Пустой ряд

— Какой именно участок вы считаете нужным?

Оператор замолчал.

— Ну… когда это случилось.

— Вы знаете, когда?

Он покачал головой. Потом сел, положив листы так, чтобы не закрывать названия.

Евгения поблагодарила за подготовленные сведения. Попросила рассказать его собственный вечер, начиная с запуска. Антон описывал работу легко, пока речь шла о проверке оборудования. Голос становился медленнее возле каждого момента, где он мог оказаться человеком, не заметившим чего-то важного.

Программа шла без остановок. Он находился в аппаратной, следил за изображением, проверял уровень звука. В коридор не выходил. Сквозь дверь слышал отдельные движения, не мог назвать, чьи. Внутри зала его в это время не было.

— У вас есть изображение зрителей на экране?

— Нет. Только состояние системы. Я не вижу, кто зевает. И не слышу каждый разговор.

— Что слышали вчера?

— Один раз стук. В начале? Или после первой части. Я подумал, сумка упала. Он не был такой, чтобы бежать.

— Откуда?

Антон указал рукой в сторону зала и тут же убрал её.

— Из-за стены. Точнее не скажу. Если сейчас дам ряд, я его придумаю.

Северова попросила описать сам звук. Короткий, негромкий. Крика оператор не слышал. Он наклонился к столу и спросил, не мог ли кого-то не услышать из-за наушников.

— Вы были в них?

— Недолго. В самом начале проверял. Потом снял. У меня голова от них к концу смены болит.

Антон придвинул к ней листы с описанием программы.

Суханов вышел с ним к аппаратной. Евгения присоединилась после разговора с администратором. Оператор показал дверь, рабочее место, сохранённую программу. На краю стола стояла кружка с засохшим чайным ободком. Рядом лежала упаковка печенья, раскрытая с двух сторон.

— Кто-то ещё сюда заходил?

— Днём Олеся. Вечером никто. Я обычно не запираю, пока здесь.

Суханов попросил не включать показ и ничего не менять в сохранённых файлах. Нужные сведения фиксировали установленным порядком; Антон показывал, что требовалось, и то и дело начинал объяснять лишнее, чтобы занять паузу.

— Мне понравилась эта программа, — сказал он вдруг. — Когда только привезли. Я думал, людям легче слушать, если не всё подряд цифрами.

Евгения посмотрела на лист с его пометками.

— А теперь?

— Не знаю. Сейчас любой звук там будет этот.

Он не договорил. Суханов отступил от рабочего стола, чтобы Антон мог забрать свою чашку.

***

Неля не хотела идти в кабинет. У неё оставались ещё два этажа в соседнем здании, и она боялась, что вместо разговора снова просидит до ночи. Северова объяснила, сколько ближайшего времени требуется, и предложила предупредить работодателя. Неля сама позвонила. Говорила коротко: «Нет, я не гуляю. Да, опять. Я потом перезвоню».

Пока записывали её данные, Неля сняла с запястья резинку для волос и снова собрала выбившуюся прядь.

Она начала со вчерашнего ведра.

— Его трогали потом. Я оставила на сухом, а оно у двери оказалось. Это не я проход загородила.

Евгения спросила, кто мог передвинуть.

— Да кто угодно из своих. Когда забегали. Я тогда у входа стояла, скорую встречала.

Выяснилось, что Неля не наблюдала коридор непрерывно. Заходила в туалеты, полоскала тряпку, относила принадлежности в хозяйственную комнату. Тамара проходила мимо и сказала, что до конца около двадцати минут. Женщину в коридоре Неля помнила — та постояла у стены, потом пошла к туалету. Описала светлые волосы, тёмную одежду и то, как женщина держала ладонь возле горла.

— Вы с ней разговаривали?

— Сказала, где сухо. Она кивнула.

— Куда пошла потом?

— К двери. К синей. Я только поворот видела, дальше сама в туалет зашла.

Евгения не показывала Неле фотографии других зрителей, пока та не закончила первоначальное описание. Неля обрадовалась, что от неё не требуют немедленно вспомнить лицо, и добавила сама:

— Не девочка. Женщина. Может, лет сорок. Я в возрасте плохо угадываю. Вы вот мне сколько дадите?

Северова улыбнулась.

— Вы уже назвали дату рождения.

— А, точно. Тогда нечестно спрашивать.

Неля впервые за утро расправила плечи. Потом вспомнила про ведро и снова нахмурилась.

— Если кто-то пробежал, я могла не видеть. Только никто не бегал, пока я смотрела.

Евгения записала эту простую разницу без дальнейшего спора.

***

Зинаида Фролова пришла сама. На телефоне у неё опять не открывался билет, и она рассердилась ещё до того, как села.

— Вчера было. Мне девушка всё нашла. Теперь опять картинка с котом.

— Пока телефон не нужен, — сказала Евгения. — Сначала расскажите, где сидели.

— Шестой ряд, второе место. Я люблю ближе к проходу, но крайнее уже взяли. Думала, если шея затечёт, хоть подвигаться можно.

Она подробно рассказала, как выбирала показ. Её внучка рекомендовала другой, более короткий; Зинаида решила, что справится с сорока двумя минутами, и не хотела теперь слышать, что следовало остаться дома. Северова не собиралась этого говорить.

— Мужчину впереди вы заметили до начала?

— Конечно. Такой ряд пустой. Я подумала, не продали. У нас в театре бывает.

— На каком месте он сидел?

— Ближе к середине. Слева от меня, если я на него смотрела… Нет. Погодите.

Она попыталась повернуть кресло, на котором сидела сейчас, но оно упёрлось в стену. Евгения дала чистый лист. Зинаида попросила карандаш: ручкой нельзя стирать.

Рисунок получился большим. Женщина обозначила своё место, соседние ряды, затем обвела кресло погибшего. Четвёртое. До начала мужчина снял куртку, но на какой стороне положил, Зинаида не запомнила. Она сама в это время укладывала сумку под ноги и следила, чтобы сосед не наступил на длинный ремень.

— Во время показа кто-то подходил к нему?

— Двигались люди. Не могу сказать, что к нему. Сначала девочка шевелилась впереди, мама ей что-то говорила. Потом с другой стороны кто-то встал. Я голову не поворачивала до конца, шея.

— С какой стороны?

Зинаида коснулась правого края рисунка.

— Там. Когда уже звёзды были. Но они там почти всё время были, да? Значит, я вам ничего не сказала.

— Вы сказали, куда смотрели. Дальше?

Она помнила тёмную фигуру сбоку, не помнила лицо и не была уверена, мужчина это или женщина. Когда снова посмотрела вперёд, купол светился ярче. Зинаида следила за большой белой полосой и пыталась понять, где именно в ней находится Земля. Чужие передвижения не казались ей причиной пропустить объяснение.

После света она увидела куртку на кресле и наклонённую голову мужчины. Решила, что тот дремлет. Вышла, разговаривая с человеком, который помог ей у двери. У него был длинный чехол. Они обменялись двумя фразами о дожде. Его имени она не спросила.

— В газете напишут, что я прошла мимо? — спросила Зинаида.

— Кто-нибудь уже обращался к вам?

— Нет. Я сама представляю.

Евгения попросила не обсуждать детали с другими зрителями до отдельных разговоров. Зинаида пообещала, но заметила, что с ней никто из них и не знаком. На выходе спросила, когда можно будет снова купить билет.

— Вы хотите вернуться?

— Я не досмотрела, получается. Смотрела, но теперь ничего не помню. Это не на завтра я. Вообще.

Северова сказала, что решение об открытии объявит центр. Зинаида надела очки и наконец нашла билет. На экране действительно был код, а не кот. Она показала его с победным видом, и Евгения позвала сотрудника, чтобы сохранить необходимые сведения.

***

К полудню на столе лежало несколько схем. На одних люди рисовали вход внизу, на других — сверху. Если повернуть лист, правая сторона менялась; человек, сидевший напротив, мог уверенно указать не тот проход.

Евгения попросила Суханова принести большой чистый лист. Они нанесли на него только устройство зала и достоверно названные места. В восьми рядах нашлось место всем объяснениям, но ни одно ещё не заняло своё окончательно.

Пятый ряд отметили отдельно. Одно использованное место, семь билетов без входа. На рисунке Олеси куртка лежала справа. На фотографиях после обнаружения — слева. Евгения не соединяла эти две точки стрелкой, пока не было понятно, кто и когда менял положение вещей.

— Мог сам переложить, — сказал Суханов.

— Мог.

— И кто-то мог сесть.

Она кивнула.

— Нам нужны оба вопроса. Без выбора удобного заранее.

Суханов подписал лист и отложил. Следующим делом было возвращение к живым людям: кто сидел по проданным местам, кто из знакомых Корнеева оказался среди них, кому он звонил до входа. Девять фамилий оставались пока неподтверждёнными, часть покупателей приобретала сразу несколько билетов. Ни один итог на экране не сообщал, о чём эти люди думали в темноте.

За дверью Тамара договаривалась с рассерженным родителем о возврате за детскую группу. Олеся стояла рядом, поставив пакет яблок у ног. Она уже могла уехать, но всё не уходила.

Евгения открыла дверь.

— Вы кому их везли?

— Маме.

— Она знает, что вы здесь?

— Знает. Ждёт.

Олеся посмотрела на пакет, подняла его с пола и пошла за курткой.

Глава 5. После разговора

Утром Даша обнаружила на кухне три чайные ложки в одной чашке.

Надежда осталась ночевать. Встала раньше всех, заварила чай, потом передумала и сделала кофе. Мать пришла следом со своей чашкой. Каждая оставляла ложку там, где было свободно, и к восьми часам маленькая посуда оказалась единственным местом в квартире, где что-то собралось вместе.

Даша вытащила ложки, положила в мойку. Одна звякнула слишком громко. Она вздрогнула и рассердилась: неужели теперь придётся всё время обращаться с предметами тише.

Надежда спросила, во сколько выезжать. Даша назвала время и только после этого поняла, что согласилась ехать с тётей. Возражать стало бы отдельным делом, а у неё не было сил на отдельные дела.

Мать сидела у окна с телефоном. Смотрела не на экран, а в стекло. На кухонной батарее лежали влажные перчатки, в которых Людмила вернулась вчера. Даша не помнила, когда их заметила. Она успевала запомнить всё ненужное.

— Ты с нами? — спросила она.

— Меня отдельно примут. Я договорилась по телефону.

— Почему отдельно?

Людмила посмотрела на неё.

— Потому что я буду рассказывать о своём разговоре с папой. А ты о своём.

— У тебя тоже был?

Мать положила телефон на стол.

— Да. Он приглашал меня встретиться. Вчера я сказала, что не приду.

Надежда повернулась от плиты, где грелась вода. Даша смотрела только на мать.

— Там? В «Круге»?

— Да.

— А ты вчера ничего не сказала.

— Я хотела тебе сказать. Ты разговаривала со следователем, потом легла. Я сама ещё…

Мать замолчала. Даша ненавидела эти недоговорённые фразы за то, что могла закончить их как угодно.

— Он тебя ждал?

— Он знал, что я не приеду.

— Ты же сказала, приглашал.

— Приглашал. Потом я отказалась.

Людмила ответила без раздражения, но слишком отчётливо. Как переводила трудное предложение, где нельзя переставить слова, чтобы оно стало приятнее.

— Почему?

Надежда выключила плиту. Вода ещё не вскипела.

— Даша, вы сначала поешьте.

— Я спросила почему.

— Я не захотела этой встречи, — сказала мать. — Сегодня я не смогу объяснить тебе всё сразу.

Даша поднялась. Стул задел стену. Она пошла в комнату за сумкой, хотя до выхода оставалось почти сорок минут. Мать не побежала следом. Это показалось очередным отказом.

В комнате на стуле лежала вчерашняя одежда. Даша взяла чистую рубашку, стала застёгивать и сбилась на третьей пуговице. Отец однажды засмеялся, увидев её в детстве с перекошенной застёжкой: «Ты главное нижнюю проверь. Сверху все умеют». Она до сих пор начинала именно снизу и сейчас почему-то поступила иначе.

Мать постучала в косяк.

— Тебе помочь?

— Нет.

Людмила осталась у двери.

— Я не скрывала от него, что не поеду. Пожалуйста, это хотя бы услышь.

Даша застегнула последнюю пуговицу. На этот раз правильно.

— Я услышала.

Но матери было видно, что она уже успела составить другой вечер: отец приходит, ждёт, остаётся один. В этом вечере можно было найти виноватого раньше следователя.

***

Евгения Северова приняла её после полудня. Надежда осталась в коридоре, пообещав не уходить. Даша заранее решила отвечать коротко и ничего не спрашивать, пока сама не расскажет всё важное.

Решение продержалось до первого вопроса о самочувствии.

— Вы уже знаете, кто это сделал?

— Пока нет.

— А как он умер?

— У вашего отца обнаружено смертельное ранение острым предметом. Предположительно ножом. Сейчас мы выясняем обстоятельства убийства.

Даша сжала колени, чтобы они не дрожали.

— У него были сердце и давление. То есть давление иногда. Может…

— Ранение было нанесено другим человеком, — сказала Северова. — Болезнь сердца этого не объясняет.

Даша попросила повторить. Второй раз слова не сделались другими.

На столе перед следователем лежала папка. Даша всё время смотрела на неё, пытаясь понять, есть ли внутри фотография отца. Евгения заметила и передвинула папку к себе, освободив место для её телефона.

Прежде чем начать подробный разговор, разъяснила права и порядок. Даша выслушала. Спросила, нужно ли ей кого-нибудь приглашать. Северова объяснила возможное участие адвоката и дала время решить. Даша сказала, что сейчас готова рассказать сама.

— Вы вчера сообщили, что отец не собирался в центр. Откуда вам это известно?

— Он обещал приехать ко мне. В мастерскую.

— Как договорились?

— Я ему позвонила. Сказала, что верстак… Там ножка, неважно. Он видел на фотографии.

— Во сколько собирался приехать?

Даша открыла переписку. Здесь были крепёж, фотография двух упаковок, её вечернее сообщение. Время приезда не было написано. Она стала листать выше, хотя знала, что разговор состоялся по телефону.

— После работы. Я до девяти могла его ждать.

— Он назвал девять?

— Нет. Я могла.

Северова подождала, пока Даша перестанет листать.

— Что именно он сказал?

Даша посмотрела на свои пальцы. На коже возле ногтя белел засохший клей, который она не заметила утром. Стала снимать, потом остановилась.

— «Постараюсь сегодня вырваться». По-моему, так. И про крепёж.

— Если не получится, договорились созвониться?

— Нет. Я сказала, что буду здесь. Он сказал: хорошо.

Евгения записала. Даша захотела поправить её: отец собирался, он не был человеком, который просто обещает из вежливости. Но следователь не писала ничего про вежливость.

— Он бы позвонил, — сказала Даша.

— Обычно предупреждал?

— Да. Когда опаздывал. Или уже по дороге.

— Тогда расскажите об обычном порядке и отдельно — что произошло вчера.

В ответе не было сочувственного «вы всё правильно помните», которого ей хотелось. Пришлось самой разделить ожидание и слова отца. Даша почувствовала себя человеком, который пришёл защищать его и вместо этого уменьшил единственное доказательство, что ему не следовало быть в том зале.

Она показала нужную переписку. Порядок её получения и фиксации обсудили отдельно. Северова не взяла телефон с предложением прочесть вообще всё; спросила о контактах, связанных с работой и последним днём. Даша назвала Яну Осокину, с которой отец вёл занятия для взрослых. Вспомнила Кирилла Трофимова, бывшего ученика. Он иногда приходил в общую мастерскую, помогал или выполнял свои заказы. Ещё Сергей Дёмин, старый друг.

— С Яной они ссорились? — спросила Евгения.

— Спорили. Она всё считает.

Северова подняла глаза.

— Что считает?

— Деньги. Сколько кто пришёл, сколько материалы стоят. Папе важнее было, чтобы люди делали.

Произнесённое вслух показалось Даше детским. Мастерская не могла существовать без денег, её собственная тоже. Но рядом с отцом Яна всегда казалась человеком, который приходит выключить свет раньше конца занятия.

— У вас сохранилось что-нибудь о конкретном споре?

— Надо посмотреть. Она мне писала неделю назад. Просила поговорить с ним.

Даша нашла сообщение, увидела начало и поторопилась закрыть: «Пусть твой отец перестанет обещать людям за мой счёт». Ей не хотелось показывать это чужому человеку. Не потому, что оно доказывало чью-то вину. Потому что отец не мог теперь ответить.

— Я нашла, — сказала она после паузы. — Только это было до… Не вчера.

— Уточним дату.

Даша снова открыла сообщение.

***

Надежда ждала на том же месте. У неё появился бумажный стаканчик, а возле ног стоял пакет с водой и печеньем. Даша не спрашивала, откуда. Тётя умела сходить в магазин так, чтобы потом утверждать, что никуда не уходила.

— Поехали? — спросила Надежда.

Даша кивнула, затем остановилась.

— Я сказала про Яну.

— Что про неё?

— Что они ссорились.

— Так ссорились же?

— Но не из-за этого умирают.

Тётя подняла пакет.

— Давай сначала выйдем. Здесь от батареи голова кипит.

Они спустились на улицу. Дождя не было, но воздух оставался сырым. На стоянке водитель с открытым капотом разговаривал по телефону и сердился на того, кто советовал ему что-то проверить. Надежда предложила поесть в маленьком кафе через дорогу. Даша хотела отказаться, но обнаружила, что голодна.

В кафе было тесно. За соседним столом две женщины обсуждали работу так громко, что Даше хотелось попросить их замолчать. Потом одна из них подавилась чаем, другая стала хлопать её по спине, и обе засмеялись. Даша отвернулась.

Надежда заказала суп. Даша — булочку и воду.

— Мама мне не всё говорит, — сказала она.

— А тебе нужно сейчас всё?

— Он умер.

Тётя положила ложку.

— Я слышу, Даша.

— Они были вместе тридцать лет. Нельзя просто не приехать.

— Можно не приехать на встречу. Нельзя убить человека. Ты сейчас поставила рядом вещи, между которыми ещё кто-то был.

Даша посмотрела на неё с такой злостью, что Надежда отвела глаза. Суп начал остывать.

— Я не сказала, что она убила.

— Я знаю. Только ты весь день к ней идёшь с этим лицом.

Даша разломила булочку. Начинка прилипла к пальцам. Она стала вытирать их слишком тщательно, пока бумага не порвалась.

— Он не обещал точно, — сказала наконец. — Приехать ко мне. Я там поняла. Я вообще, получается, его придумала на весь вечер.

Надежда не ответила сразу. Подвинула к ней другую салфетку.

— Ты ждала отца. Это не преступление.

— Мама тоже скажет, что ничего не обещала.

— Может, потому что не обещала.

Даша посмотрела в окно. Через дорогу всё ещё стоял мужчина с открытым капотом. Теперь к нему подошёл другой, заглянул внутрь, отступил и пожал плечами. Оба закурили.

Она захотела выйти и сказать, чтобы они делали хоть что-нибудь. Потом подумала, что они, возможно, уже сделали всё, что умели.

***

Северова осталась за столом после ухода Дарьи. На бумаге было несколько реальных конфликтов и одна ошибочно твёрдая договорённость. Дочери хотелось вернуть отцу обычный четверг, в котором он чинил верстак, привозил клей и сердился на неверный крепёж. В этом желании было больше жизни, чем в аккуратном перечне последних звонков.

Евгения позвала Суханова. Передала контакты Яны и Кирилла, уточнила, удалось ли установить покупателей соседних рядов. В списке оказался Сергей Дёмин. Старый приятель погибшего и один из двух посетителей, которых кассир запомнила у витрины. Сам уже позвонил, оставил данные, сообщил, что был на показе с коллегой.

— Я свяжусь с ним, — сказала Евгения. — И с женщиной отдельно.

Суханов положил на стол ещё один лист. Бережной Илья, четвёртый ряд, второе место. Вадима знал по прежней школьной работе. В интернете уже пересылали их спор, но ссылка вела к чужому пересказу. Нужно было получить исходное выступление и поговорить с участниками, а не принимать чужое название «скандал» за содержание.

Евгения посмотрела на часы. С утра она несколько раз собиралась съесть яблоко, которое принесла из дома, и каждый раз забывала достать. Теперь оно лежало в сумке возле телефона, помятое ключами.

Настя прислала голосовое. Евгения вышла в пустой коридор и приложила аппарат к уху. Дочь объясняла, что бабушка хочет вынести из старой комнаты шкаф, а её коробки поставила туда, где должен стоять стул. В середине сообщения раздался женский голос: «Я никуда не поставила, я попросила убрать». Настя ответила уже не матери: «Я записываю!»

Евгения прослушала до конца. Позвонила сама. Попросила сегодня ничего тяжёлого не передвигать, договорилась вернуться поздно и посмотреть комнату в выходной. Мать сказала, что может дождаться, только нельзя всякий раз обещать, будто это случится между двумя звонками.

— Не между двумя, — ответила Евгения. — В воскресенье утром. Я приеду и останусь.

— Ладно. Сама запиши.

Она записала в календарь. Потом вернулась в кабинет и открыла следующий лист.

У погибшего был телефон. В нём могли оставаться приглашения, отказ, обычные разговоры о еде и работе. Доступ к этому предстояло получить и оформить как положено; Евгения не собиралась строить версию по вырванному уведомлению. Людмилу уже назначили на отдельную встречу. Пока следователь знала лишь от дочери и краткого разговора с самой женщиной, что бывшие супруги говорили вечером и встреча не состоялась.

За окном кто-то долго пытался припарковаться. Машина подавалась назад, возвращалась, наконец встала криво и погасила фары. Евгения придвинула к себе схему зала. От неё требовалось сделать то, что на бумаге выглядело простым: вернуть каждому человеку его собственный вечер, а затем увидеть, где эти вечера пересеклись.

Глава 6. Друг семьи

Сергей привёз две бутылки воды, пакет мандаринов и папку с пустыми прозрачными карманами. Папка понравилась Даше меньше всего.

Он не стал обнимать её в дверях. Поставил пакеты, снял серое пальто, повесил на свободный крючок и только тогда подошёл. Даша уткнулась ему в плечо. От рубашки пахло стиральным порошком и немного улицей. Она знала этот запах с тех лет, когда Сергей приезжал помогать отцу с ремонтом: мужчины сначала долго спорили над разобранной вещью, потом вдруг начинали действовать вместе, без слов, и ей нравилось смотреть.

— Садись, — сказал он. — Я воды налью.

— У нас есть вода.

— Значит, будет ещё.

Он понёс бутылки на кухню. Папка осталась на тумбочке, где обычно лежали квитанции. Надежда уже уехала домой за вещами, обещав вернуться вечером. Людмила разговаривала в комнате по телефону. Даша слышала её ровный голос, отдельные слова о сроке перевода, о том, что сегодня она не сможет. Кто-то на другом конце продолжал обсуждать работу. Мать продолжала отвечать.

Сергей достал из пакета мандарины, один покатился под стол. Он нагнулся, поймал. Даша вдруг вспомнила, как отец при ней говорил, что у Серёги в руках ничего не теряется: хоть гайку с девятого этажа брось, тот внизу поймает и спросит, где шайба.

— Папа бы сейчас спросил про шайбу, — сказала она.

Сергей посмотрел на мандарин в своей ладони.

— Да.

Он положил его к остальным. Улыбки не получилось ни у кого.

Даша села. Сергей открыл бутылку и налил воду в стакан, который стоял возле мойки. Она не сказала, что стакан грязный: там с утра была только вода. Раньше такая мелочь обязательно стала бы разговором.

— Я звонил в несколько мест, — начал он. — Пока ничего не заказывал. Просто узнал, что понадобится. Когда разрешат забрать, не придётся бегать.