый квадрат с вопросительным знаком, имя отправителя: «Андрей “Сhe” Катило».

Отбрасываю сотовый, стараюсь углубиться назад в лекцию, но виброзвонок не дает покоя: имя нового пользователя вспыхивает снова и снова.

Вздыхаю, фиксирую черновик, выполняю сохранение, сворачиваю «Фигму».

Кольцевая лампа на минимальную яркость, теплый свет, камеру опускаю чуть ниже уровня глаз. Фоном служит стена с обшарпанными обоями, но функция «размытия» в приложении превращает ее в модный арт-объект. Готово.

Надеваю пиджак из секонда и белую рубашку, расстегиваю пару верхних пуговиц. Волосы скручиваю в аккуратный пучок, главное — не дать ему понять, что я куда-то собираюсь, иначе точно развалится. Несколькими прядями обрамляю лицо, достаю из ящика компьютерные очки, тщательно протираю стекла.

Затем направляю подсветку в угол комнаты, чтобы в кадре проступили запылившиеся корешки: «Философия», «Логика», «Этика». На стол кладу механический карандаш, прозрачную линейку и леденец на палочке. Конфетами я запасаюсь специально — мужчины среднего возраста тащатся от этой прикормки.

Принимаю входящий вызов, экран делится пополам. У заказчика скрыто изображение, слышен гул улиц, возможно, он в машине.

— Добрый день, Андрей, — моментально вживаюсь в образ, стараюсь звучать уверенно. — Вы почему на лекцию опоздали? Сейчас впишу замечание в журнал.

Легкий смешок за кадром, чувствую, ему нравится такое начало.

— Мне выйти и зайти нормально? — Он так и не показывает лицо.

— Входить нужно медленно, плавно, — отвечаю с нажимом, знаю, что слова звучат двусмысленно. Беру линейку, постукиваю ею по столу, как указкой. — У нас на уроках бывает жарко, рекомендую снять все, что может помешать концентрации.