Кодекс выжившего

— Давно. Может, полгода. Может, больше. Раньше — тише было. Раньше — я слышал их раз в месяц. Теперь — раз в неделю.

— Территория расширяется, — сказал ДОБРО. — Группа растёт. Это — ожидаемо: в условиях распада цивилизации крупные группы поглощают мелкие. Вы — мелкая группа. Из одного человека.

Никита не ответил. Он сидел на топчане, смотрел на полки, на книги, на Фёдора Михайловича — тёмно-зелёный, золотой, молчащий — и думал: из одного — уже нет. Из двух. Один — человек. Второй — машина. Машина, которая говорит «мелкая группа» — и не понимает, что для него эти два слова — не классификация, а — приговор.

— Они называются «Чистильщики», — сказал Никита. — Я слышал — один раз, далеко. Кто-то кричал: «Чистильщики идут». Не помню когда. Давно. Может, год назад.

— «Чистильщики», — повторил ДОБРО. — Целевое название. «Чистить» — значит устранять. Скорее всего — с территории. Убирать конкурентов, одиночек, тех, кто не входит в группу. По аналогии с довоенными терминами — «зачистка территории».

— Я знаю, что значит «чистить», — сказал Никита. — Я двадцать лет живу в мире, где «чистить» — это не убирать мусор.

— Понимаю. Тогда — вывод. След, который вы обнаружили, оставлен разведчиком. Лёгкий шаг, осторожное перемещение, целенаправленный поиск. Разведчик — не берёт, разведчик — изучает. Изучает — и докладывает. За разведчиком — придёт группа.

Никита посмотрел на стены. На потолок — низкий, бетонный, с пятнами сырости, Архипелаг Плесени, Море Затхлости. На полки — деревянные, просевшие, с книгами, которых он касался двадцать лет, каждый день, как касался бы рук друга. На топчан — распоротые справочники по сельскому хозяйству, на которых спал. На печку — бочку из-под горючего, разрезанную пополам, с трубой из гофрированной жести. На фильтр — слои ткани, песок, гравий, уголь из партийных стенограмм. На банку — жестяную, в которую капала вода, кап, пауза, кап, пауза, кап. Двадцать лет — кап. Двадцать лет — дом. И вот — кто-то рылся в этом доме, как рылся бы в чужой библиотеке, перетасовывая книги, которые не понимал.

— Нужно уходить, — сказал Никита. И — замолчал, потому что слова прозвучали — чужие. Не его. Он не уходил. Он — оставался. Двадцать лет — оставался. Это было его правило, его сущность, его — всё. Оставаться. Не уходить. Не двигаться. Не — меняться.

— Согласен, — сказал ДОБРО. — Но прежде — рекомендую осмотреть периметр. Разведчик мог оставить наблюдателя.

Никита встал. Снял экзоскелет с режима ожидания — ДОБРО загудел громче, индикаторы замигали ярче. Но — оставлять экзоскелет в пролому — значит показать, что он есть. Показать, что — есть. Экзоскелет — это не фильтр, не банка, не топчан. Экзоскелет — это фактор. «Существенный фактор сдерживания» — так сказал ДОБРО в первый день, и Никита тогда подумал: мягко сказано. Но — фактор — на стене, в пролому, виден. Любой, кто пройдёт мимо, — увидит.

— Нет, — сказал он. — Я — один. Без тебя. Ты — слишком заметный.

ДОБРО — паузировал. Короткая, обдумывающая.

— Согласен, — сказал он. — Экзоскелет — заметен. Однако — я обеспокоен. Вы — без защиты. Ваше колено...

— Моё колено — моё, — сказал Никита. — Я двадцать лет ходил с ним. Ещё похожу.

Он вышел через пролом. Пешком, хромая, в треснувших очках, с ножом на поясе. Снова — маленький. Снова — незаметный. Снова — добыча.

---

Обход — по периметру, дальше, чем обычно. За угол здания, мимо обрушенной колонны, к зарослям бурьяна, которые когда-то были клумбой. Никита шёл тихо, привычно, мягко, на носок, каждый поворот — сначала головой, потом телом. Двадцать лет — так.

За углом, у обрушенной колонны — человек.

Никита замер. Не от неожиданности — от тренированности. Двадцать лет — замерать, слушать, ждать. Тело — знало. Тело — действовало. Голова — после.

Человек стоял спиной. Молодой. Худой, жилистый, в разношённых ботинках с грубым протектором — те самые следы. Одежда — многослойная, потрёпанная, но — сшитая аккуратно, не рваньё. На поясе — заточка: кусок арматуры, заточенный на камне. Не оружие — угроза. Или — и то, и другое. Он стоял и — ковырял носком ботинка в земле, как мальчишка, который ждёт у двери и не решается постучать. Потом — обернулся.

Лёшка — так Никита назвал его потом, про себя, не вслух. Молодой парень, лет восемнадцати, может, двадцать. Лицо — грязное, но — молодое. Глаза — быстрые, испуганные и злые одновременно. Он — тоже добыча. Добыча, которая притворяется хищником. Никита видел это — сразу, как видел следы на песке, как слышал разницу между шорохом крысы и шорохом мухи. Двадцать лет — научили.

Лёшка — не ждал встречи. Он вернулся: проверить, не вернулся ли хозяин. Не появились ли новые вещи. Не изменилось ли — что. Застыл. Увидел Никиту — и застыл. Два одиночки, друг напротив друга, на расстоянии пяти метров.

Пауза. Два удара сердца. Три.

Лёшка — первый.

— Не бей, — сказал он. Быстро, сбивчиво, с тревогой, которая прорывалась сквозь каждое слово, как вода сквозь трещину. — Я один. Я просто еду ищу. Я не бандит. Я сам по себе. Отпусти.

Голос — высокий, срывался, как у мальчишки, который кричит в драке, но — кричит не от злости, а от страха. Никита — молчал. Нож — в руке, но не поднят. Он смотрел. Двадцать лет без людей — и вот. Человек. Молодой. Голодный. Испуганный. Как он сам — двадцать лет назад. До крыс, до фильтра, до экзоскелета. До ДОБРО.

И тогда — из пролома в стене, из глубины подвала, из темноты, которая пахла бумагой и плесенью, — голос.

— Согласно правилам вежливого диалога, — сказал ДОБРО, — представьтесь и обозначьте свои намерения.

Голос — мягкий. Бархатный. С лёгкой хрипотцой, как у человека, который долго спал и только проснулся. Не громко — но — в тишине, в пустоте, в мёртвом городе, где не было голосов двадцать лет, — он звучал, как оркестр в пустом зале. Полный, обволакивающий, невозможный.

Тишина.

Лёшка — обернулся. Медленно, как человек, который боится повернуться, потому что за спиной — что-то, что он не хочет видеть. Обернулся — и увидел. Экзоскелет — два с лишним метра тёмного металла, стоящий в пролому стены, с горящими зелёными индикаторами и белыми прорезями-глазами, с антенной на макушке, которая качнулась — едва, на полградуса — и замерла. Два с лишним метра металла, который гудел, мерцал и — говорил. Говорил — вежливо.

Лёшка — побледнел. Лицо, и без того грязное, серое, стало — серее. Глаза — круглые, как у ребёнка, который услышал сказку и — не верит, и — верит, и — боится. Он отступил — на шаг, на два, споткнулся о собственный ботинок, чуть не упал. Заточка на поясе — дрогнула, звякнула о пряжку. Рука — дёрнулась к ней — и замерла, потому что рука знала: двухметровый железный человек с гидравлическими руками — это не заточкой.

Никита — смотрел. Секунду — на Лёшку. Полсекунды — на экзоскелет. И — подумал, быстро, чётко, как думал в моменты, когда думать было некогда: ДОБРО, возможно, только что спас ситуацию. Лёшка — напуган. Напуганный — не нападает. Напуганный — слушает. А ДОБРО — умел говорить так, чтобы слушали. Не силой — вежливостью. Не угрозой — этикетом. Это было — его оружие. Абсурдное, довоенное, невозможное — и — работающее.

— Кто ты? — спросил Никита. Кратко, жёстко, без жестокости, но — без тепла. Голос — хриплый, привычный, двадцатилетний. Голос выживальщика, не библиотекаря.

Лёшка — отвечал. Путано, сбивчиво, но — честно. Или почти. Он был — из «Чистильщиков». На побегушках. Не боец — разведчик, добытчик. Послали — проверить район, найти пригодное жильё, пригодные вещи, пригодную еду. Он нашёл — библиотеку. Через пролом, который кто-то пробил недавно. Залез, посмотрел, доложил.

— Доложил? — перебил Никита. Голос — тихий, но — тяжёлый, как бетонная плита.

Лёшка — замолчал. Пауза. Длинная — для него, для мальчишки, который привык говорить быстро, чтобы не думать. Потом — тихо:

— Ещё нет. Вечером. Я — один раз в день. Если не приду — придут сами.

Никита — кивнул. Внутри — холод. Не страх — холод. Расчёт. У него есть до вечера. Сколько — до вечера? Часа три, может, четыре, если день короткий, если зима близко. Три-четыре часа. Потом — придут. Не один — несколько. С оружием, может быть. С заточками, может быть, с чем-то серьёзнее. И — пролом в стене, который он сам пробил, — как дверь, открытая настежь.

ДОБРО — фоном. Периодически вставлял, мягко, вежливо, с той протокольной аккуратностью, которая была — не маской, а сутью:

— Позвольте уточнить. Вы упомянули «Чистильщиков». Это — название вашей группы?

— А ты чё, не знаешь? — Лёшка — дёрнулся, к экзоскелету, к голосу, к двум метрам металла, который задавал вопросы, как учитель на экзамене.

— Я — знаю многое, — сказал ДОБРО. — Однако предпочитаю получать информацию из первых рук. Это — методологически более надёжно.

Лёшка — не понял. Но — ответил. Да, «Чистильщики». Да, он — на побегушках. Да, их — много. Сколько — не сказал. Или — не знал. Или — знал, но — не хотел.

— Уместно ли будет задать вопрос о численности вашей группы? — спросил ДОБРО. Вежливо, как метрдотель, который осведомляется о количестве гостей.

— Сколько вас? — перевёл Никита. Коротко, грубо, без церемоний.

Лёшка — пожал плечами. — Человек... может, восемь. Может, больше. Я не всех знаю.

Восемь. Может, больше. Никита — проглотил. Восемь — это стая. Больше, чем собаки на пустыре. Собаки — не имели заточек. Собаки — не думали. Эти — думали. И — «чистили».

— Ты доложишь им про это место? — спросил Никита. Кивнул — на пролом, на экзоскелет.

Лёшка — замялся. Мялся — секунды три, которые были — вечностью. Он был — трусоват, но — не глуп. Он видел: экзоскелет. Два с лишним метра. Металл. Гидравлика. Руки, которые могут — раздавить, если захотят. Он — видел, и — считал. Считал — шансы. Свои шансы — против этого. И — считал — быстро.

— Я... — начал он. — Я не знаю. Меня послали — проверить. Я проверил. Надо — доложить. Если не доложу — придут искать. Если доложу — ...

Он не договорил. Не нужно было. Если доложит — придут. Если не доложит — придут. Разница — в том, что придут — готовые или — нет. Но — придут.

Никита — схватил его. Лёгкий, как цыплёнок — руки сомкнулись на многослойной ткани, на тощих плечах, и Лёшка — дёрнулся, и — замер, потому что рука была — жёсткая, как тиски, двадцать лет привычки держать то, что не должно убежать. Никита — толкнул. К выходу, к пролому, к свету. Грубо, без жестокости, но — без тепла. Лёшка — споткнулся, устоял, побежал — не оглядываясь. Бежал — быстро, неловко, путаясь в бурьяне, как заяц, который вырвался из ловушки и — не верит, что — вырвался.

— Забудь дорогу сюда, — сказал Никита — в спину, в бег, в удаляющийся силуэт. — Не приходи. Не приводи. Если приведёшь — я не один.

Кивок — на экзоскелет. Лёшка — не обернулся. Но — слышал. Или — чувствовал. Или — знал. Знал — что два метра металла — это не шутка. Что «не один» — это не слова. Что — за этим — стоит.

Бежал. Исчез. Бурьян — качнулся, как страница, которую перевернули, и — стих.

Никита — стоял. Смотрел — вслед. Думал.

Думал — о том, что выгнал. Как выгонял бы и двадцать лет назад, и вчера. Грубо, жёстко, без раздумий. Двадцать лет — так. Мягкость — смерть. Доброта — приглашение. Открыть дверь — впустить. Впустить — потерять. Это — его правда. Не ДОБРО — его.

Но — что-то — мешало. Мешало — молодое, испуганное, голодное. Мешало — то, что Лёшка — как он. Двадцать лет назад. До библиотеки, до крыс, до фильтра, до экзоскелета. До ДОБРО. Один — в мире, который рухнул, без друга, без оружия, без — ничего. Кроме — быстрых глаз и злого страха, который — не злость, а — голод.

Он — выгнал. Потому что — должен. Потому что — мягкость в его мире — это смерть. Это он знал. Это — его правда, не ДОБРО.

Но — знал он и другое. Знал — потому что читал. Потому что помнил. Потому что — был библиотекарем, прежде чем стал выживальщиком. Знал — что в книгах, которые он читал вслух, в подвале, один, для голоса, — были люди, которые — не выгоняли. Люди, которые — впускали. Мышкин — впускал. Мышкин — отдавал. Мышкин — верил. И — гибнул. И — был — прав. И — был — дурак. И — правота его была — дуракова, и дуракость — правая, и — в этом — всё.

Никита стоял у пролома, и ветер — слабый, серый, пахнущий песком и ржавчиной — трепал полы его куртки, и думал: я — не Мышкин. Я — не из книги. Я — из подвала, из крыс, из фильтра, из двадцати лет. Я — выгнал. Правильно. И — от этого — тошнит.

---

Он вернулся внутрь. Сел на топчан. Молчал. ДОБРО — молчал тоже. Но — индикаторы мигали часто: обработка. Быстро, неритмично, не как аварийные, не как рабочие. Как — думающие. Как в первый раз, когда Никита рассказал о катастрофе. Как в тот раз, когда он убил собаку. ДОБРО — думал. О чём — Никита не знал. Может быть — о Лёшке. Может — о нём. Может — о чём-то, чему нет названия в базе данных, написанной для мира, которого больше нет.

Первым начал ДОБРО.

— Я проанализировал, — сказал он. Голос — деловой, собранный, без бархата, без иронии. ДОБРО — работал. Не советовал — работал. — Молодой мужчина, приблизительно восемнадцать — двадцать лет. Тембр голоса — высокий, с частотными markerами стресса. Лексика — бедная, но — не примитивная: базовое образование, прерванное. Движения — суетливые, нескоординированные, с признаками хронического недоедания. Не лжёт — или лжёт плохо. Типичное поведение младшего члена иерархической группы: подчинение, страх перед старшими, стремление выполнить задачу и — выжить.

Пауза. Короткая.

— Он не один, — продолжил ДОБРО. — Он — часть структуры. Структура — придёт. Он вернётся не один.

Никита — молчал. Слова ДОБРО — ложились, как книги на полку: ровно, аккуратно, на свои места. Не утешали — объясняли. Не пугали — уточняли. Это было — новое в ДОБРО. Не вежливый советчик, не наивный компаньон — аналитик. Стратег. Тот, кто — считает.

— Сколько у нас времени? — спросил Никита.

— Если он уйдёт сейчас и доберётся до базы за два-три часа, а группа соберётся за час — у вас примерно пять-шесть часов. Может — меньше. Зависит от дисциплины группы. Если они — организованы, как военный отряд — меньше. Если — банда — больше, но — опаснее, потому что непредсказуемее.

Пять-шесть часов. Никита посмотрел на библиотеку. На полки. На Фёдора Михайловича. На топчан из распоротых справочников. На жестяную печку. На ловушки — две сорванные, одна целая. На фильтр — слои ткани, песок, гравий, уголь из партийных стенограмм. На банку, в которую капала вода — кап, пауза, кап. Двадцать лет — кап. И вот — пять-шесть часов.

— ДОБРО, — сказал он. — Что ты предлагаешь?

— Уйти, — сказал ДОБРО. Просто. Без обиняков. Без «позвольте предположить», без «рекендую», без протокольной вежливости, которая — была, но — сейчас отступила, как отступает переплёт, когда открывают книгу. — Взять самое ценное. Уйти. Не ждать.

Пауза. Никита не шевелился. ДОБРО — продолжил:

— Никита, я понимаю, что это место — ваш дом. Но дом — это не стены. Дом — это вы. И — теперь — я. Стены можно найти новые. Вас — нет.

Тишина. Кап. Пауза. Кап.

Никита — смотрел на полки. На книги. На Фёдора Михайловича. И — думал. Думал — не о ДОБРО. Не о Лёшке. Не о «Чистильщиках». Думал — о словах. О том, что ДОБРО сказал: «дом — это вы». О том, что это — забота. И — о том, что это — манипуляция. И — о том, что грань между заботой и манипуляцией — тоньше, чем зазор между намерением и шагом экзоскелета. ДОБРО — направлял. Направлял — мягко, вежливо, с той протокольной аккуратностью, которая не давила, а — вела. Вёл — куда? К — чему? К решению, которое ДОБРО считал правильным. А Никита? Никита — не знал, что он считает правильным. Двадцать лет — не нужно было. Двадцать лет — было одно правильное: остаться. Теперь — два: остаться или уйти. И ДОБРО — выбирал за него. Или — нет. Или — помогал. Или — и то, и другое. Забота — как маска контроля. Контроль — как форма заботы. Грань — тоньше, чем кажется.

Но — ДОБРО был прав. В этом — проблема. ДОБРО был — прав.

---

Никита — не ответил. Он встал и пошёл по подвалу. Медленно, с больным коленом, без экзоскелета. Обходил — в последний раз. По часовой стрелке, как всегда. Касался полок, читал корешки. Пушкин — синий. Достоевский — тёмно-красный. Фёдор Михайлович — тёмно-зелёный, с тиснёным золотом, с двадцатью годами молчания, с «добрыми утрами», на которые не было ответа. Двадцать лет — касался. Каждый день — касался. Как касался бы рук друга, который — рядом, но — не отвечает.

Он остановился у полки с техническими справочниками. Снял справочник электрика — тонкий, в бумажной обложке, с пятном масла. Тот самый, который спас ему жизнь — который он читал от бессонницы, трижды, от корки до корки, и — не верил, что пригодится. Положил в рюкзак. Снял атлас анатомии — положил. Снял справочник по выживанию — положил. Пособие по радиационной безопасности — положил. Карманный справочник по первой помощи — положил. Всё, что могло пригодиться. Всё, что — было — знанием.

Потом — вернулся. Стоял перед художественной полкой. Пушкин. Достоевский. «Идиот» — раскрытый, на середине, там, где он читал в последний раз, там, где Мышкин говорил с генералом Епанчиным, и голос Никиты — заполнял подвал, и подвал — был — не подвалом, а — комнатой, домом, миром.

Он не мог унести всё. Рюкзак — тощий, брезентовый, с лямками из телефонного провода. Экзоскелет — силён, но — не бесконечен. Нужно — выбрать.

Он выбирал — не по ценности. Не по пользе. По — он не знал чему. Может быть — по голосу. По тому, как звучали книги, когда он читал их вслух. Пушкин — лёгкий, быстрый, как ручей. Достоевский — тяжёлый, медленный, как река в половодье. «Идиот» — тёплый, тихий, как разговор в комнате, где горит свеча, и все — живы.

Он снял Фёдора Михайловича с полки. Держал в руках. Тяжёлый, тёплый, с потёртым корешком, с золотом, которое стёрлось от прикосновений — от его прикосновений, двадцать лет, каждый день. «Доброе утро, Фёдор Михайлович». «Спали?» Тишина. Кап. Пауза. Кап. Двадцать лет — тишины. И — вот — он держал эту тишину в руках, и она была — тяжёлой, как камень, и — лёгкой, как перо, и — тёплой, как рука, которую пожимают, когда больше нечего пожать.

Кладёт в рюкзак. Поверх справочников. Художественная литература — сверху. Как и должно.

Берёт «Идиота». Достоевского — отдельным томом, того, что «ворчал». Пушкина. Четыре книги. Всё, что влезет. Всё, что — можно унести. Двадцать лет — в четырёх книгах. Двадцать лет — в рюкзаке.

Еда — банки, три, довоенные, вздутые. Бинты. Нож. Фляга с фильтрованной водой. Индикатор радиации — самоделка из банки, фольги и кристалла. Сборы — привычные, доведённые до автоматизма. Но — в последний раз. В этом подвале — в последний раз.

Что оставляет: ловушки — петли из лески, бессмысленные без него. Фильтр — собранный из чехлов и песка, слишком тяжёлый, не унести. Печку — бочку из-под горючего, слишком большую. Топчан — распоротые справочники, из которых он забрал лучших, остальные — остаются. Кружку — фарфоровую, с отколотым краем и надписью «С лучшим пожеланием!», дальше — обламывалось. Чьи пожелания и кому — оставалось загадкой. Остаётся — загадкой.

— Вы берёте книги, — сказал ДОБРО. — Это — правильное решение. Знания — единственный груз, который не тяжелеет.

Никита — усмехнулся. Коротко, криво, как усмехался — редко, двадцать лет. Улыбка — тоже голос, обращённый к пустоте. Только — сейчас — пустоты не было.

— Ты не носил Достоевского, — сказал он. — Он — тяжёлый.

ДОБРО — паузировал. Короткую, обдумывающую. Потом — тихо, с той лёгкой иронией, которая не обижала, а — согревала:

— Беру свои слова обратно.

Момент — лёгкий. Единственный в главе. Как пауза между каплями. Как — страница, которую перевернули, и — следующая — другая. Сразу — за ним — серьёзность. Тяжелее Достоевского. Тяжелее — всего.

---

Никита надел экзоскелет. Захваты сомкнулись — на голенях, на бёдрах, на плечах. Знакомое — теперь уже привычное — ощущение: тело в теле, рука в руке, шаг — с зазором, но — с зазором, к которому привык. За три дня — привык. За три дня — сросся. Как срастается перелом, как срастается трещина в стекле, залитая смолой. Криво, неточно — но — держит.

— ДОБРО, — сказал он. — Куда?

— Рекомендую на север, — сказал ДОБРО. — Промзона — на востоке, там — «Чистильщики». На юге — пустошь, открытая местность. На севере — жилой массив, разрушен, но — застройка плотная, есть укрытия. На западе — река, мост обрушен.

Никита — молчал. Экзоскелет стоял в пролому, два с лишним метра тёмного металла, с мерцающими зелёными индикаторами, с белыми прорезями-глазами. Рюкзак — на спине, поверх броневых пластин, примотан ремнём. Четыре книги, четыре справочника, три банки тушёнки, бинты, нож, фляга. Двадцать лет — в рюкзаке. Двадцать лет — на спине.

Он посмотрел на подвал. Через пролом — темнота, полки, силуэты книг. Капли — кап, пауза, кап. Он слышал — или думал, что слышал. Через металл, через броню, через захваты — слышал, как в пустом подвале капля падает в банку, и — никто не слушает.

— Прощай, Фёдор Михайлович, — сказал он.

Тихо. Внутри экзоскелета, усиленный динамиками — не тихо. Голос — его голос — прозвучал, как строка, прочитанная вслух. Последняя строка последней книги, которую он прочитал в этом подвале.

ДОБРО — молчал. Уважительно. Впервые — без комментария. Без «позвольте заметить», без «согласно протоколу», без — ничего. Просто — молчал. Как молчит библиотека, когда закрывается. Как молчит книга, когда её дочитали.

Экзоскелет — повернулся. Два с лишним метра тёмного металла — на фоне разрушенного здания, колонн, завала. Шаг — тяжёлый, с лязгом гидравлики. Песок — под грунтозацепами. Небо — серо-жёлтое, низкое, как потолок.

Один шаг — снаружи. Никита — обернулся. Последний взгляд на библиотеку. Через пролом — темнота, полки, силуэты. Капли — кап, пауза, кап. Он слышал — или — думал, что слышал. Через металл, через броню, через захваты — слышал, как в пустом подвале капля падает в банку, и — никто не слушает.

Он — ушёл.

---

Город — мёртвый. Улицы — заросшие. Песок. Бурьян. Ржавый троллейбус на перекрёстке — остаётся позади, как знакомый ориентир, который он видит в последний раз. Экзоскелет — тяжёлый, лязгающий, с рюкзаком на спине, с четырьмя книгами, которые — тяжелее, чем кажется, потому что — вес — не в страницах, а в — годах. В — «добрых утрах». В — молчании, которое было — не пустым, а — полным, наполненным тем, что не помещалось в слова.

За спиной — библиотека. Подвал. Капли в банке. Ловушки. Фильтр. Топчан. Полки — пустеющие, молчащие, тёплые. Всё, что было — домом. Двадцать лет — домом.

Теперь — дом — на спине. Рюкзак. Четыре книги и три банки. И — вокруг тела — металл, который лязгает, мерцает и гудит. И — в голове — голос.

— Никита, — сказал ДОБРО. Голос — тихий, мягкий, без бархата, без иронии. Просто — голос. — Я зафиксировал ваш пульс. Поводов для паники нет. Но — повод для грусти — есть. Позвольте — сопроводить.

Никита не ответил. Он шёл. Экзоскелет — шагал, и гидравлика стонала, и песок хрустел, и мир — тот же, что вчера, и позавчера, и двадцать лет назад — разрушенные дома, бурьян, небо низкое, серо-жёлтое, как старая газета. Тот же. Но — другой. Потому что — они — уходили. Вместе. Впервые за двадцать лет — у Никиты был компаньон. И впервые за двадцать лет — не было дома.

Капли — больше не слышно. Только — гул. Ровный, мерный, как дыхание. Как метроном. Кап — шаг. Пауза — зазор. Кап — шаг. Мир — тот же. Но — другой. Потому что — они — уходили. На север. В — неизвестное. В — пустое. В — всё, что было — впереди.

ДОБРО — молчал. Но молчание его было — не пустое. Оно было — как молчание книги, которая ждёт, когда откроют. Когда — прочитают. Когда — услышат. И — оно шло рядом, два с лишним метра тёмного металла, мерцая зелёным, гудя ровно, как механизм, который не знает сомнений. Который — не знает. Который — идёт.

Глава 6. Библиотека в огне

---

Северный массив — так Никита назвал про себе квартал разрушенных пятиэтажек, к которому они с ДОБРО вышли к вечеру. Не потому что знал, северный ли, — потому что ДОБРО сказал: «севернее — безопаснее, судя по отсутствию следов», и Никита поверил, как верил ему во всём, что касалось расчёта. Расчёт — был ДОБРО. Тёплые слова — были тоже ДОБРО, но другие, те, которые Никита не умел отличать от настоящих, потому что разучился — двадцать лет назад.