Пустой ряд

— Откуда ты узнал?

— Люда утром позвонила.

Он называл мать Людой всегда, ещё когда Даша была маленькой. Сейчас это прозвучало совершенно обычно.

— Тебе тоже сказали, что его убили?

Сергей сел напротив.

— Да.

— Я вчера думала, сердце. Он же мог… Я всё время думала: почему никто не заметил. Если бы заметили раньше.

Он не ответил, что всё было бы хорошо. Взял другой стакан, подержал под краном, поставил рядом с её стаканом.

— Следователь сказала, от ранения, — продолжила Даша. — Кто-то сидел с ним рядом или подошёл. Просто подошёл.

Сергей положил ладони на стол.

— Я вчера там был.

Даша сначала не поняла, где именно. В центре могло быть несколько помещений, он мог приезжать чинить вентиляцию. Потом увидела его лицо.

— В зале?

— На программе. С Мариной, мы вместе работаем. Она захотела посмотреть. Мне было по дороге, после встречи с заказчиком.

— Ты видел папу?

— В фойе. Поздоровались.

— И он ничего не сказал?

— Спросил, тоже ли мы на звёзды. Я ответил: тоже. Мы не разговаривали долго.

Даша вспомнила, что сама называла Сергея следователю: старый друг отца, человек, которому можно позвонить. Теперь он сидел за её кухонным столом и рассказывал, как за несколько десятков минут до смерти отец ещё мог пошутить.

— Что на нём было?

Сергей чуть нахмурился.

— Светлая куртка. Та, с тёмной молнией.

— Она старая.

— Да.

Даша сама не знала, зачем спросила. Хотела услышать что-нибудь ещё: он держал куртку, поправлял воротник, искал очки. Сергей мог вернуть ей эти несколько движений, но вместо них сообщил:

— Я уже связался со следователем. Сегодня ещё поеду.

Из комнаты вышла Людмила. Остановилась на пороге кухни, взглянула на дочь и Сергея.

— Чай будете?

— Я был там, — повторил он, обращаясь теперь к ней. — Даша спросила.

— Она не спрашивала, — сказала Даша. — Ты сам сказал.

Сергей кивнул.

— Сам. Прости.

Мать включила чайник. Даша ждала, что она тоже начнёт расспрашивать, но Людмила достала чашки. Одну поставила перед Сергеем, две оставила возле чайника.

— Тебе на сколько? — спросила она.

— К пяти.

— Тогда успеешь.

В их коротком разговоре Дашу раздражало всё: как они понимали, куда ему ехать, как спокойно передавали чашку, как продолжали распределять время в дне, который следовало бы отменить.

— Ты сидел рядом с ним? — спросила она.

— Сзади, справа. Шестой ряд.

— И не видел?

Сергей не стал немедленно отвечать. Это было хуже любого ответа.

— Я смотрел программу, Даш. Если бы я понимал, что с ним происходит, я бы…

Он остановился. Людмила повернулась от чайника.

— Не надо, — сказала она тихо.

Даша хотела спросить, чего именно не надо, но Сергей уже достал листок с телефонами. На нём были названия двух организаций и список документов. Он передвинул бумагу к ней, оставив между ними свободное место.

— Здесь только справочная информация. Вы сами решите, кому звонить.

— Я не могу решать.

— Тогда пока не решай. Я оставлю.

Мать поставила на стол чай. Никто не взял чашку сразу.

***

В кабинете Северовой Сергей снял пальто и спросил, куда положить. Вешалка стояла за стулом. Он повесил пальто, убедился, что край не зажат дверцей шкафа, сел. Евгения отметила его привычку поправлять вещь до конца: некоторые люди делали это, чтобы выиграть время, другие не могли иначе.

Он принёс паспорт и свой бумажный билет. В телефоне нашёл платёж за два места. Сергей сразу открыл покупку, но Евгения сначала попросила рассказать о дне.

— Мы закончили осмотр помещения, — сказал он. — Марина сказала, что недалеко показывают программу. Она собиралась сходить ещё летом. У меня до следующего дела было свободно.

— Какого дела?

— Дома хотел закончить расчёт. Это не встреча. Можно было позже.

— Кто предложил именно этот показ?

— Марина сказала про центр. Время посмотрели вместе.

Он назвал место дневной работы и человека, с которым встречались. Это можно было проверить, и Евгения записала отдельно. Спешить к знакомству с погибшим было удобно, но тогда весь день сжимался бы до одного случайного приветствия.

Сергей объяснил, что Марина занимается своей частью проектов, они часто выезжают вместе. Она замужем, фамилия Тонких. Последнее он добавил без вопроса, затем слегка поморщился.

— Это, наверное, не требуется.

— Мне требуется понимать, с кем вы пришли.

— Коллега. Я не хочу, чтобы потом люди…

— Я вас услышала. Когда увидели Корнеева?

— После покупки. В фойе, до входа в зал. Он стоял ближе к стене, телефон убирал. Мы подошли к дверям, он обернулся.

Северова попросила передать слова, которые тот произнёс. Сергей повторил шутку о звёздах. Сам ответил что-то вроде «надо же и нам повышать уровень». Марина поздоровалась. Он не помнил, представил ли её по имени; вероятно, назвал.

— Корнеев сказал, с кем пришёл?

— Нет.

— Вы спросили?

— Нет. Мы потом ещё в гардероб не пошли, я сказал Марине, что пальто в зале сниму. Там всё уже двигалось к дверям.

Сергей рассказывал без торопливости, иногда возвращался на полфразы. Вспомнил, что кассир не сразу нашла свободную пару, Марина пошутила, а он потом проверял, не остался ли телефон возле терминала. Евгения дождалась, пока он закончит.

На схеме он указал шестой ряд, крайнее правое кресло.

— Вы на восьмом, Марина на седьмом?

— Да. Мне удобнее у прохода, ноги длинные.

— В пальто оставались?

— Нет, снял. Жарко. Сложил на колени. Там спинка откинута, вешать неудобно.

На нём была рубашка с длинными рукавами, без пиджака. Он сказал это, когда Евгения попросила описать одежду, а затем уточнил, что сегодня другая рубашка. Вчерашнюю он снял дома. Северова отметила сведения и продолжила разговор о зале.

— Корнеева на месте заметили?

— Перед началом — да. На ряд впереди, ближе к середине. Там места пустые были.

— Какие именно?

Сергей посмотрел на схему.

— Я не считал. Между ним и правым проходом никто не сидел. Слева не скажу точно.

— Куртка где находилась?

— На соседнем кресле. По-моему. Я не следил.

Он не выбрал сторону. Евгения не предложила ему выбрать.

— Вы подходили к Вадиму в зале?

— Нет. Мы в фойе уже поздоровались.

— Во время показа вставали?

— Да. Один раз. Ноги затекли, я постоял у задней стены и вернулся. Пальто на кресле оставил.

— Из зала выходили?

— Нет.

— Марина?

— Выходила ненадолго. Кажется, в туалет. Я не спрашивал. Вернулась, села.

— Насколько ненадолго?

— Не засекал. Несколько минут.

— Вы встали до её выхода или после?

— После. Не сразу. Она прошла мимо меня, я ещё сидел.

— А когда вернулись на место, она уже была там?

Сергей задумался.

— Мы потом разговаривали. Она сказала, что лучше себя чувствует. Но кто раньше сел, не скажу. Я больше на неё смотрел, чтобы опять не побледнела. Она не хотела уходить совсем.

Евгения попросила показать на схеме, где именно он стоял. Сергей указал участок у задней стены возле правого прохода. Свидетеля, который всё время видел бы его там, назвать не смог.

Он не мог связать её выход с определённой частью программы. Помнил крупное изображение планеты, которое медленно двигалось по куполу, но таких изображений могло быть несколько. Не слышал ли он в это время разговор рядом? Сергей покачал головой. Слышал ведущий голос, музыку, шорохи. Никто не кричал.

— После окончания?

— Оделся. Мы вышли. Марина торопилась, её дома ждали. Я её подвёз немного, до удобной остановки.

Он назвал место, где остановил машину. Евгения записала для проверки с Мариной и с доступной записью фойе. В момент обнаружения тела многие уже покинули центр; сама по себе чужая спешка объясняла очень мало.

— После остановки сразу домой?

— За бумагами ещё заехал. У нас рабочая комната во дворе со стороны Московского проспекта. Наутро к заказчику собирался, нужна была папка. Забрал и поехал домой.

Он назвал адрес, объяснил, где въезд, и вспомнил звонок заказчика по дороге. О самой папке сказал меньше: замеры, листы согласования, обычная работа к утру. Евгения записала и этот заезд для проверки.

— О смерти когда узнали?

— Сегодня утром от Людмилы. Потом позвонил вам.

Он посмотрел на свои руки.

— Я понимаю, как это выглядит. Знал его столько лет, сидел за спиной и ничего.

— Сколько лет вы знакомы?

Сергей назвал год, потом стал считать и махнул рукой.

— Больше двадцати. Мы уже взрослые были, когда познакомились. По работе, потом семьями.

— Последнее время общались?

— Реже.

— Из-за развода?

Сергей поднял глаза.

— Из-за того, что после развода он требовал выбирать, кто прав. Я с Людой тоже давно знаком. И с Дашей. Не могу же я перестать с ними разговаривать.

— Он требовал прямо?

— Прямо он говорил: «Я тебе ничего не запрещаю». А потом спрашивал, что они ели и зачем я приехал. Если я у Даши что-то чинил, он на следующий день ехал проверять, не напортачил ли я. Он и раньше так делал. Просто раньше мы смеялись.

Впервые за разговор Сергей отвёл взгляд надолго. Смотрел на шкаф, словно там висела фотография, которую Евгения не могла увидеть.

— Вы ссорились?

— Да. Последний раз сказал ему, чтобы не учил меня жить. Ничего оригинального.

— Когда?

— На прошлой неделе. Могу посмотреть звонки. Но это по телефону было.

Он протянул руку к аппарату и остановился, дожидаясь её ответа.

***

К вечеру Даша вынула из прозрачной папки листок с телефонами. Прочитала всё, чего не могла прочесть днём. Папка, оказалось, была нужна для обычных бумаг: свидетельств, справок, квитанций. Она рассердилась на себя за утреннюю ненависть к вещи, которую Сергей купил, чтобы ей было легче.

Мать сидела у окна с небольшим словарём. Работа почти не двигалась. На экране было открыто письмо, а рядом лежала записка с одним немецким словом, выписанным крупно. Даша хотела спросить значение и не спросила: отец всегда просил мать переводить с ходу, будто у неё внутри был встроен аппарат.

— Он правда тебе помогал? — сказала она вместо этого.

Людмила отложила карандаш.

— Сергей?

— С квартирой. Когда ты переехала.

— Помог перевезти вещи.

— Папа сердился?

— Папа сердился на сам переезд. На Сергея тоже.

Даша опустилась на край дивана. Материны вещи ещё лежали в тех же коробках, в которых их привезли весной. Некоторые были открыты, некоторые стояли одна на другой, надписанные рукой Сергея. Даша вдруг заметила, что он писал не «книги», а «Люда — книги», хотя чужих вещей в машине тогда не было.

— Я думала, ты ненадолго, — сказала она.

— Я знаю.

— Я не выгоняю.

— Я и этого от тебя не слышу.

Мать убрала словарь, освободив на столе место для папки. Даша положила листок с телефонами. В списке требовались документы отца; она представила его паспорт с потёртой обложкой, который пока оставался у следствия. Захотела спросить, когда вернут, и стиснула зубы. Если заговорить о паспорте, придётся спрашивать и про всё остальное: ключи, телефон, куртку.

— Давай завтра, — сказала Людмила. — Всё, что можно завтра, мы сделаем завтра.

— Только ты не говори, что он бы хотел. Все начнут говорить, что он бы хотел.

— Не буду.

Даша легла на диван прямо в джинсах. Мать села рядом, не касаясь её. Через несколько минут Даша сама положила голову ей на колени. Людмила убрала с дочериного лба прядь и стала перебирать волосы, осторожно обходя колючую заколку. Папка осталась открытой на столе.

Глава 7. Складная трость

На записи Бережной смеялся раньше остальных.

Он сидел за длинным столом, в светлой рубашке, между женщиной с высоким стаканом и мужчиной, которого почти полностью закрывал букет. Вадим Корнеев стоял чуть в стороне. Кто-то попросил рассказать ещё одну историю, и он охотно согласился. Было видно, что рассказывать ему нравится: он держал паузу, ждал, пока слушатели закончат смеяться, потом добавлял подробность.

Суханов остановил видео.

— Это полная запись. Вчера получили у женщины, которая снимала. В пересылке начало обрезано.

Евгения смотрела на застывшее лицо Вадима. Таким его ещё не знала. На фотографии в документе он казался серьёзнее и старше; здесь улыбался всем сразу, словно каждому обещал отдельную хорошую историю.

— Включите дальше.

Рассказ был о мальчике, у которого директор вытряхнул портфель. Искали пропавшую вещь. Среди учебников и тетрадей выпали завёрнутые в пакет хлеб и котлета. Вадим воспроизвёл замечание директора о школьной столовой и домашнем запасе. Кто-то засмеялся. Потом смех стих: рассказчик уже говорил о мальчике, собиравшем с пола еду.

Бережной в кадре перестал улыбаться.

— Не совсем так было, — произнёс он. — Ты же понимаешь.

— Понимаю. Он потом к нам на труды пришёл, — ответил Вадим. — Скотч просил. Пакет порвался.

Дальше спорили сразу несколько человек. Женщина со стаканом просила не портить встречу. Мужчина за букетом пытался вспомнить, кто ещё учился в том классе. Бережной говорил, что проверили не только этого мальчика. Вадим ответил, что это его не оправдывает.

Один голос попросил прекратить съёмку. Запись ещё несколько секунд показывала край стола, чью-то руку и тарелку с огурцами, затем оборвалась.

Евгения убавила звук, хотя видео закончилось.

— А про увольнение?

— В исходнике нет. И про то, что ударил, нет. Это уже при пересылке приросло. Человек рассказал человеку, что бывшего директора разоблачили, значит, за что-то уволили. Но публичный спор был.

— Как давно?

Суханов назвал дату встречи в сентябре. До смерти Корнеева прошло несколько недель. Обрывок ещё ходил по местным чатам: в нём легко было узнать Бережного, который теперь руководил небольшой образовательной компанией. Для него чужая память получила вполне нынешний адрес.

— Он просил удалить?

— Просил. У неё сохранились сообщения. С угрозами самому Корнееву пока отдельно разбираюсь.

Евгения снова включила начало. Бережной смеялся, доверяя рассказчику. В этом была самая неприятная часть записи: он ещё не знал, что сейчас окажется внутри истории.

***

В субботу у компании Бережного шли занятия. За стеклянной дверью подросток рисовал маркером на доске и уверял преподавательницу, что именно так всё объяснили в школе. Она предложила ему объяснить ещё раз, с самого начала. Бережной остановился в коридоре, услышал знакомую интонацию, но вмешиваться не стал.

— Здесь можно, — сказал он Суханову, открывая маленькую комнату без окон. — У нас все кабинеты заняты. Чай?

— Спасибо, не надо. У вас мать дома?

Бережной, уже взявшийся за чайник, обернулся.

— Почему вы спрашиваете?

— Вы говорили, после показа ехали за ней к сестре. Нужно уточнить поездку. И предмет, который был у вас с собой.

— Я сразу сказал, что это трость.

— Вы сказали. Теперь покажете, мы опишем. С матерью тоже поговорим, если ей позволяет здоровье.

Бережной поставил чайник обратно. На столе лежали рекламные листки, пачка договоров, два ластика и пакет с детскими бахилами. В такой комнате трудно было выглядеть человеком, который ничего не обязан объяснять.

— Она в ясном уме, — сказал он. — Ходит плохо. Это разные вещи.

— Я именно потому спрашиваю, а не решаю за неё.

Бережной выдохнул. Дал адрес, договорился о визите. Потом сам заговорил о записи.

— Я понимаю, что вы её видели. Только если начнёте с интернета, далеко уйдёте.

— Мы начали с человека, который снимал.

— Уже лучше.

Он сел, но почти сразу встал: кто-то постучал и попросил ключ от шкафа. Бережной снял ключ с общей связки. Девушка за дверью сказала, что родители опять принесли наличные без сдачи. Он хотел что-то ответить, посмотрел на Суханова и ограничился:

— Положи отдельно, я подойду.

Дверь закрылась. Бережной провёл ладонью по столу, сдвигая к краю мелкий мусор.

— Я не бил того мальчика. И не увольняли меня из-за него. Я ушёл через много лет, совершенно по другой причине.

— Об этом мы вас пока не спрашивали.

— А все спрашивают. Точнее, никто не спрашивает, все уже знают. У нас на этой неделе два договора не подписали. Может, цена не подошла. А может, посмотрели, какой я зверь. Попробуй выясни.

Суханов предложил изложить сам эпизод. Бережной заговорил о пропавшей вещи, о жалобе родителей, о необходимости действовать быстро. Слова были гладкими, привычными. Потом он остановился.

— Да, я высыпал содержимое портфеля на пол. У нескольких детей. У этого тоже. Я не утверждаю, что надо было так делать.

— А замечание про еду?

— Было. Не дословно, как Вадим изобразил. Но было.

— Вы потом с мальчиком говорили?

Бережной посмотрел в дверь.

— Не помню. Хотите, чтобы сказал: конечно, извинился? Не помню.

За стеной кто-то захлопал. Подросток, судя по всему, решил задачу. Бережной помолчал, слушая шум, который в другой день непременно заставил бы его выглянуть и попросить тише.

— Вы злились на Корнеева после встречи?

— Очень. Он мог сказать мне это раньше. Наедине, хоть через год после того случая. Он выбрал вечер, когда я не мог уйти, не выставив себя дураком. Все смотрели. Он знал, как рассказать, чтобы все смотрели.

— Что вы ему сказали после?

— Что он поступил подло.

— Ещё?

Бережной потеребил дужку очков.

— Что я этого так не оставлю.

Суханов не попросил немедленно объяснить, что означает «этого». Подождал. Бережной сам добавил:

— Хотел, чтобы удалили видео. Чтобы он написал людям, что никаких побоев и увольнения не было. Хотя бы это. Он ответил: неправду я не рассказывал. И технически оказался прав. Но разошлась-то неправда.

— Эти сообщения у вас сохранились?

— Да. Я ничего не стирал.

Он произнёс это с такой обидой, будто сохранённая переписка должна была немедленно вернуть ему доброе имя. Суханов договорился о её передаче и о встрече со следователем.

***

Мать Бережного открыла дверь сама. Она держалась за стоявшую у стены тумбу, а трость лежала на стуле слишком далеко. Илья шагнул вперёд, взял её под локоть.

— Мам, я же просил дождаться.

— Ты попросил в домофон, а я уже встала. Здравствуйте.

Она посмотрела на Суханова, потом на сына.

— Обувь можете не снимать. Только на коврик не наступайте, он сохнет.

Бережной поднял трость. Складная, с привычно потёртой ручкой и резиновым наконечником, который оставил на полу полукруглый след. Рядом со стулом лежал мягкий длинный чехол. Суханов попросил разрешения осмотреть и описать вещи. Женщина согласилась, но велела сначала подать ей трость: до кухни она предпочитала дойти сама.

За кухонным столом она уточнила, о каком четверге идёт речь, и сказала, что была у дочери. Илья должен был забрать её вечером. С собой у неё имелась другая опора, но эту трость она любила больше. Он обещал привезти её из дома, а потом заехать за матерью.

— Так и вышло, — сказала она. — Только долго собирались. Я забыла очки, вернулась. Потом пакет с яблоками не могли найти. Он был у Ильи в машине, мы сами туда положили.

Бережной стоял возле холодильника, скрестив руки.

— Это уже после восьми было.

— Я время не запоминала, — ответила мать. — После твоего кино. Ты же рассказывал, что ходил на небо.

— На программу, мам.

— Ну, на программу про небо.

Суханов спросил, не осталось ли звонков, по которым можно восстановить время. Женщина принесла телефон, предварительно велев сыну не трогать чашки: он поставит их так высоко, что ей потом не достать. У сестры тоже предстояло уточнить детали.

— Вы давно знакомы с Вадимом? — спросила она вдруг.

Суханов ответил, что расследование началось после его смерти.

— Жаль его. Мне Илья рассказал.

Бережной опустил руки.

— Мама, давай не будем.

— А что не будем? Человека жаль. Я его не знала, но тебя слушала.

Она не стала говорить о сыне ни хорошего, ни оправдательного. Переставила блюдце, чтобы удобнее было дотянуться до сахара, и спросила, когда ей вернут чехол, если заберут. В нём трость не пачкала вещи.

Суханов объяснил, какие действия нужны с предметами и как это будет оформлено. Бережной достал для матери другую трость из прихожей. Она попробовала ручку и недовольно покачала головой, однако спорить не стала.

У лифта Илья остановился.

— Вы ведь понимаете, что она теперь будет думать?

— Она сама спросила о погибшем.

— Она спросит у сестры. Сестра почитает. И вечером мне позвонят уже с готовой историей.

— Тогда расскажите им свою. Без того, что вам дописали в интернете.

Двери лифта открылись. Суханов вошёл, Бережной остался на площадке. Вид у него был растерянный: совет не давал способа заставить родных поверить.

***

На встрече с Северовой Бережной описал свой вечер гораздо суше. Билет купил заранее, планировал занять время между работой и поездкой за матерью. Корнеева увидел в фойе, но подходить не стал. В зале сидел на четвёртом ряду, втором месте, чехол положил у ног так, чтобы не мешал проходить.

— Вставали во время программы?

— Нет.

— Корнеева со своего места видели?

— Он сзади. Мне надо было оборачиваться.

— Оборачивались?

— Перед началом, когда люди садились. Потом нет. Я пришёл посмотреть.

Она спросила о выходе. Бережной помнил свет, чужую сумку в проходе, женщину с телефоном. Придержал ей дверь. Она пожаловалась на дождь, хотя дождь к тому времени мог уже закончиться. Он ответил, что осень такая, и пошёл к машине. Ни имени женщины, ни того, где она сидела, не знал.

Рассказ сходился с отдельным воспоминанием Зинаиды.

— Вадима тогда видели?

— Я не смотрел на него.

Бережной произнёс это жёстче прежнего. Потом сам пояснил:

— Не хотел. Я сел и думал, что будет смешно, если мы опять встретимся у выхода. Придётся кивать или делать вид, что не заметили. Поэтому просто пошёл.

Евгения вспомнила его смех в начале записи. Когда она сказала об этом, Бережной долго молчал.

— Я думал, он расскажет про шкаф, — ответил наконец. — Мы в школе однажды шкаф подняли на третий этаж, а он в дверь не прошёл. Вадим всегда с этого начинал. Я уже знал, где смеяться.

— А он рассказал другое.

— Да.

Он поправил очки и попросил воды. Евгения подала бутылку. Бережной откручивал крышку слишком долго, пальцы скользили. Когда открыл, отпил и поставил бутылку на край стола.

— Вы передайте дочери… — начал он и замолчал.

— Что передать?

— Ничего. Я сам, если понадобится.

После его ухода Евгения вернулась к переписке. Там было несколько злых сообщений и несколько требований опровергнуть то, чего Вадим действительно не говорил. Она выписала даты, отметила людей, которых следовало опросить. Затем попросила Суханова ещё раз связаться с автором полной записи: важен был разговор, который продолжился после выключенной камеры.

Глава 8. Незаконченная работа

На дверце отцовского шкафа всё ещё висела записка: «Не трогать. Сохнет».

Даша прочла её и сразу представила, как отец смеётся над человеком, который послушается. Записке было, наверное, три года. Сначала она относилась к покрытой лаком деревянной панели, потом панель увезли, а бумажка осталась. Отец утверждал, что теперь она относится к нему: до обеда не трогать, после обеда уже высох.