Всплыть со дна в поселке Воровского

Он замирает на секунду, и в этой внезапной паузе слышен шорох нейлонового ремня безопасности. Пружина легко сматывает ленту, а затем металлическая пряжка бьется о боковую часть салона. Годы работы с клиентами, которые предпочитают оставаться за кадром, научили меня читать звуки так же ясно, как слепой читает шрифт Брайля.

— Так, — командую, — садитесь ровно. Спина прямая.

— Не могу, слишком тесно, брюки давят, — усмехается он.

— Хотите, чтобы я оценку в семестре снизила?

Он шумно выдыхает:

— Только родителей не вызывайте!

— Тогда вызову вас. К доске! — Я беру леденец, снимаю обертку и медленно провожу карамелью по губам. — Отвечать будете устно, Катило.

Андрей издает не то смешок, не то стон и включает камеру, видимо, решив, что может мне доверять. Любой звук, срывающийся с моих уст, заставляет мускулы его лица неосознанно реагировать.

— Пишите задачу. Дано, двоеточие. — Я стучу пальцем по столу. — Важный орган у мужчин,

Очень им необходим.

Чтоб проблем с ним избежать,

Нужно знать, куда совать.

Клиент смеется, но послушно шепчет:

— Конец…

— Плохо, Катило! Дайте более конкретный ответ.

— Агрегат, прибор, штырь, — задыхается он.

— Андрей, мы что, на стройке?

— Стержень, достоинство! — С каждой фразой его голос становится все глуше, появляется надрыв. Камера чуть дрожит, и я понимаю, что клиент уже едва держит телефон.

— ЧЛЕ-НО-раз-дель-нее, — выговариваю я по слогам, с чувством, с толком, с расстановкой; гляжу прямо в экран. — Старательный студент заслужит поощрение.

Он шумно втягивает воздух, а на выдохе я получаю правильный ответ. Сбивчивый, отрывистый, будто каждая буква с трудом пробиралась сквозь связки.

Снимаю очки и слегка прикусываю дужку.

— Верно, — шепчу. — Ставлю «залет». Ой, простите, «зачет».

Мой урок заканчивается, на карту падает двойной гонорар, но удовлетворения от заработанного куша я не ощущаю. Наоборот, чувствую себя мерзко. В дизайне я стараюсь достигать гармонии: чтобы шрифт поддерживал картинку, чтобы линии сходились, чтобы зритель на уровне подсознания считывал золотое сечение. Мне всегда нравилось учиться, впитывать новые знания, применять их на практике. Но есть одна задачка, с которой мне до сих пор не под силу совладать.

Снова и снова я возвращаюсь к жизненному уроку, который так и не усвоила: душа — это единственный проект, в который стоит вкладываться. Я же упустила свой шанс сделать все правильно. И вот, как это случилось…

***

Тот ужас, что я пережила вчера на карьере, преследует меня и во сне. Я снова стою голая на жаре, тщетно пытаюсь прикрыться руками, а солнце палит так беспощадно, что по всему телу вздуваются волдыри. В ночных видениях я блуждаю по раскаленному песку, мне чудится, что он пробирается под кожу, течет по венам, обжигает изнутри. Меня колотит, суставы ноют, веки наливаются свинцом, температура зашкаливает. Сил хватает перевернуться на бок и снова провалиться в болезненный полусон, на этом мои подвиги заканчиваются.

Ночь сменяется днем, за ним снова приходят сумерки. Я уже и не тешу себя надеждой, что появится мама и позаботится обо мне. Сворачиваюсь комочком, пытаюсь побороть жар и жажду — ничего не выходит.

Добираюсь до ванной, приникаю губами к крану, глотаю теплую воду с привкусом ржавчины, потом ползу обратно в постель и забываюсь в бреду.

Где-то на границе сна и бдения из темноты вновь проступает иссохшее поле и знакомый пролесок, ведущий к карьеру. Сквозь пожелтевшую стерню мне навстречу несется девушка в белом, подол ее юбки смочен вязкой субстанцией. Я тяну руки вперед, хочу помочь, стремлюсь уберечь, но пальцы проходят сквозь силуэт. Пашня вдруг исчезает, а на ее месте вырисовывается дверной проем моей спальни. Образ девушки растворяется, оставляя на полу и стенах мерцание: две бледные полосы выплывают из окна, ползут по обоям, огибают косяк и сходят на нет. Я сначала пугаюсь, а потом понимаю: это свет фар от машины, разворачивающейся во дворе.

Так проходят два дня. Мне кажется, что я не сплю и не бодрствую — я будто существую в пространстве между мирами. Изредка пугаюсь от того, что сердце бьется слишком быстро или, наоборот, замирает. В голове звенит, я вся липкая, волосы спутались, тело ломит.

На третий день, когда я уже не различаю, что сон, а что явь, вдруг раздается звонок в дверь. Звук прорезает тишину так резко, что сердце подпрыгивает. Я лежу и не верю своим ушам, сначала думаю, что мерещится, но звонок настойчиво повторяется. Мама? Неужто опять ключи потеряла?

Я собираю остатки сил и, едва держась на ногах, преодолеваю расстояние до двери. На ходу поправляю пижаму, ткань неприятно липнет к коже. Мои руки сами тянутся к замку — это движение, отточенное до автоматизма, единственная настройка в организме, которая еще работает без сбоев. Раздается негромкий щелчок — в гробовой тишине прихожей он звучит оглушительнее выстрела.

Следом накатывает всплеск адреналина, я будто чувствую удар под ребра, сердце колотится в паническом ритме. На площадке он. Август.

Смотрит на меня испуганными глазами, вытаскивает руки из карманов, подается навстречу. Лучи солнца из подъездного окна ложатся на его волосы, делают их светлее. Под футболкой угадывается тугая повязка.

Меня обдает жаром, но уже не от температуры, а от ужаса: он видит меня в таком состоянии. Взгляд блуждает по облупленным обоям в прихожей, ободранным кроссовкам у порога, пятнам на моей ночнушке. Грудь стягивает стальным обручем. Хочу раствориться, исчезнуть. На миг я застываю, как преступница, пойманная с поличным, а потом захлопываю дверь прямо перед носом Голицына. Машинально перебираю все замки, дергаю цепочку, щеколда встает на место, и только тогда я выдыхаю.

— Вер… — Его голос такой осипший. — Нина Михайловна сказала, что ты два дня не выбиралась из квартиры, и пояснила, где тебя искать. Я писал тебе. Черт, я очень за тебя волнуюсь. Ты как?

У меня горло сжимается, стыд давит сильнее болезни. Я цепляюсь за косяк, чтобы не упасть, и молю:

— Уходи. — Изнутри вырывается скрип, я давно не пользовалась связками.

— Виноват, знаю. — В его голосе звучит горечь, он с трудом подбирает слова. — Надо было приглядеть за тобой. Я должен был…

— Перестань. — Глотаю слезы. — Я взрослый человек, Август. Не надо этой опеки.

Слышу, как он делает шаг ближе к двери. Чувствую, как упирается ладонями в обшарпанную обшивку.

— Вер, впусти. Только температуру гляну, схожу за лекарствами. Я не оставлю тебя так.

— Август, мы уже достаточно сделали друг для друга, — сиплые звуки рвутся сквозь пересохшие губы. Я не хочу, чтобы он или его брат пострадали из-за меня снова. — Хватит, отправляйся домой. Пожалуйста, просто уходи.

Я припадаю к глазку, устремляя все внимание на Августа. Вижу, как он задерживает дыхание, как борется с желанием возразить. Прохладная поверхность двери приятно остужает лоб, а в груди поселяется странное смятение: я желаю, чтобы он скорее ушел, но в то же время боюсь, что больше никогда не увижу его силуэт на своем пороге.

Угрюмая пауза затягивается. Пальцы Августа сжимаются в бессильный кулак, челюсть напрягается — я не отрываю взгляд от глазка и вижу, как яростная тирада порывается слететь с его языка. Воспитание, однако, не позволяет этому случиться — Август резко осекается и проглатывает ком в горле. Дышит часто, грудь высоко вздымается, и наконец он сдается, разворачивается, задевает бедром перила и уносится вниз по лестнице. Стеклянная скважина пустеет, а из-за деревянного полотна доносится лишь прощальное эхо его шагов.

Сползаю вниз, прижимаюсь щекой к двери. Слезы прожигают кожу, но я не стираю их. В груди пустота, а в ушах, вопреки всему, упрямо звенит его голос: «Я не оставлю тебя так». Где-то в глубине моей души брезжит крохотная надежда: он не бросает слов на ветер, он найдет способ до меня достучаться.

За дверным полотном снова раздаются шаги, но не грузные, как у Августа, а воздушные, осторожные, будто кто-то порхает со ступеньки на ступеньку. Следом слышу вопрос:

— Верунь, ты тут? Это Алла, мама Августа. Открой, пожалуйста.

Я еще не знаю, как она выглядит, но ее присутствие согревает и успокаивает. В прозвучавших словах нет ни приказа, ни настойчивости — лишь мягкая просьба, полная заботы. В голосе теплится что-то… материнское. То, чего мне отчаянно не хватало все эти дни, пока я в одиночестве сражалась с лихорадкой.

Тут меня осеняет: я уже прогнала единственного человека, который пришел на выручку. Из-за стыда, из-за гордости. И что теперь со мной будет? Что, если мой организм не справится, а дверь так и останется запертой? От одной этой мысли по спине медленно пробегает холод, словно сама старуха-смерть касается меня ледяной рукой. Становится страшно до ужаса.

— Я понимаю, как тебе сейчас плохо. Позволь помочь, — продолжает Алла.

Замок поддается не сразу, будто потакает моим сомнениям. На пороге возникает худощавая женщина в светлой блузке и легком кардигане. Волосы собраны в аккуратный высокий хвост, на лице ни капли косметики, только усталость и доброта. Она сразу становится рядом, подхватывает меня под локоть.

— Девочка, дорогая… — еле слышно говорит она, будто боится причинить боль перепонкам. — Давай умоемся.

Я послушно опираюсь на ее тонкий стан. Облик кажется неземным: в движениях Аллы — легкость, в голосе — мягкость, перед глазами встает образ ангела, спустившегося спасти меня. Вода стекает по лицу, смывает пот и соленые слезы, ладони касаются почти по-матерински. Алла помогает переодеться в просторную футболку, которую достает из своей спортивной сумки. Я пытаюсь возразить, но губы не слушаются. И лишь в тот миг, когда ее лицо оказывается ближе всего, в сиянии чистоты проступает едва заметная капля дегтя — тонкий шлейф алкоголя, как горчинка в родниковой воде. Почти неуловимая, но я ее чувствую.

Комната словно преображается от присутствия моей покровительницы. Алла вытирает стол, убирает лишнюю посуду, раскладывает скомканные вещи — делает это так естественно, будто всегда знала, где привычное место для каждой мелочи в доме.

— Верочка, — наклоняется она ближе, глаза мягкие, внимательные, — близкие скоро вернутся? Кто-то будет с тобой?

Я мотаю головой. Она не задает лишних вопросов. Просто начинает собирать сумку: аккуратно складывает полинявшие джинсы, добавляет неказистое полотенце, берет мой старенький телефон и зарядку.

Алла поправляет на мне футболку, проверяет, удобно ли села ткань. Внимательный взгляд задерживается, изучает черты моего лица, и от этого я чувствую себя неловко, почти виновато. Я не заслуживаю такой заботы. Горло саднит, слова застревают, а в голове повисает вопрос: «Зачем ей все это?»

— Поехали к нам, — произносит она так же непринужденно, как если бы приглашала на чай. — Тебе нужно восстановиться, набраться сил.

Я опускаю глаза, собираюсь с духом, хочу возразить. Мысль о чужом доме пугает, но остаться одной еще страшнее. Кивок подбородком случается сам собой.

У подъезда ждет Август. Стоит, ссутулившись, в мыслях он где-то далеко. Только когда глаза встречаются с моими, его плечи чуть расправляются, а на лице проступает облегчение. Теплая улыбка пробивается сквозь измождение.

Рядом топчется Юлик, мальчик лет шести. Держится за штанину брата, стесняется, но в то же время с любопытством таращится на меня. Одна его ладонь крепко цепляется за ткань треников, вторая же, сплошь покрытая бинтами, машет мне.

— Привет! — смущенно пропискивает он, на розовых щеках проступают ямочки, такие же, как у Августа. Юлик пугается собственной смелости и тут же прячется за старшего брата.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но взгляд невольно изучает травмированную руку: она перетянута повязками, и в полубреду мне чудится, что под марлей не хватает пальцев. Сердце болезненно сжимается.

Август помогает мне устроиться на переднем сиденье, осторожно пристегивает ремень и садится за руль.

До их дачи каких-то десять минут. Дорога ровная, окна чуть приоткрыты, в салоне пахнет химчисткой и смесями дорогого парфюма. Я закрываю глаза и не успеваю заметить, как засыпаю, убаюканная качкой машины и бархатными голосами ребят.

___________________________________

канал в телеграм: paloma_oklahoma

Глава 7. Стены замка

Грань между сном и явью размывается, и я уже не в силах отличить одно от другого. То чудится, будто я в своей комнате со вздувшимися обоями и скрипучей кроватью, то снова встречаю знойный полдень на злополучном карьере. Но стоит повернуть голову и открыть глаза, как сквозь пелену проступают очертания чужого быта: широкое окно, мебель из светлого дерева, дорогой текстиль. Сквозь тюль сочится теплый свет, на тумбочке притаился фужер со свежей водой, а чья-то заботливая рука поправляет подушку.

Я не до конца понимаю, сон ли это или кто-то взаправду приглядывает за мной? Из ниоткуда появляется женщина в белом халате: холодный металл стетоскопа поблескивает у нее на груди, а на моем предплечье фиксируется манжет тонометра. Я слышу отдельные фразы — «тепловой удар», «сильное обезвоживание» — и снова проваливаюсь в дремоту.

Иногда мне чудится, что приоткрывается дверь и на пороге возникает Август. Стоит молча, опершись плечом о косяк. Я не вижу его глаз, но чувствую, будто он хочет подойти ближе и не решается. В другие мгновения вместо него из проема выплывает тонкая фигурка в ситцевом платьице. В такие моменты сердце начинает биться чаще, но стоит моргнуть — и передо мной пустота.

Не знаю, сколько суток я провела в доме Голицыных. В памяти мерцают разные картинки: Алла кладет на лоб прохладное полотенце, помогает сделать глоток воды, поправляет простыню. Несколько раз появляется доктор, ставит капельницы, а тем временем с улицы доносятся ребяческие визги и пение птиц.

Когда жар наконец спадает и тело перестает сопротивляться каждому движению, я приподнимаюсь на локтях. Мир обретает четкость: то, что раньше казалось размытыми контурами, теперь приобретает статные силуэты: гладкие стены из светлого бруса, окно от потолка до пола с золотистыми декоративными планками, за стеклом густая зелень сада и цветущая сирень. Легкий тюль пританцовывает от сквозняка, а солнечные лучи ложатся на постель так мягко, что хочется скорее подставить им лицо.

Я никогда не ночевала в столь красивом месте. Каждая деталь здесь — немое признание в любви. Белье пахнет лавандой и свежестью альпийского ветра — запахами, которые я различаю только благодаря пробникам диффузоров, представленным в торговых центрах. Взгляд скользит по прикроватному столику и останавливается на бутылке минеральной воды премиум-класса. Во рту проступает слюна, пальцы сами собой тянутся к запотевшему стеклу, но я вдруг замираю. Эта вода слишком хороша для меня. Изучаю пространство дальше: рядом тарелка с фруктами и новенький сборник стихов.

Вбираю воздух полной грудью, он напоен ароматами дерева, луговых трав и спелых ягод.

Все здесь говорит о доме в самом истинном значении этого слова. С первых минут пребывания чувствуется, что для хозяев ты не случайный визитер, а долгожданный гость.

Откидываюсь на подушку и ловлю себя на мысли: не хочу отсюда уходить. Никогда. Здесь безопасно, не нужно бороться за жизнь и можно спокойно дышать.

Вечером дверь приоткрывается, и Алла входит с подносом. Комнату сразу наполняет приятный аромат: домашний бульон и свежие булочки. Сажусь у журнального столика возле окна, крепко сжимаю чашку, чтобы ни капли не пролить, и наслаждаюсь насыщенным вкусом. На этот раз не боюсь, что кто-то заметит мою слабость.

— Не горячо? — мягко спрашивает хозяйка дома, а сама проверяет у меня температуру. — Пей понемногу, организму нужно время.

— Спасибо, — шепчу, голос звучит непривычно хрипло.

Алла устраивается рядом, заводит неторопливый разговор о розарии и палисаднике. Она мягко жестикулирует, убаюкивая меня невесомыми движениями рук. Ее взгляд лишен испытующей остроты — в нем лишь тихая забота, она не пытается выведать что-то, а просто дарит мне уют и покой.

Наклоняется ближе, поправляет простынь, и на секунду от ее волос тянет сладкой горчинкой, как от ликера или настойки. Не успеваю я опознать этот запах, как он тут же растворяется в пространстве. Втягиваю воздух еще раз, перебираю возможные источники: спиртовая салфетка, микстура или антисептик. А может быть, просто показалось.

— У нас в саду еж завелся, — воодушевляется она. — Юлик его притащил, теперь требует выделить место под крышей. Я уверяю, что у игольчатого дела на свободе, а сын упирается: «Ему нужен дом».

Уголки моих губ вздрагивают сами собой, улыбка выходит робкой — чувствую себя этим самым ежом. Слушать Аллу приятно даже тогда, когда речь идет о ночных хищниках и детских капризах.

Я допиваю суп, возвращаю чашку на поднос и чувствую, как тяжелеют веки. Алла улыбается, задергивает шторы, выключает торшер и желает самых дивных снов. Опускаюсь на свежие простыни, а в груди немного щемит. Ощущаю, что оказалась на чужом празднике, куда меня позвали ненароком. Никто не торопит к выходу, но я понимаю, что мне никогда не стать частью этого быта.

***

Утро встречает уютным дождем, за окном поливает, а в комнату тем временем просачивается запах свежеиспеченных сырников и мятного чая. Где-то за дверью слышны голоса, звонкая возня. Юлик смеется так громко, что его хохот прокатывается волной по коридору. Я протираю глаза и диву даюсь, насколько отдохнувшей себя чувствую.

Массивная створка распахивается, как от порыва ветра, — в комнату протискивается сначала пятая точка Августа, которой он придерживает дверь, а потом остальное его тело. Осторожно, стараясь не пролить ни капли, он несет чашку дымящегося какао и пристраивает на тумбочке. Без слов, без предупреждений он подпрыгивает и всей тяжестью веса собирается обрушиться на кровать.

На полпути к матрасу его тело вдруг напрягается, а в глазах мелькает короткая паника. Я понимаю: он заигрался и забыл про ушибы. Полет оказывается слишком стремительным, а приземление — чересчур резким для травмированных ребер. Приглушенный выдох, больше похожий на стон, вырывается из его груди, но он тут же проглатывает его, превращая в неловкое «кхм».

Широкая улыбка, которую он выдавливает, получается напряженной; он маскирует это, растягивается вдоль матраса и игриво поглядывает на мою сонную мину.

— Ну что, Бесстыжева, — он энергичен, точно вместо апельсинового сока выпил залпом стакан солнечного света, — может, хватит валяться? Мы там настолку разложили.

Я застываю. Его волосы растрепаны, на щеках румянец. От него пахнет землей и скошенной травой, должно быть, успел повозиться в саду до дождя.

— Август, — сиплю после сна. — Я и так уже слишком у вас задержалась… Пора домой. Где моя одежда?

Он фыркает и отмахивается:

— Ага, домой! Забудь! — В его глазах пляшут озорные искры. — У нас на тебя большие планы.

— Я серьезно… Твой отец, наверное, рвет и мечет. Считает, что из-за меня Юлик поранился.

Улыбка Августа меркнет, глаза темнеют, будто я надавила на свежую рану. Он поджимает губы, на секунду опускает взгляд, задумчиво заламывает кисти рук.

— Во-первых, ты ни в чем не виновата. Это я виноват перед тобой. — Он наклоняется ближе. — А во-вторых, Голицына-старшего до субботы не жди! Так что весь дом в нашем распоряжении.

Он хватает декоративную подушку и беспардонно шлепает меня по плечу. Я улыбаюсь, прячу лицо в ладонях, пытаясь скрыть смущение. Август сдерживает смех, садится к изголовью, обхватывает мою голову руками и начинает тереть макушку, взъерошивая волосы.

— Вот это другое дело, — заливается он. — Улыбка тебе идет, Бесстыжева. А то напугала нас всех!

В дверях показывается Алла, качает головой, но губы плавно тянутся к ушам. Прямо за ней, вытянувшись на цыпочках, маячит Юлик: он выглядывает так, будто ждет появления Деда Мороза. Одна его рука все еще в бинтах, неужели так сильно порезался?

— Разбудил все-таки! — мягко сетует Алла.

— Ты хотела сказать, к жизни вернул, мам! — притворно виновато тянет Август, но ни секунды не выглядит раскаянным.

— Верунь, — обращается ко мне Алла, и ее слова трогают сердце: в этом прозвище слышится тепло, в котором хочется раствориться. — На столике в ванной я оставила все для умывания. И еще один маленький подарок. А ты, Август, дуй вниз — накрой на стол!

Август щелкает меня по носу и выбирается из кровати. В проходе он осторожно, чтобы не задеть больную кисть Юлика, разворачивает его, и они скрываются в коридоре. Смотрю ребятам вслед и думаю, что, может, именно так и выглядит счастье — непоседливое, шумное и от этого такое настоящее.

Сажусь на край кровати — ступни касаются прохладного пола — и еще раз осматриваю комнату. Хочу запомнить это утро, это место.

Проскальзываю в ванную — свет там мягкий, рассеивающийся, на мраморной столешнице меня ждет бумажный пакет из магазина «Гесс», я даже не слышала о таком, но по дизайну вижу: что-то дорогое. Разворачиваю сложенный вдвое джинсовый сарафан. Приятная ткань, насыщенный цвет и яркие отстрочки на карманах. В жизни не получала в подарок ничего более красивого! На раковине притаилась новенькая косметичка, еще с ярлыком, а внутри — крошечные баночки с умывалкой, лосьоном, кремом для сухой кожи. Вынимаю по одному тюбику и рассматриваю каждый, как сокровище. Больше всего мне нравится вишневый бальзам для губ. Его корпус напоминает отполированный речной камушек, а крышка с тихим щелчком притягивается магнитом. Я сжимаю его в ладони, и кажется, будто это не помада, а редкий самоцвет, который теперь принадлежит только мне.

Иду в душ, умываюсь нежной пенкой, использую по капле из каждой баночки. Не трачу, берегу, распределяю по коже экономно, как если бы растягивала любимое лакомство. Дома-то я детское мыло «Тик-так» использую для всех частей тела! Душ смывает остатки невзгод, в помещении тепло, ароматно, по стеклу бегут тонкие струйки воды.

Полотенца — главное чудо. Они словно заключают лицо и плечи в бережные объятия. Я мягко промакиваю капельки на коже и представляю, что тело покрывают поцелуи Августа.

Сарафан садится точно по фигуре, нигде не жмет, не цепляется. Оглядываю себя в старинном зеркале и почему-то начинаю размышлять о том, сколько душ могло оставить в его глубине свой незримый след. На секунду представляю десятки пар чужих глаз, глядящих на меня с обратной стороны. Становится жутко, видимо, бред еще не до конца опустил. Тем не менее, облик мой прекрасен! В дорогих шмотках я смотрюсь ничуть не менее привлекательно, чем Лёля или даже Настя.

Выхожу в холл второго этажа и окидываю взглядом пространство. Кажется, его перекраивали множество раз: повсюду следы ремонта. Одну стену закрывает толстый слой отделки, другая обнажена и позволяет рассмотреть «начинку» здания. Сохранился каркас из вагонных досок; под потолком виднеются перекрестные балки, на торцах — следы старых крепежей. Резные наличники с геометрическим орнаментом украшают массивные двери, а дубовая лестница хранит потемневшие отпечатки минувших дней.

Я медленно веду ладонью по поручню, отполированному временем и недавними усилиями реставраторов, а сама переношусь в прошлое. Дом кажется чужеродным для окрестностей поселка. Вероятно, подобные строения могли позволить себе лишь те люди, кому торф приносил серьезную прибыль. Чувствуется размашистая планировка, окна огромные — будто хозяевам, жившим среди бескрайних болот, интуитивно хотелось впустить внутрь как можно больше света. Вспоминаю уроки краеведения: поселок действительно поднялся и окреп на торфяном промысле. Добыча шла почти целое столетие и заглохла ближе к девяностым. За это время коттедж словно впитал в себя смену эпох, а вместе с этим — звуки, запахи, образы и даже мысли.

На одной из стен, чуть в стороне от резного портала, дополняя безобидную композицию из часов с кукушкой и вышивки-гобелена, притулилось старое охотничье ружье. Предмет, в свойствах которого я, как ни странно, разбираюсь. Вскидываю брови и всматриваюсь пристальнее. Это не классический дробовик, а «переломка», которую когда-то мастерски переделали в обрез. Приклад укорочен до предела, но это лишь подчеркивает его брутальную форму — словно притихший хищник, он замер в позиции готовности. Сталь стволов — матовая, с синеватым отливом, а на металлической колодке угадывается гравировка. Это не обветшалый музейный экспонат, а полноценное боевое орудие, пропитанное порохом; уверена, им все еще можно воспользоваться. В доме обитает озорной ребенок, так что надеюсь, наследие тех, кто охотился на торфяных болотах, тщательно обезврежено.

Качаю головой, поражаясь обширности областей своего кругозора. А дело в том, что каждый из маминых ухажеров оставлял в моей памяти какой-то урок. И сейчас, глядя на эту двустволку, я с абсолютной ясностью знаю, как проверить, заряжена ли она. Помню, каким движением переломить стволы и как вложить холостые патроны. Знаю, какой вес ей положено иметь, даже почти чувствую холод приклада на своем плече. Всему этому научил меня один из самых преданных маминых «клиентов» — коренастый охотник, от которого пахло дымом и лесом. Общаться с молодежью он не умел, и наши разговоры всегда сводились к одной тематике: техника безопасности в обращении с оружием. Мы палили по тарелкам из травмата и гоняли на пейнтбол: в какой-то момент слово «промах» стало для меня понятием абстрактным. Я всегда попадала в цель.