Слово против слова. Последнее слово.

Песок был холодный под спиной, когда я лёг, и тёплый под ладонями, и она была тёплая, и над нами было небо, всё, сколько было, без единого облака. Она не держалась за меня так, как держалась в Генуе, на рассвете, будто прощается. Она держалась так, как держатся за того, кто никуда не денется. Я это чувствовал. Опора была одна на двоих, и она держала.

Потом мы лежали на песке, и она лежала у меня на плече и смотрела вверх. Маяк мигал. Волны шуршали у наших ног, иногда доставали до пяток, и Вера поджимала ноги и смеялась.

– Марк, – сказала она.

– М?

– Если двенадцатого что-то случится. Если не получится. Мы всё равно поженимся.

– Всё равно.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Мы вернулись в дом в начале второго. Поднялись в башню. Вера сразу уснула, едва легла, тихо, лицом к стене, поджав колени. Платье висело у окна. Я лежал и смотрел на него. Маяк мигнул, и край рукава на секунду стал жёлтым.

Телефон завибрировал на тумбочке в 01:52.

Я взял его быстро, чтобы не разбудить Веру. Вышел на лестницу. Номер был знакомый. Не Корсак, не Антон, не Эльвира.

– Марк Александрович, – сказал Байков. Голос у него был ровный, вежливый, как всегда, только чуть тише, чем обычно. – Простите за поздний звонок. Я сегодня получил письмо.

– Какое письмо?

– Анонимное. – Он помолчал. – Пришло в управление по почте. Я его прочитал. Потом прочитал ещё раз. Мне придётся с ним работать, Марк Александрович. Я хотел, чтобы вы узнали это от меня, а не от кого-нибудь другого.

Глава 7

Anonimo (ит.) – анонимный, безымянный. От греческого «без имени». Но нет текста без автора. Автор есть всегда, просто он прячется в синтаксисе. Найди его там, и он заговорит. А. Л.

Ниже, карандашом: «Этот прятался в датах».

Байков пригласил нас в четверг, в десять утра. Нас – это Марка и Эльвиру. Меня он не приглашал. Эльвира позвонила мне в половине девятого и сказала, что я еду с ними.

– Он тебя не звал, детка.

– Тогда зачем мне ехать?

– Затем, что письмо анонимное, – сказала Эльвира. – А ты единственный человек в этом городе, который может посмотреть на текст и сказать, кто его писал, по запятым. Байков это знает. Он не позвал тебя, потому что не имеет права звать. Но если ты будешь сидеть со мной рядом, а я буду адвокатом, а письмо будет лежать на столе, ты его прочитаешь. Ты не сможешь не прочитать.

Байков встретил нас в коридоре на третьем этаже. Посмотрел на меня. Ничего не сказал. Открыл дверь кабинета и пропустил вперёд всех троих.

Кабинет был тот же, тесный, с одним окном, с чужим календарём с рыбалкой на стене. Сентябрь на календаре был с щукой. Лампа на столе под зелёным абажуром. Чай в одинаковых белых кружках. Байков налил всем, мне тоже, и сел. Перед ним лежала прозрачная папка, а в ней два листа.

– Письмо пришло во вторник, – сказал он. – Обычной почтой, конверт без обратного адреса. Отправлено из почтового отделения на Портовой. Отпечатков нет, кроме сотрудников почты и моего секретаря. Напечатано на принтере, обычная бумага, шрифт стандартный. – Он посмотрел на Марка. – Я не обязан вам его показывать. Вы не подозреваемый. Пока. Но я хочу, чтобы вы прочитали его здесь, при мне, а не услышали пересказ.

Он вынул листы из папки и положил на стол перед Марком.

Марк читал. Медленно, как всегда, до конца каждой строки. Эльвира читала через его плечо, держа очки на кончике носа. Я сидела на стуле у стены и не читала. Я ждала.

Марк дочитал. Положил листы на стол. Посмотрел на Байкова.

– Это ложь, – сказал он.

– Я ещё ничего не спросил, – сказал Байков.

– Вы спросите.

Эльвира взяла листы. Перечитала. Потом посмотрела на меня. Я встала, подошла к столу и протянула руку. Байков ничего не сказал. Эльвира отдала мне листы.

Текст был короткий. Две страницы через полтора интервала, ровные абзацы.

Автор сообщал, что является непосредственным исполнителем убийства Виктора Лапина, совершённого на причале номер семь порта Зееград в сентябре прошлого года. Что убийство было совершено по прямому указанию Раевского М. А., руководителя холдинга «Северная гавань», которому автор подчинялся в течение многих лет. Что мотивом убийства послужило намерение Лапина передать правоохранительным органам сведения о незаконной деятельности Раевского. Что автор готов дать подробные показания, назвать место хранения орудия преступления и подтвердить свою роль, в рамках сотрудничества с правосудием, в обмен на гарантии защиты свидетеля и смягчение ответственности. Что автор опасается за свою жизнь и жизнь своей семьи, поскольку Раевский располагает возможностями. Что в доказательство серьёзности своих намерений автор сообщает следователю деталь, которая не была опубликована: Лапин был застрелен с расстояния около трёх метров, одним выстрелом. Дата внизу. Подписи нет.

Я прочитала его один раз, быстро, чтобы понять смысл. Второй раз медленно, чтобы услышать. Третий раз не смысл и не голос, а то, как он сделан. Как я читаю протокол, который кто-то потом пытается оспорить: не что сказано, а как поставлено.

– Вера Андреевна, – сказал Байков. – Я не прошу вашего мнения. Официально. Вы понимаете.

– Понимаю.

– Но если вы что-то заметите, а я этого не замечу, я буду очень плохим следователем.

Я положила листы на стол.

– Это писал не исполнитель, – сказала я.

Марк повернул голову. Эльвира сняла очки.

– Почему? – спросил Байков.

– Посмотрите на лексику. Человек, который пятнадцать лет работал бригадиром на причале, или стропальщиком, или охранником, не напишет «в рамках сотрудничества с правосудием». Он напишет «сдам всех», или «расскажу», или «пойду на сделку». Даже если ему диктует адвокат, он напишет «на сделку со следствием», это наш язык, его все знают по сериалам. «Сотрудничество с правосудием» – это не наш оборот. Это калька. С итальянского. Collaborazione con la giustizia. Так в Италии официально называется программа для раскаявшихся мафиози, pentiti. Это термин из их уголовного права, и итальянские юристы пишут его автоматически, как мы пишем «в установленном порядке».

Байков взял листы обратно. Нашёл строчку.

– Дальше, – сказала я. – «Раевский располагает возможностями». Без дополнения. По-русски так не говорят, по-русски скажут «у Раевского есть возможности» или «Раевский располагает возможностями для…», и дальше что-нибудь. А в итальянском есть устойчивое «disporre di mezzi», «располагать средствами», и его часто оставляют без дополнения, потому что всем понятно, каких средств. Это вторая калька.

– И третье, – сказала я. И показала пальцем на дату внизу.

«07/09».

– Косая черта, – сказала я. – Не точка. В России дату пишут через точку, десять точка ноль девять. Через косую черту пишут в Европе и в Америке. Человек, который всю жизнь заполнял накладные в нашем порту, пишет через точку, у него рука сама ставит точку, потому что так в каждом бланке, который он видел. А тот, кто писал это письмо, привык к косой черте. Он не заметил.

В кабинете стало тихо. За окном кто-то парковался во дворе, хлопнула дверца машины.

Байков долго смотрел на дату. Потом снял очки, протёр их платком, медленно, каждое стекло отдельно, и надел обратно.

– Вы хотите сказать, – сказал он, – что письмо от имени исполнителя написал итальянский юрист.

– Я хочу сказать, что текст составлял человек, для которого родной язык итальянский, а русский рабочий, хорошо выученный. Он писал аккуратно, без ошибок, но думал по-итальянски. Это слышно. – Я помолчала. – Может быть, исполнитель существует. Может быть, он готов давать показания. Но это письмо писал не он. Он, может быть, даже не читал его. Он, может быть, просто сказал «да».

Эльвира смотрела на меня так, будто я только что выиграла за неё процесс, а она не знает, радоваться или пугаться.

– Деталь про три метра, – сказал Марк. Он сидел, положив руки на стол. – Её нигде не публиковали?

– Нет, – сказал Байков. – Её знает экспертиза, знаю я, знает Горелова. И тот, кто стрелял.

– И тот, кто стоял рядом, – сказала я тихо.

Байков посмотрел на меня. Он понял. Папа стоял в двух метрах. Он видел. И на этой неделе к нему дважды приходил человек из Милана, который пишет даты через косую черту. Почти пять часов в сумме.

– Я обязан работать с этим письмом, – сказал Байков. – Вы понимаете. Даже если его писал итальянец. Даже если я вам верю. В нём названо имя, названа должность, назван мотив, названа деталь, которую мог знать только участник. Я обязан проверить. Я обязан вызвать вас, Марк Александрович, и задать вам вопросы. Официально. Не как свидетелю.

– Когда? – спросила Эльвира.

Байков посмотрел на календарь с щукой.

– Я ещё не решил, – сказал он. – Но скоро.

Мы вышли в коридор. Эльвира сразу достала сигарету, хотя курить в здании нельзя, и сжала её в пальцах так, что та сломалась. Марк шёл рядом со мной молча. У лестницы он остановился.

– Вер, – сказал он. – Он сказал «скоро».

– Я слышала.

– Он ни разу не сказал мне «скоро». За полгода. Он всегда говорил «возможно, мы ещё увидимся».

Я посмотрела на него. Он смотрел на лестницу вниз.

Дома, в комнате в башне, я открыла файл «12.09» на ноутбуке и дописала тринадцатую строчку. «07/09. Косая черта. Collaborazione con la giustizia». Потом посмотрела на неё и дописала ещё одно слово, в конце, через тире. «Валли».

Тринадцать строк. Они всё ещё не складывались ни в одно слово. Но я теперь знала, кто ещё, кроме папы, пишет мне эту фразу.

Глава 8

Vigilia (ит.) – канун. От vigilare, «бодрствовать». Ночь перед праздником, когда никто не спит. В старой Генуе в канун свадьбы мужчины сидели в таверне до утра, а женщины молились. Утром выяснялось, кто был прав. А. Л.

Ниже, карандашом: «Мы все сидели в таверне».

В пятницу вечером мы сидели в «Кнехте». Все.

Савва закрыл бар для посторонних в шесть, повесил на дверь табличку «Закрыто на спецобслуживание», которую, по его словам, не вешал с девяносто первого года, когда в Зееград приезжал какой-то министр. Сдвинул столы в один длинный, через весь зал, от печки до стойки, накрыл двумя белыми скатертями, которые Даша привезла из города. Поставил на стол всё, что у него было, и ещё то, чего у него не было, но он ради этого ездил на рынок в пять утра.

Я сидел в углу, у печки, за тем самым маленьким круглым столиком с клеёнкой в синюю клетку, за которым, как рассказывал Савва, сидел по вечерам Андрей, когда переводил для итальянских капитанов. Я сел туда случайно. Потом понял, где сижу, и не пересел.

Эльвира сидела во главе длинного стола и командовала. Она привезла с собой три бутылки чего-то дорогого и одну бутылку чего-то очень дешёвого, «для настроения», и объявила, что главный тост она скажет завтра, у кирхи, а сегодня будет говорить только по делу. По делу она говорила полчаса, про то, как познакомилась со мной в двенадцатом году в коридоре суда, когда я пришёл с адвокатом, который был младше меня и боялся меня больше, чем судью. Все смеялись. Я тоже. Я этого адвоката не помнил.

Бачичча рассказывал про свою свадьбу, в семьдесят девятом, в Генуе, на которую жена опоздала на два часа, потому что её мать не отпускала. Ион переводил. Савва рассказывал про свою, в восемьдесят первом, на которую опоздал он сам, потому что его задержали в порту, а потом про то, как его жена тридцать лет спустя ушла к начальнику порта. Это все слышали уже раз десять. Все смеялись, как будто в первый раз. Ассунта рассказывала про свою, с Лукой, на свадьбе её двоюродной сестры, где он весь вечер наступал ей на ноги. Ион переводил с неаполитанского, путался, и Ассунта перебивала его и показывала руками, и было понятно без перевода.

Нинетта спала на диване у стены, под картой Балтийского моря, свернувшись клубком в своей жёлтой куртке. Бруно лежал на полу рядом, положив морду ей на ногу.

Вера сидела напротив меня через весь зал, в середине длинного стола, между Дашей и матерью. Она смеялась. Не так, как в Генуе, через силу. По-настоящему, откинув голову, держась рукой за Дашино плечо. Людмила Сергеевна сидела рядом с ней прямо, с бокалом, который не пила, и время от времени смотрела на дочь сбоку. Один раз протянула руку и поправила ей прядь волос за ухом. Вера не заметила. А я заметил. И Людмила Сергеевна заметила, что я заметил, и посмотрела на меня через зал, и я кивнул ей, и она не отвела глаз.

Геннадий приехал днём, как обещал. Сидел рядом с Антоном и рассказывал ему про судака. Антон слушал и кивал. Горелова сидела по другую руку от Антона и делала вид, что слушает тоже, но я видел, что под столом её рука лежит у Антона на колене. Она пришла сюда не как следователь. Она сама так сказала, когда вошла: «Я сегодня не на работе». Корсак посмотрел на неё долго, а потом кивнул и подвинул ей стул.

Я сидел у печки и думал.

Не так, как обычно думаю. Не про то, что надо сделать. Про то, что может случиться. Я этому научился, когда стал бригадиром, задолго до того, как стал Раевским. Перед сложной погрузкой ты стоишь на причале и смотришь на кран, на груз, на трос, на погоду, на людей внизу. И прикидываешь не как это сделать, а где это может сорваться. Какая опора не выдержит. Куда пойдёт груз, если трос лопнет. Кто окажется под ним.

Я так прикидывал сейчас.

Байков сказал «скоро». Письмо лежит у него в папке, и в нём моё имя, и деталь про три метра. Валли два раза был у Андрея. Андрей прислал Вере цифры. Двенадцатое сентября. Завтра.

Если Байков решит, что надо меня допросить как подозреваемого, он может сделать это в любой день. Он может выбрать любой день. И если ему кто-то подскажет, какой день выбрать, чтобы было больнее всего, он, может быть, не послушает. Байков не такой. Но он следователь. Он обязан. И если в письме будет написано, что исполнитель боится, что Раевский скроется, и что свадьба – это удобный повод, а после свадьбы Раевский с женой улетят за границу, он обязан будет проверить и это.

Я прикидывал, можно ли отменить свадьбу. Перенести. Сказать всем, что заболела Вера, или я, или Савва. Тогда, что бы ни случилось завтра, это случится не у кирхи, не при всех, не при Вериной матери и Нинетте, не тогда, когда Вера будет стоять в этом платье.

Это было разумно. Это было бы правильное решение. Я двадцать лет принимал такие решения. Так поступают, когда видят, что груз может сорваться: отменяют подъём, пока не поменяют трос.

Я смотрел на Веру через зал. Она смеялась, держась за Дашино плечо, и в ушах у неё были бабушкины жемчужные серьги, она надела их сегодня, на репетицию, сказала, чтобы привыкнуть.

Я не отменил.

Я сидел у печки и понимал, что, если отменю, это будет то же самое, что звонок Корсаку в ту ночь, с фотографией. То же самое, что подарок в Нерви. Я опять буду решать за неё, что ей лучше. Опять буду закрывать её собой от того, что может случиться. Она не просила. Мы сидели на бревне на косе, три дня назад, и она сказала: «Если не получится, мы всё равно поженимся». Она уже решила. Она уже знала, что может не получиться. Она решила идти.

Я мог только идти рядом.

Эльвира постучала вилкой по бокалу. Все замолчали.

– Я обещала, что главный тост скажу завтра, – сказала она. – И скажу. Но сейчас я хочу сказать один маленький. Не тост. Наблюдение.

Она посмотрела на меня через весь зал.

– Мальчик мой, – сказала она. – Я тебя знаю четырнадцать лет. Я тебя видела в суде, в камере, на ступенях, перед камерами. Я видела, как ты врёшь, и как ты молчишь, и как ты признаёшься. Я никогда не видела тебя таким, как сейчас. Ты сидишь в углу, у печки, за маленьким столом, а не во главе. И ни разу за вечер не посмотрел на телефон.

Я посмотрел на телефон. Он лежал на столике передо мной экраном вниз. Я его действительно ни разу не перевернул.

– За это, – сказала Эльвира и подняла бокал. – За то, что ты наконец научился сидеть не во главе.

Все выпили. Савва пролил на скатерть. Нинетта на диване проснулась от звона бокалов, села, посмотрела на всех мутными глазами и сказала по-неаполитански что-то, от чего Ассунта засмеялась так, что ей пришлось выйти на крыльцо.

Мы вернулись на «Маяк» в первом часу. Нинетту я нёс на руках, спящую, от машины до гостевой. Она весила как мешок с цементом, только тёплый, и всю дорогу держала меня за шею и бормотала во сне. Бруно шёл рядом и следил, чтобы я её не уронил. Ассунта открыла мне дверь гостевой, взяла у меня дочь, сказала «grazie» и закрыла дверь.

Вера уснула в половине второго. Я лежал рядом и не спал. Платье висело у окна. Я смотрел на маяк на соседнем мысу. Он мигал, и в его свете на подоконнике блестела коробочка с кольцами, которые завтра должен был держать Корсак.

В начале третьего я встал. Тихо, чтобы не разбудить. Спустился на кухню. Налил воды. Подошёл к окну, которое смотрит на дорогу к воротам.

У ворот стояла машина.

Тёмная, без огней. Мотор не работал. Я узнал её, хотя видел всего несколько раз: серый седан, служебный, с антенной на крыше. Такая машина стояла во дворе областного управления, когда я приезжал к Байкову.

Она просто стояла у ворот. Никто не выходил. Никто не звонил. Сквозь лобовое стекло, в свете маяка, когда он мигал, я видел силуэт на водительском месте. Человек сидел неподвижно и смотрел на дом.

Я стоял у окна со стаканом воды. Человек в машине не двигался. Я понял, что он не собирается ни звонить, ни выходить. Он будет ждать утра. Он приехал заранее, чтобы не опоздать, и теперь сидит и ждёт, потому что приличные люди не будят невест в три часа ночи.

Байков всегда был приличным человеком.

Я поставил стакан в раковину. Поднялся наверх. Лёг рядом с Верой. Она во сне повернулась ко мне и положила руку мне на грудь, туда, где сердце.

До утра я не спал. Я лежал и слушал, как она дышит, и как за окном у ворот, в тишине, ничего не происходит.

Глава 9

Sposa (ит.) – невеста. И жена тоже. Итальянцы не разделяют: в тот момент, когда ты надела платье, ты уже и то, и другое, даже если до кирхи не дошла. А. Л.

Ниже, карандашом: «Я не дошла. По-итальянски это ничего не меняет».

Утром мама застёгивала мне пуговицы.

Даша собиралась это сделать сама, она объявила об этом ещё в августе, но в семь утра пришла ко мне в комнату в башне, посмотрела на маму, которая уже стояла у окна с платьем в руках, и тихо вышла, сказав, что пойдёт варить кофе. Я слышала, как она спускается по винтовой лестнице и как на середине останавливается, и как потом идёт дальше.

Мама застёгивала медленно. Пуговицы были маленькие, обтянутые той же тканью, что и платье, и петли тугие, и её пальцы, тонкие, с выступающими венами, каждый раз немного дрожали, прежде чем попасть. Я стояла спиной к ней, лицом к круглому окну, и смотрела на залив. Утро было ясное, тихое, без ветра. Вода была светло-серая, почти белая у берега, и над ней висела лёгкая дымка, которая уже начинала подниматься.

Я считала пуговицы. Одна. Две. Мама молчала. На седьмой она остановилась, положила ладонь мне на спину, между лопаток, и подержала. Я не обернулась. Она продолжила.

На двадцать третьей внизу у ворот затормозила машина.

Я её не видела из окна, окно в башне выходит на залив, а не на дорогу. Я её услышала. Шорох шин по гравию, коротко, и мотор, который не заглох, а работал на холостых, как будто водитель не собирался задерживаться. Потом хлопнула дверца.

Мамины пальцы остановились.

– Это не гости, – сказала она.

– Нет.

– Гости будут к одиннадцати.

– Я знаю, мама.

Она постояла ещё секунду. Потом застегнула двадцать третью пуговицу. Двадцать четвёртую. Двадцать пятую. Медленно, аккуратно, с той же дрожью в пальцах, будто ничего не случилось. Внизу открылась входная дверь, и я услышала голоса. Марка. И ещё один, вежливый, ровный, тихий. Байкова я узнала бы из тысячи. У него очень чистая дикция, он ставит ударение точно в середину слова, как учат на курсах ораторского мастерства, и никогда не повышает голос в конце фразы.

Тридцатая пуговица. Тридцать первая. Мама застегнула последнюю, тридцать вторую, у самого воротника, и разгладила ткань ладонями, сверху вниз, по спине. Потом развернула меня к себе за плечи.

– Иди, – сказала она.

Я спустилась по винтовой лестнице в платье. Подол шуршал по каменным ступеням, и я держала его одной рукой, а другой держалась за холодные перила.

Они стояли в прихожей. Марк, в рубашке, без пиджака, с незастёгнутыми манжетами. Байков, в сером пиджаке и в плаще поверх, с папкой под мышкой. И Эльвира, которая, видимо, приехала раньше всех и раньше всех узнала, в домашнем, наспех, в старом свитере, без косметики, с сигаретой в руке, которую она даже не пыталась прятать.

Байков увидел меня на лестнице и замолчал на полуслове. Посмотрел на платье. Потом мне в лицо. Он не отвёл глаз, это я ему потом засчитала. Он посмотрел прямо и сказал:

– Вера Андреевна. Доброе утро. Простите.

– Что вы принесли? – спросила я.

Он протянул мне лист. Не Марку. Мне. Повестка. Раевский Марк Александрович вызывается на допрос в качестве подозреваемого по уголовному делу номер такому-то, возбуждённому по факту убийства Лапина В. Г. Сегодня, двенадцатого сентября, в десять ноль-ноль. Следственное управление, кабинет триста шесть.

– Это не задержание, – сказал Байков. – Я хочу, чтобы вы это знали. Я не забираю его в наручниках, я его вызываю. Он может приехать сам. С адвокатом.

– Почему сегодня?

Байков помолчал. Эльвира сзади него затянулась и выпустила дым в потолок.

– Вчера вечером пришло второе письмо, – сказал он. – Тот же отправитель. Тот же принтер. В нём сказано, что Раевский готовится покинуть страну сразу после свадьбы и что билеты на понедельник, на рейс через Стамбул, уже куплены. – Он посмотрел на Марка. – Я проверил. Билеты действительно куплены. Два. На понедельник.

– Это свадебное путешествие, – сказала Эльвира хрипло. – В Геную. К Бачичче. На неделю. Билеты обратные тоже есть, вы их тоже видели.

– Видел, – сказал Байков. – И обязан учитывать оба. Если я вызову его в понедельник, а он в понедельник будет в Стамбуле, у меня будут вопросы ко мне самому. Если я вызову его в воскресенье, это будет то же самое, только на день позже. Я выбрал сегодня утро, а не вчерашний вечер, потому что вчера вечером он был в «Кнехте», и я не хотел устраивать это при гостях. – Он снова посмотрел на меня. – Я приехал в три ночи. Я ждал у ворот. Я не стал будить.

Я смотрела на него. Я слушала его. Голос был ровный, честный. Он не врал. Он, может быть, даже жалел. Я это слышала по тому, как у него на «не стал будить» чуть опустилась интонация, совсем немного, на полтона.

Двенадцатое сентября. Цифры в правом нижнем углу листка, который Сурков забыл на столе. Европейская двойка с петлёй внизу.

Папа знал.

Не знал, может быть, что именно. Но знал, что двенадцатого. Ему сказал Валли. Или он сам сказал Валли. Письмо, которое приходит во вторник. Второе письмо, которое приходит в пятницу вечером, когда уже поздно что-то менять. Билеты, которые видит следователь. Следователь, который не может не прийти. И тот день, который выбирают не потому, что так удобнее следствию, а потому, что этот день кто-то хочет сломать.

– Я поеду, – сказал Марк.

– Я с тобой, – сказала Эльвира.

– Я тоже, – сказала я.

Все трое посмотрели на меня.

– Вера, – сказала Эльвира. – Тебя туда не пустят.

– Я знаю. Я буду ждать снаружи.

– В платье?

– В платье.

Марк шагнул ко мне. Взял меня за руки, обе. Посмотрел.

– Вер. Гости. Кирха.

– Савва скажет гостям, – сказала я. – Савва их накормит. Он полгода готовился. Гости не пропадут. – Я сжала его руки. – Я не переоденусь. Я уже надела. Ты сам говорил на косе: если не получится, мы всё равно поженимся. Значит, я уже невеста. По-итальянски это одно и то же.

Он не спорил.

Корсак отвёз нас в город. Байков ехал впереди, на своей серой машине, медленно, будто показывая дорогу, хотя дорогу все знали. Я сидела сзади, рядом с Марком, и подол платья занимал половину сиденья, и Марк держал его рукой, чтобы он не попал под ремень безопасности. Эльвира сидела впереди и курила в открытое окно, и никто ей ничего не говорил.

У здания следственного управления Корсак остановился. Марк вышел. Эльвира вышла. Марк наклонился ко мне через открытую дверцу.

– Я позвоню, – сказал он.

– Не надо звонить. Я буду здесь. Выйдешь и увидишь.

Он посмотрел на меня ещё секунду. Потом выпрямился, повернулся и пошёл к дверям, рядом с Эльвирой, и Байков придержал для них дверь.

Я вышла из машины. Корсак снял свою куртку, тёмную, тяжёлую, пахнущую табаком и морем, и накинул мне на плечи поверх платья. Ничего не сказал. Я тоже.

На ступенях следственного управления я просидела восемь часов.