Пустой ряд

— Если бы я сразу к нему пошла, пока они выходили?

Евгения не ответила так быстро, как хотелось девушке.

— Время и состояние будут устанавливать. Сейчас я не могу сказать, что изменилось бы.

Олеся кивнула. Такой ответ ей не помог, зато не заставил спорить. Она потянулась за водой сама.

***

Тамара помнила карту лучше лица.

Не номер и не название банка: движение руки, короткую задержку над терминалом, как покупатель сначала убрал бумагу. На просьбу описать его глаза она сердито сказала, что не торговала глазами. Евгения согласилась, и кассир смутилась.

— Я не вам грублю.

— Я услышала.

В кассе было тесно. Тамара показала место, где лежали восемь билетов, затем сняла со стола собственный рабочий блокнот, чтобы не перепутать его с подготовленными сотрудниками листами. На одной странице от руки было написано «варежки», и слово обведено дважды.

— Пожалуйста, сохраните пока всё, что связано с этим вечером, — сказала Евгения. — И исходные записи продажи.

— Я ничего не удаляла. Тут автоматом. Я только итог вывела, но вы сказали исходное, вот.

Она уступила место специалисту, который занимался сохранением нужных сведений, и встала рядом с Сухановым. Тот спросил о камере. Тамара показала на маленькое устройство над входом.

— Ещё есть?

— В зале нет. Вы видите, какие у нас цены. Люди думают, раз купол, у нас космическая станция.

Суханов посмотрел на неровный коврик под дверью.

— Станции обычно коврики лучше прибивают.

Тамара невольно усмехнулась, потом сразу стала серьёзной. Евгения попросила её рассказать разговор с покупателем. Кассир повторила просьбу не пересаживать посторонних, собственный вопрос о компании и ответ у входа: если придут, он их увидит. Содержание телефонного разговора под навесом она не слышала.

— Он ждал, — сказала Тамара. — Это сразу было видно.

— Вы тогда решили, что нескольких человек?

— Я же восемь продала.

Она посмотрела на экран, где пятый ряд всё ещё оставался серым. Потом махнула рукой, раздражённая уже собой.

— Решила, да. Он не говорил «семеро». Это я за него.

Снаружи кто-то попытался открыть входную дверь. Сотрудник объяснил посетителю, что центр сегодня закрыт. Человек указывал на время работы, наклеенное на стекло, потом увидел людей в форме и быстро ушёл. Тамара следила за ним так, словно хотела предупредить: завтра надпись тоже может оказаться неправдой.

Пока она расписывалась под записанным рассказом, у Евгении завибрировал телефон. Дочь прислала фотографию резиновой тренировочной подушки для барабанных упражнений. Под ней лежало сложенное полотенце. «Бабушка говорит, снизу слышно. Я вообще тихо».

Евгения набрала: «Сегодня заканчивай. Завтра проверим сами». Стерла «завтра», написала «когда буду дома». Потом всё-таки отправила короткую просьбу закончить на вечер. Никакой проверки через сообщение она сейчас провести не могла.

Суханов подошёл с листом.

— Родные установлены. Дочь, Дарья. Есть адрес мастерской, по нему ещё работает. С женой в разводе.

— Дочери кто сообщит?

Они договорились о личном извещении и контакте. Евгения назвала необходимое, спросила, кто может быть рядом с молодой женщиной. Внезапно стало важно не оставить её после одного чужого звонка среди ночных улиц.

В зал вернулись, когда изъятые вещи уже были упакованы. Свернули и обычную бумажную схему: восемь кресел, жирная линия под пятым рядом. Край загнут, как описала Тамара. Евгения задержалась у последнего ряда, посмотрела на левый и правый проходы.

Сюда можно было прийти, сесть, подняться, пройти к другому человеку. Дверь открывалась. Люди не обязаны были знать имена соседей. Пока кто-то смотрел на купол, другой мог смотреть перед собой.

У двери её догнал администратор. Он хотел знать, что говорить школьной группе.

Евгения посмотрела на приготовленное им расписание. Утром в клетке стояло двадцать девять человек.

— Сообщите, что показ отменяется. Срок открытия мы сейчас не назовём.

Он кивнул, но остался рядом.

— Это было здесь? Не человека уже…

— Мы выясняем обстоятельства. Не предлагайте сотрудникам версии, пока они рассказывают, что видели.

Администратор опустил лист. Из дальнего конца коридора донёсся голос Тамары: она диктовала кому-то номер заказа и просила не ехать завтра с детьми.

Евгения взяла свой плащ. На стуле под ним осталась влажная полоса. Она провела пальцами по ткани спинки, убедилась, что не испортила чужую вещь, и пошла к выходу. В телефоне появился ответ Насти: «Убрала. Но она просто не любит, когда стучу».

У Суханова как раз зазвонило. Он отошёл на два шага, выслушал, посмотрел на Евгению.

— Нашли дочь. С ней тётя.

Она кивнула и застегнула плащ до самого горла.

Глава 3. Дочерин ключ

Верстак качался только тогда, когда Даша уже забывала, что он качается.

Она прижимала книгу, ставила на край коробку или пыталась аккуратно провести линию — и дальняя ножка отзывалась глухим стуком. Временно подложенный картон расплющился. Подкладывать ещё один слой казалось признанием, что временное устройство будет жить здесь дольше неё.

Даша присела на корточки, вытащила серую полоску. Пыль прилипла к пальцам.

— Ну вот, — сказала она верстаку. — Теперь ты совсем свободен.

На столе лежал семейный альбом. Заказчица просила заменить обложку, но сохранить всё внутри «как есть». Это означало, в частности, засохший лепесток между страницами, билет из кинотеатра и фотографию незнакомого мужчины, приклеенную поверх другого снимка. Даша по телефону уточнила, нужно ли открывать нижнее изображение. Женщина сказала нет так быстро, что она больше не спрашивала.

С людьми было проще, когда можно было обвести работу на листе: здесь трогать, здесь оставить.

Вечером она собиралась закончить подрезку материала для новой крышки. Отец обещал посмотреть верстак. Не то чтобы без него нельзя было сделать: Даша уже нашла человека, который работал в соседней мастерской, и собиралась заплатить. Отец увидел фотографию, возмутился ценой, велел пока никого не вызывать. Сам приедет, у него всё есть.

Она посмотрела на часы. Семь тридцать восемь.

В сообщениях от Вадима Корнеева последним стояло: «Возьми длинные, маленькие не подойдут». Ниже Даша прислала фотографию двух упаковок крепежа и получила короткое «эти». Она помнила его голос, когда разговаривали днём, лучше точных слов. Обычный голос человека, у которого ещё три дела и который всё равно говорит, что разберётся.

Даша набрала: «Я пока здесь».

Поставила телефон возле прессов и занялась альбомом. В двадцать минут девятого открылась дверь, и в комнату боком вошла тётя Надежда с длинным пакетом.

— Ты ещё не умерла тут?

— Я трудолюбивая. Это другое.

— Возьми. Мне в магазине две штуки дали по цене одной. Я одну съем, вторую буду ненавидеть.

В пакете был большой батон с семечками. Надежда вынула его, положила на свободный подоконник и только потом заметила кисти, банки и маленькие миски.

— У тебя вообще тут можно есть?

— На подоконнике можно. На альбоме нельзя.

— Хорошо, что предупредила. А то я уже собиралась прямо на свадебной фотографии.

Тётя сняла куртку. Она была младшей сестрой матери, и по тому, как обе женщины расправляли рукава, Даша с детства могла узнать их со спины. Во всём остальном они обращались с одеждой по-разному: мать аккуратно вешала, Надежда всегда искала, куда бросить так, чтобы не назвать это бросанием.

— Мама где? — спросила Даша.

— Не знаю. Дома должна быть. Я ей днём звонила.

— Она опять куда-то ездит.

— Ей пятьдесят один год. Пока разрешается.

— Я не в этом смысле.

Надежда посмотрела на стол, потом на качнувшийся под локтем край.

— А это у тебя аттракцион?

Даша рассказала про отца. Тётя достала телефон, проверила что-то, убрала.

— Может, забыл.

— Он не забывает.

— Ну да. Это же у вас семейная должность. Один не забывает, остальные потерпят.

Даша собиралась ответить, но Надежда уже потянулась к хлебу. Попросила нож, потом сама предложила не открывать клейкими руками и достала из сумки пакет с нарезанным сыром. Выяснилось, что акция в магазине была не единственной причиной её прихода. В субботу они собирались за город к знакомой, и Надежда хотела забрать термос, который Даша позаимствовала летом.

— Он дома.

— Разумеется. Я почему-то надеялась, что ты пьёшь чай здесь.

— Пью. Из чужого.

— Чужое, вижу, у тебя под рукой.

Тётя улыбнулась, и Даша тоже. Они ели у окна, отламывая хлеб над пакетом. Снаружи проезжали машины, свет фар скользил по стене соседнего дома. В помещении было тепло; батарея включилась после дневного холода и теперь пахла нагретой пылью.

Когда в дверь постучали, Даша взяла кусок сыра в ладонь, чтобы не оставлять на подоконнике, и пошла открывать.

За дверью стояли двое. Мужчина показал удостоверение. Женщина спросила, Дарья ли она Вадимовна Корнеева.

Даша подумала о вывеске. На ней было написано только имя и «Переплёт». Значит, пришли не из-за вывески.

— Да.

— Можно войти?

Она отступила, всё ещё держа сыр.

***

Позже Даша не могла вспомнить первое предложение целиком. Запомнила фамилию отца и слово «погиб». Между ними были ещё слова, а после — объяснение, откуда пришли и кто занимается случившимся. Надежда поставила стул. Даша не села.

— Где?

— В центре «Круг», в звёздном зале.

— Нет, он ко мне ехал.

Никто не стал с ней спорить. Это было хуже, чем если бы спорили.

Женщина повторила название. Сообщила то, что могли сообщить сейчас: обнаружен после показа, помощь не смогла вернуть его к жизни, обстоятельства смерти проверяет следователь. Назвала Евгению Северову. Уточнила, кого можно известить из близких.

Даша смотрела на удостоверение мужчины, хотя он уже убрал его.

— Вы сами видели?

— Личность установлена по документам. Следователь с вами свяжется. Мы приехали сообщить лично и…

— Документы можно потерять.

— Дашенька, — сказала Надежда.

— Можно. Правда можно. У него бумажник такой, что всё вываливается. Я говорила купить новый.

Она достала свой телефон. Сообщение «Я пока здесь» оставалось без ответа. Нажала на имя отца, вызов. Никто не отнял у неё аппарат. Гудки шли, и она с ужасом ждала, что сейчас из кармана кого-нибудь из пришедших зазвонит. Не зазвонило. Вызов закончился.

— Мне туда надо.

Мужчина объяснил, что сейчас в зале работают и она не сможет просто войти. Они предложили уточнить дальнейшие действия у следователя. Даша рассердилась на слово «дальнейшие». Оно было большим, не имело краёв. Ей требовалось только одно: открыть дверь и увидеть отца, который сердится, что все переполошились.

Надежда взяла у неё сыр. Даша только тогда заметила, что продолжает держать его. На ладони остался жирный след.

— Маме надо сказать, — произнесла она.

— Я позвоню, — ответила тётя.

— Нет, я.

— Хорошо. Сначала сядь.

Даша опустилась на стул. Ноги неожиданно оказались далеко, как будто ей дали чужой высокий табурет. Надежда положила телефон перед ней, но Даша уже не понимала, какой из аппаратов её. Потом увидела треснувший угол чехла и взяла правильный.

Мать ответила на втором гудке.

— Ты скоро? Я тебе оставила…

— Мам.

Людмила замолчала.

— Папа в планетарии, — сказала Даша. — Они говорят…

Голос не пропал. Она могла произнести всё. Не хотела. Если закончить предложение, мать узнает, а пока оно не закончено, где-то в городе ещё существует человек, который ждёт отца на завтра.

Надежда присела перед ней.

— Дай мне на минуту.

Даша отдала. Тётя назвала сестру по имени. Два раза. Попросила сесть и слушать. Потом сказала то, чего Даша не сумела.

***

Закрывать мастерскую пришлось как обычно.

Книга оставалась под грузом, инструменты лежали на столе, крышка банки с клеем не была затянута. Даша ходила между ними, а Надежда собирала еду. Сотрудники подождали, пока они смогут выйти; оставили контакт, договорились о связи. Перед уходом женщина спросила, не нужна ли медицинская помощь. Даша покачала головой. Ей нужна была другая действительность, но этого не предлагали.

Она наклонилась над альбомом. На открытой странице молодая пара сидела на траве. Женщина улыбалась, мужчина смотрел в сторону, вытянув ноги. Под снимком рукой заказчицы было написано место, неразборчивое от времени.

— Не закрывай, пока не высохло, — сказала Даша тёте.

— Я не трогаю.

— Всё равно. Просто не закрывай.

Надежда кивнула.

Даша нашла чистую бумагу, прикрыла альбом от пыли, выключила настольный свет. Отец недавно заменил в лампе провод и наклеил возле выключателя маленький кусок белой ленты. Сказал, что так она найдёт его на ощупь. Даша рассмеялась: она не работала в темноте. Ленту не сняла. Сейчас провела по ней пальцем и нажала.

— Клей забери, — сказала Надежда.

— Зачем?

— Ты смотрела на него. Я подумала…

— Не надо.

Отец должен был привезти немного клея, который оставался у него для переплётных работ. Не того, что стоял открытым, другого. Даша несколько раз объясняла разницу, он ответил: «Я не в первый раз». Она собиралась сказать ему сегодня, что знает. Не успела даже это глупое уточнение.

Верстак качнулся, когда она забрала сумку. Надежда удержала край.

— Подложить?

— Оставь.

Даша заперла дверь. Попыталась проверить ручку, не попала ладонью и ударилась костяшками о косяк. Тётя не взяла ключ, не сказала, что сделает сама. Подождала, пока племянница проверит замок второй раз.

Они ехали в такси молча. Водитель спросил, какая музыка им мешает; Надежда ответила, что никакая, потом попросила всё-таки выключить. Даша смотрела на навигатор, где маленькая машина двигалась по линии. Она знала этот путь и всё равно следила, чтобы они не свернули не туда.

У дома мать не ждала внизу. От этого Даша испытала мгновенную злость: можно было хотя бы выйти. В следующую секунду представила, как Людмила стоит одна под дождём и не знает, кому поднимать руку. Хорошо, что не вышла. Ничего хорошего не было.

В подъезде пахло жареным луком. На втором этаже кто-то ругался с телевизором. Даша шла впереди, достав ключ заранее. Связка отца лежала теперь где-то у людей, которых она не знала. Этот её собственный ключ он тоже когда-то проверял: новый замок поставили, когда Даша купила квартиру, и отец добился, чтобы все запасные экземпляры попробовали при нём.

— Ты не забудь, у меня второго нет, — сказала Надежда за спиной.

— Я знаю.

Мать открыла изнутри, прежде чем Даша вставила ключ.

***

Людмила была в домашнем свитере, который Даша видела утром. Значит, успела переодеться. Эта ненужная подробность оказалась почти оскорбительной. Отец умер, а мать успела снять уличную одежду, надеть свитер, поставить у двери свои ботинки.

Людмила протянула руки. Даша шагнула к ней, и они обнялись так крепко, что сумка оказалась зажата между ними. Мать пыталась снять её с дочериного плеча, не разжимая объятия; Надежда подошла и помогла.

— Ты его видела? — спросила Людмила.

Даша покачала головой, не отрывая лица от её плеча.

— Сказали, нельзя. Потом скажут.

— Хорошо.

— Не хорошо.

— Да. Не хорошо.

Мать гладила её по спине. Даша слушала знакомое дыхание и ненавидела себя за то, что ей легче от этих рук. Ещё утром она была раздражена маминым чемоданом, стоящим у шкафа: нельзя постоянно жить как в ожидании отъезда. Людмила уже полгода находилась у дочери, а чемодан всё время будто напоминал, что это не её дом.

Отец остался в прежней квартире. Сначала Даша думала, что мать вернётся через неделю. Потом отец перестал спрашивать, когда. Они научились обсуждать всё остальное: мастерскую, покупки, боли в пояснице, кино. Развод оформился между этими разговорами и не отменил привычки считать их одной семьёй.

Надежда прошла на кухню. Достала стаканы, нашла воду. Даша сняла обувь, не расстёгивая молнии, и оставила ботинки посреди прихожей. Мать наклонилась переставить, потом выпрямилась, словно забыла зачем.

— Он должен был приехать ко мне, — сказала Даша.

Людмила посмотрела на неё.

— Сегодня?

— Да. Верстак посмотреть. Я ждала.

Мать провела ладонью по волосам у виска.

— Он говорил, что у тебя стол…

— Не стол. Верстак. Какая разница. Почему он туда пошёл?

Надежда вернулась из кухни.

— Даша, сейчас ещё ничего не понятно.

— Я не у тебя спрашиваю.

Тётя отступила. Мать смотрела в пол, затем подняла глаза.

— Мы поговорим. Мне сначала нужно самой понять, что произошло.

Даша почувствовала, что мать знает что-то ещё. Не улику, не то, что могли сообщить полицейские, а какую-то часть папиного дня, которой у неё не было. Хотела спросить сразу, но телефон в сумке зазвонил.

Номер был незнакомый. Даша ответила, прижав аппарат к уху обеими руками.

Женщина назвалась Евгенией Северовой. Говорила спокойно, не пытаясь придать голосу особую мягкость. Подтвердила известие, спросила, есть ли кто-нибудь рядом. Объяснила ближайшие необходимые действия, предложила завтра встретиться и договорилась о времени. Даша записывала на обороте рекламного листа, который Надежда нашла возле телефона. На лицевой стороне обещали скидку на остекление балкона.

— Он не собирался туда, — сказала она, когда Северова спросила о последнем разговоре.

— Вы расскажете, на чём это основано. Сейчас сохраните переписку и сообщения. Ничего не исправляйте, даже если кажется ненужным.

— Я не исправляю.

— Хорошо. Завтра мы посмотрим вместе то, что вы готовы показать и что относится к вечеру.

Даша спросила, был ли отец один. После короткой паузы следователь ответила: в момент обнаружения рядом с ним никого не было. О числе билетов не сказала. Даша ещё раз записала время встречи, хотя уже написала выше.

Когда разговор кончился, Надежда попросила показать лист: хотела понять, когда заехать. Даша положила его на тумбочку.

— Я сама доберусь.

— Я не предлагаю не добраться. Я предлагаю поехать вместе.

Она не ответила. Прошла к себе, села на постель, потом легла, не раздеваясь. Из кухни доносились голоса матери и тёти. Они обсуждали, кому позвонить, кто ещё не знает. Несколько раз Надежда произнесла имя Вадима так же, как всегда. Даша каждый раз поднимала голову.

На телефоне появилось уведомление от заказчицы альбома: женщина спрашивала, можно ли забрать в субботу. Даша открыла сообщение, написала «Да», посмотрела и стёрла. Ответила, что свяжется завтра.

Мать вошла с пледом. Даша подвинула ноги, освобождая край кровати. Людмила села. Они не говорили. Через некоторое время Даша подняла телефон и показала ей последнее отправленное отцу сообщение.

— Вот, — сказала она. — Я пока здесь.

Мать прочла. Положила ладонь на одеяло возле её колена.

Даша выключила экран, но телефон из руки не выпустила.

Глава 4. Люди по местам

Утром Олеся привезла в центр яблоки.

Она должна была отвезти их матери ещё вчера. В пакете лежали три крупных, с тёмными боками, и одно маленькое, которое девушка всё время теряла среди вещей. Пока ждала Северову, достала его и положила на стойку. Тамара велела убрать: посетители подумают, что у них угощение. Потом вспомнила, что посетителей сегодня не будет.

— Всё равно убери. Здесь бумаги.

Олеся вернула яблоко в пакет. Обе женщины говорили негромко, хотя зал находился в другом конце коридора. Евгения заметила это, когда вошла, и решила начать с комнаты, где можно было закрыть дверь.

Вчерашние краткие рассказы предстояло уточнить отдельно. Тамара уже собиралась сесть рядом с Олесей, но Суханов попросил её пока помочь специалисту с сохранёнными продажами. Кассир ушла сердито: ей хотелось защитить девушку от второго вечера, который ещё не кончился после первого.

Олеся заметила, как Северова смотрит на пакет.

— Это маме. Я не вам принесла.

— Понимаю.

— Просто чтобы не подумали.

Евгения предложила поставить пакет возле дивана. На столе лежала вчерашняя нарисованная схема. Девушка прочла свою запись о куртке, подтвердила её и сразу отодвинула лист, словно опасалась, что теперь все остальные вещи придётся размещать вокруг одного известного пятна.

— Давайте разберём вход, — сказала Северова. — Чем вы отмечаете прошедших?

Олеся достала служебный аппарат. Объяснила, как считывается код и что происходит, если человек не может открыть билет. Вчерашней пожилой посетительнице помогла найти сохранённый файл. Бумажный билет мужчины из пятого ряда провела по обычному порядку. Остальные семь он не подавал.

На стол перенесли выгрузку за вечер. Тамара принесла её и снова попыталась остаться, но Евгения попросила подождать снаружи.

— Я только объяснить…

— Олеся объяснит свою работу. Вашу продажу отдельно сопоставим.

Кассир выдохнула и закрыла дверь.

В перечне было сорок шесть проданных мест. Олеся провела ногтем по строкам, затем включила другой экран: тридцать девять использованных кодов. Евгения попросила показать не итоговую цифру, а разницу. Девушка сначала отсчитала семь строк, потом поняла, что все они относятся к одной покупке.

— Вот, — сказала она. — Пятый ряд. Кроме четвёртого.

— Возвраты или отменённые заказы сюда попали?

— Сейчас посмотрю отдельно. Не должны.

Она проверила. Суханов стоял возле двери и молчал, пока девушка сама сопоставляла страницы. Семь мест не были отменены: они оставались оплаченными и неиспользованными. В других рядах проданные билеты прошли контроль.

— То есть людей не сорок шесть, — сказала Олеся. — Я вчера администратору сказала, что сорок шесть.

— Вы сказали ему о проданных местах?

— Да. А он записал «зрителей».

Евгения попросила сохранить и эту запись. Её не стали переправлять поверх прежней. На новом листе Олеся разделила продажи и вход.

— Кто-нибудь мог пройти вместе с другим, не предъявляя своего?

Девушка подняла голову.

— Я проверяю каждого.

— А вчера?

Олеся снова посмотрела на список. У неё была понятная работа, и в этой комнате она постепенно превращалась в чужое сомнение.

— Вчера тоже. Ребёнка на руках не было. С девочкой женщина шла, у обеих билеты. Студенты по очереди показывали. Одного попросила вернуться: он думал, его друг уже за двоих показал. Потом сам достал.

Евгения записала этот эпизод и попросила по возможности описать молодого человека. Не потому, что он сделался подозреваемым: его ещё нужно было найти среди тех, кто теперь вспоминал вечер из собственных квартир.

Олеся рассказала и о местах. Четвёртое кресло пятого ряда легко было увидеть от задней двери, пока свет оставался обычным. Потом она стояла у стены, произносила просьбу выключить звук и не пересаживаться. Не считала лица заново. Когда выходила, в пятом ряду сидел один мужчина.

— Вы видели весь ряд в этот момент?

— Да. Посмотрела специально. Тамара просила. Ему не помешали.

Она сказала последние слова и прикусила губу. Евгения дала ей время, затем вернулась к другим зрителям.

***

Антон Белецкий принёс на встречу два листа с описанием программы. На одном печатными буквами было написано «ДАЛЬНИЙ СВЕТ», другой он исписал сам: последовательность частей, где изображение светлее, где музыка громче. Вверху стояло «42 минуты».

— Я ночью вспомнил, что можно проверить звук, — сказал он. — Не всю программу. Только тот участок.