Рокировка. Шереметевы

— Мудрая женщина.

— О, да. Она тоже считает, что эмоции — помеха в делах.

Я хмыкнул. Она не просто так это говорит. Проверяет. Прощупывает. Хочет понять, как я отношусь к тому, что она — холодная стерва? Окей. Я тоже не подарок.

— Эмоции — не помеха, — сказал я. — Просто их нужно держать в узде. Как хорошего пса: не спускать с поводка, но и не запирать в клетке. Иначе загрызёт хозяина.

Она остановилась и повернулась ко мне. Солнце било ей в спину, и волосы, собранные на затылке, отливали медью. Она смотрела на меня оценивающе, без улыбки, и я вдруг почувствовал себя экспонатом под микроскопом. Непривычно. Обычно я на всех так смотрю.

— Вы интересно говорите, Андрей Константинович, — произнесла она. — Не ожидала.

— А чего Вы ожидали? Сухаря в очках, который бубнит про EBITDA и дисконтированные потоки?

— Честно? Да.

— Ну, — я поправил очки, — про EBITDA я тоже могу. Хотите?

— Увольте, — она чуть улыбнулась, и улыбка заставила сердце биться чаще. Еще пара таких улыбок, и начнется тахикардия.

— Вы не задали ни одного вопроса о моих чувствах, — сказала она, когда мы отошли достаточно далеко.

— А Вы — о моих, — парировал я. — Это освежает.

— Я не верю в чувства как основу для брака. Чувства приходят и уходят. Бизнес остаётся.

— Вы так говорите, будто Вам сто лет. А на вид — не больше двадцати пяти.

— Мне двадцать девять. И я знаю правила.

— Я тоже, — я снял очки и протёр их. — Я не предлагаю Вам любовь. Я предлагаю партнёрство. Союз на равных.

— Мне также важна верность, отсутствие измен. Это отвлекает и может привести к нежелательным потерям.

— Согласен. Что ещё?

— Дети. Когда мы оба будем готовы.

— Вы жёсткий переговорщик, Алина. Это мне нравится. Вы женщина, которая знает, чего хочет, и не боится об этом говорить. Это сегодня редкость.

— Таких обычно называют стервами.

— Я называю это достоинством.

У фонтана она остановилась. Вода журчала, переливаясь в лучах заката. Я встал рядом, глядя не на воду, а на её отражение. Она смотрела в фонтан, и на её лице была задумчивость. Не наигранная — настоящая. Я вдруг поймал себя на мысли, что хочу узнать, о чём она думает. Хочу залезть в её голову и посмотреть, что там за шестерёнки крутятся. Это было странное желание. Обычно меня не интересует, что творится в головах у женщин. Но эта — другое дело.

— Алина Маратовна, — сказал я, и мой голос прозвучал ниже, чем обычно.

Она повернулась. Её глаза встретились с моими, и между нами пробежала искра. Буквально — воздух стал плотнее, тяжелее. Я видел, как расширились её зрачки, как чуть приоткрылись губы. Она тоже это чувствовала. Чёрт. Я сжал челюсти.

— Я не умею танцевать вальс, — сказал я вдруг.

— Что? — она моргнула.

— На случай, если на свадьбе придётся. Я не танцую. Предупреждаю сразу.

Она расхохоталась. Не сдержанно, не светски — а по-настоящему, запрокинув голову. И этот смех — низкий, грудной ударил по мне сильнее, чем любой бизнес-план.

— Я тоже не танцую, — сказала она, отсмеявшись. — Так что будем стоять, как два истукана, и делать вид, что нам весело.

— Идёт.

Мы снова замолчали. Ветер шевелил листву, пахло жасмином и водой. Я смотрел на неё и думал о том, что она красива. Не так, как модели на обложках, — другой красотой. Острой, умной, опасной. И её спина Я снова перевёл взгляд на вырез. Позвонки выступали под кожей, как бусины чёток. Мне вдруг захотелось провести по ним пальцем. Один раз. Легко. Просто чтобы почувствовать, какая она на ощупь.

— Андрей Константинович, — она повернулась, поймав мой взгляд. — Вы смотрите на меня так, будто прикидываете, сколько я стою.

— Простите, — я не отвёл глаз. — Засмотрелся. Вы красивая женщина.

— Я знаю, — она склонила голову. — Вы не первый, кто это говорит.

— Я и не претендую на оригинальность. Я претендую на честность.

— Честность, — повторила она.

Мы стояли друг напротив друга, и расстояние между нами сокращалось — я не двигался, она не двигалась, но воздух становился горячее. Я чувствовал запах её духов — что-то восточное, мускусное, с ноткой ванили. И под этим — её собственный запах, тёплый, женский. У меня пересохло во рту.

— Нам пора возвращаться, — сказала она, но не двинулась с места.

— Да. Пора.

Я не двинулся.

Она подняла руку — поправила выбившуюся прядь у виска, — и я заметил, как дрожат её пальцы. Она была не так спокойна, как хотела казаться. Это открытие почему-то принесло мне удовлетворение. Значит, не только я тут схожу с ума.

— Я провожу Вас, — я предложил локоть, и она, помедлив, оперлась. Её пальцы легли на рукав моего пиджака, лёгкие, но я чувствовал их тепло сквозь ткань. Мы пошли обратно к дому, и я старался дышать ровно. Считать шаги. Раз, два, три. Не думать о её спине. Не думать о том, как она смеялась. Не думать.

У дверей особняка она остановилась и повернулась ко мне. Закат золотил её лицо, и она выглядела как эльфийская королева из фэнтези — прекрасная и опасная.

— Спасибо за прогулку, — сказала она. — Я получила удовольствие.

— Я тоже, — я чуть наклонил голову. — Может, повторим? Могу я пригласить Вас на ужин? Завтра.

Она задумалась. Потом ответила:

— Завтра я занята. Совет директоров. Но послезавтра — возможно.

— Окей. Я позвоню.

— Позвоните, — она протянула руку, и я снова коснулся губами её запястья. Она задержала руку на секунду. Потом развернулась и скрылась за дверью.

Я стоял на крыльце и смотрел ей вслед. Потом глубоко выдохнул, поправил очки и пошёл к машине. Открыл дверь, сел, откинулся на подголовник и прикрыл глаза.

— В гостиницу, — бросил я.

— Так точно.

Машина тронулась. За окном поплыли улицы Казани — вечерние, подсвеченные огнями, красивые. Я не видел их. Я видел её. Её глаза, её спину, её пальцы, дрожащие у виска. Её смех.

Я опустил взгляд и осознал, что у меня стояк. Серьёзный, мать его, стояк. Как у подростка, который впервые увидел женскую грудь. Я сжал челюсти и поправил брюки.

Что за херня? Я не реагировал так на женщин уже сто лет. С тех пор, как... нет, даже тогда. С Настей всё было иначе. С Настей было тепло, спокойно, правильно. А здесь — пожар. Дикий, неконтролируемый, бесячий. Я не просил этого. Я приехал на деловые смотрины, я собирался заключить договорной брак, холодный и рациональный. А вместо этого сижу с каменным членом и не могу выкинуть из головы её вырез на спине.

Я провёл рукой по лицу. Надо взять себя в руки. Она — потенциальный партнёр, не более. Я не позволю гормонам вмешиваться в дела. Мы заключим союз, родим наследника и будем жить, уважая друг друга. Без этой дурацкой страсти, которая всё усложняет.

Но когда я закрывал глаза, я снова видел её. И моё тело отказывалось слушать доводы рассудка.

В гостинице я принял ледяной душ. Долго стоял под струями, пока желание не отступило. Потом вышел, обмотал бёдра полотенцем и сел на кровать. Достал телефон. Открыл переписку с Тимуром — он уже прислал отчёт по Голицыну. Всё шло по плану. Потом открыл фотографию Насти. Она улыбалась мне с экрана. Я смотрел на неё и ждал, что придёт чувство вины. Не пришло. Только лёгкая грусть.

— Прости, — прошептал я. — Я, кажется, начинаю жить дальше.

Я убрал телефон и лёг. Сон не шёл. В голове крутилась Алина.

И это пугало до чёртиков.

Но я решил: я позвоню ей. И посмотрим, куда это приведёт.

А пока — спать. И надеяться, что она не будет мне сниться. Хотя, блядь, кого я обманываю. Конечно, будет.

Глава 8. Ужин

Андрей

Утро после смотрин я встретил в гостиничном номере с видом на Казанский кремль. Солнце только вставало, красило купола в розовый, а я сидел на кровати и тупо смотрел в стену. Спал хреново. Всю ночь ворочался, просыпался, снова засыпал, и мне снилась она. Её спина. Её смех. Проснулся со здоровенным стояком. Принял холодный душ, потом горячий, потом снова холодный. Не помогло, пришлось рукой.

Я натянул брюки, заказал кофе в номер и сел у окна. Город просыпался — шумели трамваи, гудели машины, где-то лаяла собака. Но мысли были не о городе. Мысли были о ней. Алина Золотарёва. Женщина, которая за один вечер умудрилась пробить мою броню. Я не пробиваемый. Я — Андрей Шереметев, финансовый директор, стратег, человек, который просчитывает всё на десять ходов. Но она... она не просчитывалась. Она была непредсказуемой, острой, умной, и её грёбаный вырез на спине сводил меня с ума.

Я снял очки и протёр их — привычка, которая всегда раздражала отца. «Ты делаешь это, когда нервничаешь», — говорил он. Я не нервничал. Я анализировал. Но сейчас, если честно, я просто пытался выиграть время. Потому что мне нужно было принять решение. Уехать сегодня, как планировалось, или остаться?

Телефон пиликнул. Отец.

Отец: Когда возвращаешься?

Я уставился на экран. Обычно Константин Шереметев не писал сообщений — он звонил, рявкал, требовал. Текстовые сообщения от него были редкостью и, как правило, означали, что он в хорошем настроении. Или, наоборот, в таком дерьмовом, что не хочет слышать мой голос.

Я: Завтра.

Три точки мигали долго. Потом пришло:

Отец: Почему?

Я выдохнул. Набирал ответ медленно, подбирая слова:

Я: Оцениваю риски.

Пауза. Ещё три точки. Я представил, как он сидит в своём кабинете, крутит в пальцах сигару и щурится на экран. Потом пришло:

Отец: Не затягивай. Дела не ждут.

Я: ок.

Я отложил телефон и усмехнулся. Отец всё понял. Он всегда всё понимал — это было одной из его самых бесящих черт. Но он не стал давить. Значит, либо доверял моему суждению, либо сам был заинтересован в этом союзе настолько, что готов был дать мне время. Скорее, и то и другое.

Я вызвал машину и поехал в город в какой-то пафосный рестик.

— Блядь, — пробормотал я, уставившись в чашку. Кофе был хорош, но он не помогал.

Я полез в карман за телефоном и пролистал контакты. Алина Маратовна Золотарёва. Фотографию она не ставила — только инициалы на сером фоне. Я хмыкнул. Подходит. Никакой показухи. Только суть.

Я набрал номер цветочного. Продиктовал адрес особняка Золотарёвых и попросил собрать букет.

— Что желаете? — спросила девушка на том конце. — Розы? Лилии? Орхидеи?

— Белые каллы, — сказал я, не задумываясь. — Длинные стебли, никаких рюшек. Строгий букет. И записку.

— Текст?

— «Завтра в семь. Ресторан на ваш выбор. А.».

Девушка хмыкнула, но записала. Я отключился и допил кофе.

Потом я вернулся в гостиницу и погрузился в работу. Тимур прислал обновлённые данные по Голицыну: офшорные счета заморожены, активы заблокированы, в лондонском фонде паника. Я просматривал отчёты, вносил правки, отвечал на письма. Работа успокаивала. Цифры не врали, не спорили, не носили платьев с вырезом до поясницы. Цифры были послушны. В отличие от некоторых.

Ответ от Алины пришёл не сообщением, а звонком. Я поднял трубку.

— Андрей Константинович, — её голос звучал ровно. — Каллы это смелый выбор.

— Я не люблю банальности.

— Я заметила, — пауза. — Ресторан «Парус» на набережной. В семь.

Она повесила трубку, а я остался сидеть с телефоном в руке и дурацкой ухмылкой на лице. Она не просто говорила, она бросала вызов. И это заводило.

Время до вечера тянулось медленно, как патока. Я успел просмотреть все отчёты, дважды перечитать сводки с бирж и даже начать читать книгу, которую таскал с собой полгода, биографию Рокфеллера. Не помогло. В шесть я залез в душ, побрился особенно тщательно, надел свежую рубашку и новый костюм — тёмно-серый, в тонкую полоску. Запонки с гербом Шереметевых — орёл держит меч и весы. Часы — лимитированные Patek Philippe, подарок отца на тридцатилетие. Очки протёр до блеска.

Посмотрел в зеркало. Оттуда смотрел мужчина, который привык получать то, что хочет. Жаль, что внутри этого мужчины сейчас творился хаос.

В голове крутилась одна мысль: «Что я делаю?» Я, Андрей Шереметев, который после смерти Насти поклялся, что больше никогда не позволю чувствам вмешиваться в дела, ехал на ужин с женщиной, которая выбила меня из колеи за один вечер. И вместо того чтобы бежать обратно в Москву, я остался. Добровольно. Как идиот.

«Парус» оказался именно таким, каким я его представлял. Элитный, но не пафосный. Панорамные окна выходили на реку, и в них отражались огни вечернего города. Внутри — приглушённый свет, белые скатерти, живая музыка. Пианист играл что-то из Рахманинова, вроде, Второй концерт. Пахло аппетитно едой, дорогим парфюмом и деньгами. Её территория. Я оценил.

Она уже ждала. За столиком у окна сидела в тёмно-синем платье, которое облегало фигуру, но не выглядело вульгарно. Волосы распущены — впервые я видел её такой романтичной. Волосы спадали на плечи мягкими волнами, и в свете свечей отливали медью.

Я подошёл. Она поднялась, и я коснулся губами её запястья — дольше, чем позволял этикет. Она не отдёрнула руку.

— Алина Маратовна. Вы прекрасно выглядите.

— Андрей Константинович. Вы тоже ничего.

Она села, я — напротив. Официант принёс меню. Я открыл, пробежал глазами — устрицы, фуа-гра, ризотто с трюфелем, утиная грудка. Цены соответствовали. Я закрыл меню и отложил.

— Доверюсь вашему выбору. Вы здесь хозяйка.

Она чуть приподняла бровь.

— Доверяете? Это рискованно.

— Я люблю риск.

— Нет, не любите. Вы любите контроль. Но сейчас вы его отдаёте. Зачем?

— Чтобы посмотреть, что Вы с ним сделаете.

Она усмехнулась и заказала ужин на французском — бегло, с хорошим произношением. Я слушал и думал о том, что её французский лучше, чем у моей преподавательницы в Лондоне. Устрицы, салат с грушей и голубым сыром, утиная грудка с ягодным соусом, белое вино из Луары. Она знала толк в еде. Ещё один плюс.

— Вы говорите по-французски, — заметил я, когда официант ушёл.

— Мать настояла. Сказала, что леди должна знать языки. Я сопротивлялась, но теперь благодарна.

— На каком ещё говорите?

— Английский, итальянский, немного арабский. Отец хотел, чтобы я могла вести переговоры с ближневосточными партнёрами. А вы?

— Английский, немецкий. Французский понимаю, но говорю с трудом. В Лондоне стеснялся.

— Вы? Стеснялись? — она недоверчиво прищурилась. — Не верю.

— Мне было двадцать, — я пожал плечами. — Сейчас уже плевать.

Принесли устриц. Я смотрел, как она выдавливает лимон, как подносит раковину к губам, как на мгновение закрывает глаза. У неё были красивые руки — тонкие, с длинными пальцами и аккуратным маникюром.

— Вы смотрите на мои руки, — сказала она, не поднимая глаз.

— Смотрю. Они красивые.

— Спасибо, — она отложила раковину и взяла салфетку. — Давайте о делах, Андрей Константинович. Я тут подготовила кое-что.

Она достала из сумочки тонкий планшет в кожаном чехле и открыла файл. Я увидел таблицы, графики, диаграммы.

— Это отчёт по нашим активам, — сказала она. — Криптобиржа, NFT-маркетплейс, доли в логистических компаниях, которые работают с портами. Я хочу, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Чтобы не было иллюзий.

Я взял планшет и пролистал. Данные были... впечатляющими. Не просто цифры — выверенные, структурированные, с комментариями. Она сделала это сама — я видел по стилю. Ни один наёмный аналитик не напишет с таким азартом.

— Это впечатляет, — сказал я, возвращая планшет. — Особенно вот этот график по волатильности. Вы учитываете политические риски? Санкции, блокировки?

— Учитываю, — она отпила вина. — У нас есть резервные каналы в Гонконге и Дубае. Если рублёвые расчёты заморозят, переключимся на крипту. Но это крайний случай. Пока всё стабильно.

— А если государство решит прижать крипту?

— Тогда мы уйдём в серую зону, — она спокойно посмотрела на меня. — Вы же знаете, как это работает. Чем сильнее давят, тем глубже мы копаем. Полностью крипту не запретят — это как запретить интернет. Но мы готовы к любому сценарию.

Я кивнул. Она мыслила как стратег. Видела угрозы, готовила обходные пути, не полагалась на авось. Это было... сексуально. Я поймал себя на том, что снова смотрю на её губы, и перевёл взгляд на тарелку.

— Я пришлю вам подробные отчёты по нашим компаниям, — сказала она. — Чтобы Вы не брали кота в мешке.

— Кота в мешке? — я усмехнулся. — Я и не думал. Но отчёты посмотрю, и пришлю Вам наши данные. Спасибо.

— Не за что. Важно знать, с кем имеешь дело.

— Я уже знаю, — я чуть наклонился. — Вы — самая опасная женщина, которую я встречал. И это комплимент.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Тогда Вы — самый холодный мужчина. И это тоже комплимент.

Разговор перетёк на другие темы. Мы говорили о книгах, о путешествиях, о том, как она училась в Лондоне. Я рассказывал о своём опыте — как в первый год жил в общаге, потому что отец хотел, чтобы я «понял жизнь», а не сидел в пентхаусе. Она смеялась, когда я описывал свою берлогу с облезлыми обоями и соседом-ирландцем, который пил как лошадь и пел по ночам.

— И Вы это терпели? — спросила она, всё ещё улыбаясь.

— Терпел. Отец сказал: «Характер закаляется в дерьме». Он был прав.

— Мой отец говорил то же самое. Только отправил меня не в общагу, а на стажировку в Дубай, где я жила в хостеле с тараканами. Сказал: «Если выживешь там — выживешь везде». Я выжила.

— И тараканов прихлопнули?

— В прямом и переносном смысле.

Я расхохотался. Она вторила мне, и мы сидели, смеясь, как старые друзья, а не как потенциальные супруги на смотринах. И это было... правильно. Легко. Как будто мы знали друг друга сто лет.