Слово против слова. Последнее слово.

Это был серый гранит, широкие ступени, четыре пролёта, с чугунными перилами. В десять утра на них было солнце. К полудню солнце ушло за здание напротив, и стало прохладно, и я застегнула Корсакову куртку до горла. Подол платья лежал на граните, и к вечеру внизу, по краю, стал серым. Я не поправляла.

Люди проходили мимо. Сотрудники с папками, посетители, курьеры, двое полицейских в форме. Все смотрели на меня. Женщина в белом свадебном платье и в мужской куртке, на ступенях Следственного комитета, в субботу. Кто-то фотографировал на телефон. Я не отворачивалась.

В одиннадцать приехала Даша. С двумя стаканами кофе и пакетом из пекарни. Села рядом. Протянула мне стакан. Кофе был с корицей. Я не просила.

– Савва всех накормил, – сказала она. – Он увёз всех в «Кнехт». Сказал, что свадьба переносится, а еда нет. Бачичча там с ним. Ассунта с Нинеттой. Твой отчим рассказывает Антону про судака в третий раз.

– Мама?

– Мама едет сюда.

Мама приехала в начале первого. Одна, на такси. В светлом плаще. Поднялась по ступеням, медленно, держась за перила, и села рядом со мной, с другой стороны от Даши. Ничего не сказала. Просто села. Мы сидели так, втроём, на граните, и смотрели на улицу.

В час дня к ступеням подъехала машина с логотипом зееградского телеканала. Из неё вылез оператор с камерой и молодая журналистка с микрофоном. Даша встала, спустилась к ним по ступеням и минуты две что-то им говорила, тихо, наклонившись к журналистке. Та сначала спорила, потом посмотрела на меня, потом опустила микрофон. Оператор выключил камеру. Они уехали. Даша вернулась и села.

– Что ты им сказала? – спросила я.

– Что я тоже журналист, – сказала Даша. – И что если они сейчас снимут хоть кадр, я сделаю им такое расследование про их главного редактора, что они до пенсии будут снимать только погоду.

Мама рядом со мной фыркнула. Совсем тихо. Я посмотрела на неё. Она смотрела на улицу, но уголок рта у неё дрожал.

Около трёх пришли Бачичча с Нинеттой. Нинетта держала в руках бумажный пакет с фокаччей, которую Савва испёк по рецепту Бачиччи и которая была, как сказал Бачичча, «почти как настоящая, если не придираться». Нинетта села на ступеньку ниже меня, положила голову мне на колени, прямо на платье, и съела почти всю фокаччу сама. Бачичча постоял рядом, посмотрел на здание, на окна третьего этажа, сказал что-то по-генуэзски, коротко. Я перевела про себя. «Они всегда допрашивают долго, когда сами не уверены». Он сел на ступеньку выше, за моей спиной, и положил свою огромную ладонь мне на плечо, поверх Корсаковой куртки. И не убирал.

Я сидела на ступенях, окружённая людьми, которые меня любили, в платье цвета воды в Боккадассе на рассвете, с бабушкиными жемчужными серьгами в ушах, и думала о том, что это и есть мой свадебный день. Не тот, который я себе представляла. Совсем не тот. Но в нём были все, кого я хотела бы видеть у кирхи, кроме одного. И этот один сидел сейчас в кабинете триста шесть и отвечал на вопросы, которые ему подсказал мой отец.

Я записывала время. В дневник, который лежал у меня в кармане Корсаковой куртки. 10:00. 11:04, Даша. 12:15, мама. 13:08, телевидение. 15:02, Бачичча и Нинетта. 16:30, Ион с термосом. 17:40, Корсак принёс плед. Я записывала, потому что иначе не могла сидеть.

Он вышел в шесть ноль четыре.

Я увидела его сразу, как только открылась тяжёлая дверь. Он вышел первым, Эльвира за ним. Рубашка мятая, манжеты по-прежнему незастёгнутые, лицо серое и очень спокойное. Он остановился на верхней ступеньке. Посмотрел вниз. На нас. На маму, на Дашу, на Бачиччу, на Нинетту, которая уснула у меня на коленях. На меня.

Он спустился. Медленно. Остановился на ступеньку выше. Эльвира осталась наверху и закурила.

– Я не задержан, – сказал он. – Подписка о невыезде. Свадебного путешествия не будет. Вопросы будут ещё. Много. – Он помолчал. – Пока.