Рокировка. Шереметевы

Митя бросил взгляд на мою книгу, потом на меня, и в его глазах мелькнул интерес.

— Институции Гая? Вы серьёзно? Это же классика. Очень увлекательно, если разобраться.

— Увлекательно? — я недоверчиво приподняла бровь. — По-моему, это написано на языке, который умер две тысячи лет назад.

— Ну, он не умер, — Митя чуть смутился, поправил очки. — Он просто эволюционировал. Если хотите, я могу помочь. Я на юридическом. Меня, кстати, Дмитрий зовут. Можно просто Митя.

Я на мгновение замерла, будто в нерешительности, хотя внутри всё ликовало. Клюнул. Сам предложил. Именно так, как я и планировала.

— Мария, — сказала я тихо и чуть поклонилась, по-провинциальному. — Маша. Можно Маша. Очень приятно.

— Взаимно, Маша, — он отодвинул стул рядом с собой. — Присаживайтесь, если хотите. У меня как раз окно до пяти.

Я села, стараясь двигаться неуклюже, и положила учебник на стол. Мои пальцы слегка дрожали — и это не было игрой. Я действительно волновалась. Только не из-за римского права.

— Спасибо, Митя. Вы меня спасаете. Я уже три дня бьюсь над этим параграфом, и такое ощущение, что Гай специально писал так, чтобы никто не понял.

Он засмеялся негромко, но искренне.

— На самом деле у Гая очень логичная структура. Просто нужно привыкнуть к его языку. Вот, смотрите. — Он придвинул ко мне раскрытую книгу. — В первой книге он говорит о лицах, во второй — о вещах, в третьей — об обязательствах. Это как три кита, на которых стоит всё частное право. Если понять эту схему, дальше всё становится на свои места.

Я слушала его, кивая, и вдруг почувствовала, что мне действительно интересно. Не из-за права — из-за него. Он рассказывал с таким воодушевлением, с такой страстью, что я на мгновение забыла, зачем я здесь. Он любил то, что изучал. И это было здорово.

— А вот здесь, — продолжал он, указывая на абзац, — Гай пишет о сервитутах. Знаете, что это такое?

— Право пользования чужой вещью, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Митя замер и уставился на меня.

— Вы знаете?

Я мысленно обругала себя последними словами. Идиотка. Расслабилась. Но отступать уже некуда.

— Ну, — я смущённо улыбнулась , — мне повезло. У нас в Ставрополе был очень хороший преподаватель. Он так увлекательно преподавал обществознание, что я запомнила кое-что. Но это всё поверхностно, честное слово.

— Поверхностно? — Митя недоверчиво покачал головой. — Вы только что процитировали определение сервитута почти дословно. Это не поверхностно. Это впечатляет.

— Ну, может, я просто начиталась перед экзаменом, — я пожала плечами, стараясь выглядеть как можно более невинно. — У меня хорошая память на тексты. Но я всё равно ничего не понимаю в этих юридических тонкостях.

— А хотите разобраться? — Он смотрел на меня с таким искренним желанием помочь, что у меня внутри что-то перевернулось. — Я мог бы позаниматься с Вами. Ну, если Вам нужно. Бесплатно, конечно, — он смутился и поправил очки. — То есть я хотел сказать, что мне самому интересно. Редко встречаешь человека, который хоть что-то знает о римском праве, да ещё и цитирует Гая.

— Правда? — я захлопала ресницами. — Вы бы мне очень помогли, Митя. А то я чувствую себя полной дурой на этих лекциях.

— Вы не дура, — сказал он серьёзно. — Вы просто не в своей тарелке. Но это поправимо. Если хотите, можем встретиться здесь же в четверг. Я как раз разбираю тему об обязательствах.

Я согласилась, и мы обменялись номерами телефонов. Его пальцы, когда он вбивал мой номер, слегка дрожали — или мне показалось? Я записала его контакт как «Митя право», и моё сердце пропустило удар. Всё шло по плану. И от этого было тошно.

Потом мы ещё немного поболтали о пустяках: о погоде, о Москве, о том, как трудно привыкнуть к столичному ритму. Он рассказал, что его отец — военный (я сделала вид, что впечатлена), а мать — учительница, но умерла очень давно. Я рассказала свою легенду: Ставрополь, родители-интеллигенты, мечта о галерее. Врать было легко. Слишком легко.

Когда я наконец попрощалась и вышла из библиотеки, на улице уже смеркалось. Я остановилась на ступеньках, глубоко вдохнула холодный октябрьский воздух и вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Он был именно таким, как на фотографиях. Добрым. Искренним. Настоящим. И я уже начала его обманывать.

Искра бунта, которая тлела во мне, вдруг вспыхнула ярче. Я не знала, что буду делать дальше. Но я знала одно: я больше не хочу быть пешкой в игре отца. И, возможно, этот парень, сам того не зная, даст мне шанс вырваться. Только как? И какой ценой?

А потом я вспомнила, что в четверг мы встретимся снова. И моё сердце, предательское глупое сердце забилось быстрее. От предвкушения. И это был первый шаг к катастрофе. Или к свободе. Я ещё не знала.

Утро началось с того, что я опрокинула чашку с чаем на скатерть, и Марья Степановна, наша домработница с повадками отставного сержанта, укоризненно покачала головой. Я извинилась, промокнула лужу салфеткой и постаралась сделать вид, что мои руки не дрожат. Сегодня была суббота, и у меня была запланирована экскурсия в Третьяковскую галерею. С Митей. И я понятия не имела, как себя вести после того, что случилось в библиотеке.

Нет, ничего особенного не случилось. Мы просто уже пару недель сидели рядом, изучали Гая, и он смотрел на меня так, будто я была самой удивительной девушкой на свете. Он говорил комплименты. И это было так просто, так искренне, что у меня до сих пор щемило в груди при воспоминаний. Я не привыкла к искренности. В нашем доме каждое слово было просчитано, каждый жест отрепетирован. А этот парень, сын нашего врага, оказался честнее всех, кого я знала.

Я надела джинсы, свитер. Волосы решила заплести в косу. Перед выходом я заглянула в кабинет старшего брата. Он, как всегда, сидел за столом, уткнувшись в монитор. Андрей был единственным человеком, с которым я могла поговорить откровенно, не считая Мишки. Но младший был слишком эмоционален, а Андрей — холоден и расчётлив. Иногда мне нужна была именно его холодность.

— Можно?

Он поднял голову и кивнул на стул. Я вошла и села. Он снял очки и протёр их.

— У меня сегодня свидание, — сказала я без предисловий. — Ну, то есть не свидание. Встреча. С Митей. Мы идём в Третьяковку.

— Ты молодец, что выбрала галерею. Это твоя территория. Ты там как рыба в воде.

— Это папина территория, — поправила я. — Он главный меценат. Третьяковка — часть его имиджа.

— Это территория семьи, — Андрей надел очки и посмотрел на меня своим фирменным взглядом, от которого у подчинённых дрожали колени. — А ты — часть семьи. Так что не принижай себя. Ты знаешь об искусстве больше, чем любой экскурсовод. Используй это.

— А что, если я перенервничаю и всё испорчу? — спросила я, и мой голос дрогнул.

— Ты не испортишь, — он чуть усмехнулся. — Ты Шереметева.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда, — он помолчал. — Но если тебе станет легче — просто будь собой.

Я моргнула.

— Собой? Андрей, я сейчас играю роль. Я не могу быть собой. Я — Мария Молчанова, провинциальная студентка.

— Мария Молчанова — это часть тебя, — сказал он. — Ты действительно любишь искусство. Ты действительно умна. Ты действительно умеешь слушать. Не придумывай лишнего. Просто будь той Марией, которую ты показываешь миру. Когда женщина говорит о том, что любит, она становится неотразимой.

— Откуда ты знаешь? — я прищурилась. — Когда ты последний раз ходил на свидание?

Он снова снял очки и протёр их. На этот раз медленнее.

— Не важно.

— Андрей!

— Ладно, — он вздохнул. — Есть одна женщина. И да, она умна, и да, она иногда меня подавляет. И да, мне это нравится. Теперь ты довольна?

Я уставилась на него. Андрей, мой ледяной брат, который после смерти Насти не смотрел ни на одну женщину, признался, что ему кто-то нравится. Это было сродни чуду.

— Ты мне потом расскажешь подробности? — спросила я.

— Нет, — он чуть улыбнулся. — Иди на своё свидание.

— Это не свидание!

— Иди уже!

Я встала и поцеловала его в щёку.

Митя уже ждал у входа в Третьяковку. Он стоял, прислонившись к колонне, в своём обычном клетчатом шарфе и куртке, залипал в телефоне. Увидев меня, он улыбнулся и помахал рукой. Моё сердце пропустило удар. Блин.

— Привет! — сказал он, подходя. — Ты сегодня ещё более... — он запнулся, подбирая слово. — Загадочная, что ли.

— Загадочная? — я удивлённо моргнула. — Это потому, что я не спотыкаюсь?

— Нет, — он засмеялся. — Просто у тебя взгляд другой. Более уверенный. Или мне кажется?

— Это потому, что я на своей территории, — сказала я и тут же прикусила язык. Чёрт, я только что повторила слова Андрея.

— Территория? — он оглянулся на здание галереи. — Ты здесь часто бываешь?

— С детства, — я чуть улыбнулась. — Моя... моя бабушка водила меня сюда, когда мы приехали однажды. Она говорила, что Третьяковка — это сердце русского искусства. И что каждый, кто хочет понять русскую душу, должен прийти сюда.

— Красиво сказано, — Митя посмотрел на меня с интересом. — Твоя бабушка была искусствоведом?

— Нет. Просто очень мудрой женщиной.

Мы вошли. Внутри было тепло и тихо, пахло воском и старым деревом. Народу было немного — субботнее утро, не сезон, и это было идеально. Я взяла его за руку, почти не задумываясь, и потянула в сторону залов Врубеля.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала я.

— Я весь во внимании.

Мы прошли мимо нескольких залов, и я на ходу рассказывала ему о художниках. О Репине, о Сурикове, о том, как они спорили о судьбе искусства. Митя слушал, задавал вопросы, и я чувствовала, как внутри разгорается азарт. Здесь, в этих стенах, я действительно была как рыба в воде. Я знала каждую картину, каждую историю. И я любила это. Искренне, без притворства.

Мы остановились у «Демона поверженного». Огромное полотно занимало почти всю стену, и Митя замер перед ним, не в силах отвести взгляд.

— Это Врубель, — сказала я тихо. — «Демон поверженный». Он писал его, когда уже почти ослеп. Представляешь? Человек, который теряет зрение, создаёт такое. Он знал, что умирает, и всё равно продолжал.

Митя молчал. Потом повернулся ко мне, и я увидела, что он смотрит не на картину. На меня.

— Ты так говоришь о красоте, будто сама её боишься, — сказал он негромко.

Я замерла. Эти слова ударили меня сильнее, чем любое признание. Я открыла рот, чтобы ответить, но не смогла. Потому что он был прав. Я боялась красоты. Боялась её хрупкости, её уязвимости. Боялась того, что, если позволю себе быть красивой, меня сломают.

— Почему ты так думаешь? — прошептала я.

— Потому что ты прячешься, — он шагнул ближе. — В этой мешковатой одежде. Ты как будто пытаешься стать невидимой. Но у тебя не получается.

— Не получается? — мой голос дрогнул.

— Не-а, я тебя вижу, — он провёл пальцем по моей щеке, убирая выбившуюся прядь. — Настоящую.

И поцеловал меня. Он наклонился так быстро, что я не успела даже среагировать. Это было не так, как я представляла. Я думала, что поцелуй — это всегда натиск, требование, борьба. Но Митя целовал меня так, будто спрашивал разрешения. Его губы были мягкими и тёплыми, и он не спешил, просто прижался к моим, давая мне время решить. Я замерла на долю секунды, ведь это был мой первый поцелуй в жизни. И мне отчаянно захотелось ему ответить. Поэтому я подалась ближе и раскрыла губы.

Его руки легли на мою талию, и я почувствовала, как подкашиваются колени. Это было так странно, так ново. Я забыла, где мы. Забыла, кто я. Забыла о задании, об отце, о Карпове. Был только он — его запах, его тепло, его губы на моих.

— Кхе-кхе, — раздалось рядом.

Мы резко отпрянули друг от друга. Рядом стояла пожилая смотрительница с возмущённым лицом.

— Молодые люди, здесь музей, а не ЗАГС. Ведите себя прилично.

Я почувствовала, как краска заливает щёки. Митя посмотрел на меня, потом на смотрительницу, и вдруг расхохотался. Я не выдержала и тоже засмеялась. Мы смеялись, как дураки, пока смотрительница не погрозила нам пальцем и не ушла, бормоча что-то про «нынешнюю молодёжь».

— Бежим отсюда, — прошептал Митя, хватая меня за руку.

— Бежим!

Мы выскочили из зала, пробежали мимо ещё одного возмущённого охранника и вылетели на улицу. Осенний воздух обжёг лицо холодом, и я глубоко вдохнула, всё ещё смеясь. Митя остановился, переводя дух, и посмотрел на меня.

— Это было... — начал он.

— Безумно? — подсказала я.

— Чудесно, — он улыбнулся. — Ты чудесная, Маша.

— Я просто...

Он не дал мне договорить. Снова поцеловал, но на этот раз иначе. Глубже, трепетнее, без той осторожной нежности, что была в музее. Его руки обхватили моё лицо, пальцы зарылись в волосы. Я попыталась ответить, повторяя его движения языка, и мой мир сузился до этого мгновения. Мы стояли на ступенях Третьяковки, под серым октябрьским небом, и целовались так, будто завтра не наступит.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, я тяжело дышала. Его глаза сияли, губы растянулись в улыбке. Вот и всё. Я пропала. Зачем отец дал мне это задание? Я же маленькая, неопытная. Эта грязная игра прямо сейчас превращается во что-то настоящее. Что делать? Стало как-то совсем паршиво. Ведь я поняла, что мне будет очень, очень больно, когда всё закончится. Но сейчас, под этим серым небом, я позволила себе просто быть счастливой. Хотя бы на мгновение. И сама потянулась к его губам.

Глава 6. Смотрины

Миттельшпиль — середина партии, когда фигуры уже развиты и начинается активная борьба. Здесь проверяется истинная сила игрока, и здесь же часто решается судьба всей партии.

Алина

Я стояла у окна своей спальни в родовом особняке Золотарёвых и смотрела, как солнце поднимается над куполами мечети Кул-Шариф и православного собора, стоящих почти рядом — как символ нашего города, где Восток и Запад перемешаны так же причудливо, как кровь в моих жилах. Татарская кровь от матери, русская — от отца. Выносливость степняков и хватка купцов. Идеальный коктейль для наследницы криптоимперии.

Утро встретило меня колокольным звоном и запахом свежей выпечки из пекарни на соседней улице — тёплым, ванильным, таким родным. Всё было как всегда за исключением того, что внутри что-то скручивалось в тугой, горячий узел, и я не могла понять, что это. Нервозность? Глупо. Я не нервничаю. Я Алина Золотарёва, и я хладнокровна, как змея, всегда была такой и гордилась этим. Но сегодня, за час до его появления, моё тело предавало меня: сердце билось быстрее, ладони потели, и я ловила себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове нашу последнюю встречу в Москве — как он вошёл в отель, как посмотрел на меня, как спас от того ужасного мальчишки.

Я одёрнула себя. Эмоции — для слабаков. Эмоции хороши с теми, с кем не строишь серьёзный союз. С любовниками, с мимолётными увлечениями, с теми, кто не имеет значения. Но не с будущим мужем. Муж — это партнёр. Деловой союз. С ним нужно быть на равных, а не таять, как девчонка от первого поцелуя. Я не таяла ни разу в жизни, и начинать не собиралась. И всё же что-то во мне сдвинулось, что-то неуловимое, что я не могла контролировать, как ни пыталась. Предчувствие? Возможно. Или просто память о том, как его серо-голубые глаза задержались на моём лице чуть дольше положенного, когда мы прощались у трапа.

Сегодня приезжал Андрей Шереметев. Финансовый гений со стальным сердцем и репутацией человека, который просчитывает всё на десять ходов вперёд. Я изучила его досье вдоль и поперёк ещё до нашей первой встречи, а после Москвы перечитала с особым, почти болезненным вниманием. Тридцать пять лет, старший сын Константина Шереметева, окончил Лондонскую школу экономики с отличием, управляет банком «Шереметьев-Капитал». Жена погибла пять лет назад — автокатастрофа, в которой, по слухам, был замешан кто-то из конкурентов. С тех пор о нём не слышали ни одной романтической истории. Холодный вдовец. Ледяной стратег. Идеальный муж. Нет, я не иронизирую. Я действительно так считала. Мне не нужны были страстные признания, цветы, серенады под окном. Мне нужен был партнёр. Равный. Тот, кто не будет воспринимать меня как красивую куклу для продолжения рода, а увидит во мне союзника. Андрей Шереметев, судя по всему, был именно таким. И то, что он уже пытался переиграть меня в бизнесе, только добавляло ему очков. Он был достойным соперником. А я уважала достойных.

— Алина Маратовна, — в дверь постучала горничная, и я вздрогнула, хотя ждала этого стука. — Ваш отец просит спуститься. Гости скоро будут.

— Скажи, что я сейчас, — ответила я, не оборачиваясь, и услышала, как зашуршало платье удаляющейся девушки.

Я подошла к гардеробной и распахнула дверцы. Передо мной висели ряды нарядов — от кутюр, от лучших модельеров, каждый был частью моего арсенала. Мать всегда говорила: «Одежда — это оружие. Выбирай с умом». И сегодня мне нужно было особенное оружие — такое, что сразит наповал.

Я выбрала платье глубокого королевского синего — длинное, до щиколоток, с открытой спиной. Спереди — строгий высокий ворот, а сзади — вызов. Надела жемчужные серьги в три нити — фамильную драгоценность, доставшуюся от бабушки, и собрала волосы в низкий узел, открывая шею. Никакого яркого макияжа — только нюдовая помада и лёгкий акцент на глаза. Посмотрела в зеркало и осталась довольна. Оттуда смотрела молодая женщина, которая знает себе цену, и ни один мускул на её лице не выдавал того, что творилось внутри.

— Ну что, Золотарёва, — сказала я своему отражению, и в моём голосе прозвучала сталь. — Покажи этому москвичу, что такое настоящая казанская княжна.

Я спустилась в гостиную ровно за пятнадцать минут до назначенного времени. Отец, Марат Рустамович, уже сидел в своём любимом кресле у камина — высокий, седовласый, с острыми скулами и проницательными тёмными глазами. При виде меня он чуть приподнял бровь.

— Ты выглядишь как императрица, — заметил он. — Думаешь он нам подойдет?

— Узнаем, — я села напротив, тщательно расправив юбку. — Если нет — он узнает об этом первым.

Отец хмыкнул. Он знал мой характер. Знал, что я не из тех, кто будет терпеть пренебрежение или глупость. Когда кланы начали переговоры о возможном союзе, я поставила условие: я сама решу, стоит ли этот брак того. Отец согласился. Он доверял моему суждению, как и доверял моему уму. У него не было сына, после того как мама родила меня, она не смогла больше иметь детей. Поэтому с детства меня воспитывали не как кисейную барышню, а как наследницу клана. И я не подвела, развив и укрепив позиции клана.

Мать, Гульнара Рашидовна, вошла следом — всё ещё красивая, с благородной сединой в волосах, в строгом костюме от Armani. Она обняла меня за плечи, от неё пахло ландышами, как всегда.

— Ты волнуешься? — тихо спросила она.

— Нет, — я чуть улыбнулась. — Я готова.

— Ты всегда была готова, — она поцеловала меня в висок и села рядом с отцом.

— Уверен, он не разочарует, — отец хмыкнул. — Шереметевы — серьёзные люди. Но ты, по обыкновению, будешь судить по делам, а не по словам. Это правильно.

— Я рада, что ты понимаешь, — я взяла чашку со свежим кофе и сделала глоток. — Папа, ты ведь не ждёшь, что я влюблюсь в него с первого взгляда?

— Жду, что ты примешь взвешенное решение. Ты всегда так делаешь. Любовь — дело наживное.

— Мама говорит иначе, — я бросила взгляд на мать.

— Мама говорит, что любовь приходит, когда её не ждёшь, — Гульнара Рашидовна улыбнулась. — Но и расчёт — не помеха. Мы с твоим отцом начинали как деловые партнёры. А теперь — посмотри на нас.

Я посмотрела. Отец сжал её руку. Между ними действительно было тепло, и я всегда подозревала, что их случай — исключение. Мне не нужна любовь. Мне нужен союз, который усилит наш клан и даст мне равного партнёра. Но где-то глубоко, в той части души, которую я не показывала никому, я завидовала им. Совсем чуть-чуть.

В этот момент снаружи послышался шум подъезжающих машин. Я перевела дыхание. Сердце билось ровно. Никакого трепета. Только холодное, ясное ожидание.

Дворецкий объявил:

— Андрей Константинович Шереметев прибыл.

Он вошёл. Высокий, в безупречном тёмно-сером костюме. Серо-голубые глаза скользнули по комнате, оценивая обстановку, задержались на отце, на матери — и на мне. На мне его взгляд задержался чуть дольше, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это еще что за новости?

— Добрый день, Марат Рустамович, Гульнара Рашидовна, — его голос был низким, хорошо поставленным. — Благодарю за приглашение.

— Добрый день, Андрей Константинович, — отец поднялся и пожал ему руку. — Наша дочь, Алина, как я понимаю, вы знакомы.

Я встала и протянула руку — ладонью вниз, как учила мать. Он взял её, легко коснулся губами и отпустил. Никакого замирания сердца. Никаких бабочек в животе. Но что-то было. Какое-то странное ощущение, будто в комнате стало чуть прохладнее, будто сам воздух сгустился вокруг нас двоих.

— Рада видеть Вас снова, Андрей Константинович, — сказала я ровно. — Наслышана о Ваших успехах.

— Взаимно, Алина Маратовна, — его губы чуть дрогнули. — Казань, говорят, теперь столица криптовалют. Ваша заслуга?

— Скорее, заслуга моей команды. Я только задаю направление.

— Скромно.

— Реалистично.

Он чуть наклонил голову, признавая выпад. Он умел играть, но первый раунд остался за мной.

Нас пригласили в столовую. Стол ломился от фарфора, серебра и хрусталя, но я едва замечала еду. Я смотрела на него — на то, как он держит приборы, как слушает, как говорит, и с каждым словом он оказывался умнее, чем я ожидала. Он не пытался пустить пыль в глаза, не хвастался сделками. Он задавал вопросы и слушал ответы. Это было непривычно. Обычно мужчины, с которыми меня знакомили, либо пытались меня подавить, либо откровенно скучали. Этот — нет. Он был внимателен. И каждый раз, когда он поворачивал голову в мою сторону, я ловила себя на том, что смотрю на его губы. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я сжала вилку и приказала себе прекратить.

— Блокчейн — это не только криптовалюта. — Сказал он, отпивая вино, и его голос звучал так уверенно, что я невольно заслушалась. — Если встроить его в логистику, можно отслеживать каждый контейнер без взяток, без серых схем.

— Вы говорите как идеалист, — заметила я. — А я думала, Шереметевы — прагматики.

— Прагматизм и идеализм не исключают друг друга. Просто идеализм стоит дороже.

Я усмехнулась. Он отвечал быстро, остроумно, и это заводило.

— Молодые люди, — вмешался отец. — Может, оставите бизнес на потом? Прогуляйтесь по саду. Погода чудесная.

Я метнула на отца быстрый взгляд, он улыбался в усы. Мы давно закончили обед, и теперь просто разговаривали, все еще сидя за столом.

— С удовольствием, — сказал Андрей, поднимаясь, и я встала следом, накинула шаль, вышла с ним на террасу.

Сад Золотарёвых был гордостью матери. Английские розы, татарские ирисы, фонтаны, увитые плющом беседки. В воздухе пахло жасмином и скошенной травой. Мы шли по гравийной дорожке, и я чувствовала его плечо в опасной близости от моего. От него пахло чем-то древесным, с ноткой табака — не куревом, а хорошим парфюмом, в который добавлена капля дыма. Запах обволакивал, и я поймала себя на том, что вдыхаю глубже, чем нужно.

Глава 7. Сад

Андрей

Мы вышли на террасу после плотного ужина, и я сразу пожалел, что не захватил сигареты. Бросил три года назад, но иногда, в минуты особого напряжения, пальцы сами тянулись к пустоте в кармане. Сейчас был именно такой момент. Рядом шла женщина, которая выбила меня из колеи, и это бесило. Я — Андрей Шереметев, мать его, и моя колея проложена по бетону и стали. Но эта Алина Золотарёва умудрилась за час общения проделать в титановой броне трещину, и я понятия не имел, как это исправить.

Сад у них был — закачаешься. Много цветов, фонтаны с каменными чашами. Всё ухоженное, вылизанное, но не вычурное. Со вкусом. Как и сама Алина. Я шёл чуть позади, позволяя ей вести, и смотрел на её спину. Вернее, на вырез на спине. До поясницы, мать его, до самой поясницы. Кожа гладкая, без единого изъяна, лопатки двигаются плавно, как у пловчихи. Под платьем явно ничего не было — ни бретелек, ни застёжек. Я сглотнул. У неё была осиная талия и бёдра, которые покачивались при ходьбе ровно настолько, чтобы свести мужчину с ума, но недостаточно, чтобы это выглядело вульгарно. Она двигалась как львица. И от этого у меня пересыхало во рту.

Чёрт. Я отвёл взгляд, уставился на розы. Розы как розы. Красные. Пахнут. Ничего особенного.

— У вас красивый сад, — сказал я, чтобы прервать молчание. — Английские розы?

— Мать увлекается, — она полуобернулась через плечо, и я снова увидел этот профиль — острый, точеный, с высокими скулами и тёмными глазами, в которых плясали чёртики. — Она говорит, что сад должен цвести, даже когда вокруг рушится мир. Это её стратегия.