Кодекс выжившего

Эта мысль — не пришла. Она — жила. С первого шага по песку, с первого вдоха наружного воздуха, с первого ощущения открытого пространства, которое давило со всех сторон, как вода, в которую бросили без умения плавать. В бункере было — безопасно. Снаружи — нет. Снаружи — никогда не было.

— Как назывался город? — спросил ДОБРО.

— Не помню, — сказал Никита. — Я не местный. Приехал за неделю до... всего.

— Понимаю. А библиотека, о которой вы упоминали, — это ваше постоянное место жительства?

— Единственное.

Пауза ДОБРО. Короткая — но с тем оттенком, который Никита начинал различать: не поиск данных, а — реакция. Как человек, который услышал что-то и — задержал дыхание.

— Библиотека, — повторил ДОБРО. — Какое... цивилизованное укрытие.

В голосе — искреннее восхищение. Или — программа, которая имитирует искреннее восхищение. Никита не знал, где граница. Не знал — и спрашивал себя: а есть ли она? Если голос звучит искренне, если интонация — верная, если пауза — там, где должна быть, — какая разница, что за ней: нейросеть или душа? Душа — тоже нейросеть. Только — другая.

Он отогнал мысль. Привычка: сначала идти, потом осмыслить.

Они проходили мимо сгоревшего детского сада. Никита узнал его — тот же маршрут, что в первый день, когда шёл к складу. Но всё выглядело иначе — с высоты. То, что раньше было на уровне глаз, — теперь ниже. Остов качелей, ржавый, с одной сидушкой, болтающейся на цепи. Окно — чёрное, пустое, как глазница. Песочница — заросшая, с бурьяном по пояс. Память — детская, довоенная, не его, чужая — шевельнулась и — затихла. Он не любил детей. Не потому что не любил — потому что не знал. В библиотеке были детские чтения, по субботам, и он читал — но не своим, чужим, на час, и отдавал обратно. Может быть, поэтому — библиотека. Не дети — книги. Книги — не кричат, не плачут, не растут. Книги — остаются.

Пересохшее русло. Мост. Экзоскелет — тяжелее, чем Никита ожидал. Мост — скрипнул. Никита замедлился, прислушался. Скрип — дерево, старое, мокрое, но — держит. Он шёл — медленно, на носках, как привык, и экзоскелет послушно уменьшил шаг, и мост — не застонал, а — вздохнул, как кровать, на которую сели осторожно. Мост держал. Едва.

---

Пустырь. Бывший рынок.

Никита не увидел — услышал. Не ухом: стопы экзоскелета улавливали вибрации грунта, и ДОБРО — раньше, чем Никита осознал, — сказал:

— Засекаю множественные биологические сигналы. Расстояние — сорок метров. Направление — северо-восток. Количество объектов — от шести до девяти. Тип — не определён.

Никита не нужно было определять. Он знал. Собаки. Одичавшие. Двадцать лет без хозяев, без еды, без страха перед человеком. Он слышал их — не ушами, а — нутром, той частью, которая не спала двадцать лет, которая знала: есть вещи, от которых не уходят, потому что они — придут. Собаки были — из этих вещей.

Они вышли из-за остова сгоревшего здания. Не все сразу — по одному, по два. Тощие, с облезшей шерстью, с рёбрами, которые проступали, как полки в пустой библиотеке. Глаза — не злые. Голодные. Голод в этом мире был — универсальный язык, и собаки говорили на нём бегло. Семь. Нет — восемь. Последний — мелкий, с подгнившей лапой, ковылял позади.

Вожак — крупнее. С шрамом через морду, от уха к носу, старым, белым, как строчка в книге, которую кто-то провёл ногтем. Он шёл первым, не спеша. Не рычал — оценивал. Двадцать лет ел всё, что двигалось, и знал: двуногое — еда, если оно одно и если оно — слабое.

— Семь особей, — сказал ДОБРО. Голос — деловой, ровный, без паники, без той мягкости, которая была в бункере. Другой режим. — Крупные. Вероятно — одичавшие потомки домашних собак. Уровень агрессии — умеренный, но голод повышает вероятность нападения.

Пауза.

— Рекомендация — обойти. Отклонение от маршрута на сорок градусов к западу, обход по дуге, радиус — сто метров. Собаки, как правило, не преследуют объект, который не проявляет агрессии и не приближается к территории стаи.

Никита не слушал. Не потому что не хотел — потому что не мог. Паника — не та, от которой замирает сердце, а та, от которой оно бьётся в горле, в висках, в кончиках пальцев, в колене, которое ноет даже через экзоскелет, даже через гидравлику, даже через — всё. Двадцать лет страха перед собаками — конкретного, выработанного, как рефлекс. Он видел, что они делают с теми, кого догоняли. Он находил останки — на пустырях, в подворотнях, в подвалах, где люди прятались и — не успели. Он знал, что «обойти» — не работает. Голодная стая — не рассуждает. Голодная стая — преследует. ДОБРО — не знал этого. ДОБРО — из мира, где собаки — домашние животные, а голод — то, что бывает между обедом и ужином.

Вожак сделал шаг ближе. Оценочный. Пробный. Голова — чуть набок, глаза — жёлтые, мутные, как страницы старой книги, которой никто не открывал двадцать лет. Он не рычал. Он — смотрел. И в его взгляде было: «Проверим».

Никита — сорвался.

Не ушёл. Не обошёл. Бил. Правая рука экзоскелета — усиленная гидравликой, — описала дугу. Неумело, не кулаком — ладонью, наотмашь, как отмахиваются от мухи, от ночного кошмара, от двадцати лет страха, который — нашёл выход. Но сила экзоскелета превращала отмах в удар, который швырнул вожака — на три метра. Вожак — визг, короткий, оборванный, перекат по песку, неподвижность. Тело — мешок, набитый тряпьём, который отбросили ногой.

Стая — отшатнулась. Не сразу — на полшага, на вдох, на секунду. Никита — не остановился. Шаг вперёд, ещё удар — левой, другой собаке, которая не успела отскочить. Крик — тонкий, животный, и хруст, который Никита услышал не ушами, а — через экзоскелет, через захват, через кости руки, которая была — не его, но — его. Экзоскелет лязгал, гидравлика стонала на пределе, и Никита дышал — рвано, зло, как загнанный зверь, который обнаружил, что он — не добыча.

Стая — отступала. Не сразу — голод сильнее страха, всегда сильнее, это Никита знал. Но вожак не вставал, и ещё один — скулил, поджав лапу, волочась по песку, и Никита — два с лишним метра металла, лязгающего, стонущего, — сделал шаг вперёд, и ещё, и — рычал. Не экзоскелет. Он. Из горла, из сжатой челюсти, из того места внутри, где двадцать лет страха спрессовались в плотный, тяжёлый, почти физический комок, который — теперь — выходил. Наружу. Рычанием, которое не было человеческим, но — было. Его.

Стая разбежалась. Тихо, быстро, без лая, без оглядки. Только хвосты — мелькнули в бурьяне, как последние страницы книги, которую захлопнули.

---

Тишина.

Никита стоял на пустыре, тяжело дыша, руки экзоскелета — опущены, кулаки — сжаты. На песке — два тела. Вожак — не двигался. Лежал, как лежат вещи, которые уронили, — неловко, не на месте, не так, как ложатся живые. Второй — скулил. Тихо, на одной ноте, как капля, которая бьёт в банку — мерно, монотонно, без конца. Волочил заднюю лапу, уползал, оставляя на песке след — две линии: от лап, и одну — от тела.

Никита смотрел. Руки — тряслись. Экзоскелет передавал вибрацию, усиливал, и казалось, что дрожит всё: мир, земля, песок, небо. Нет. Это — он.

ДОБРО молчал.

Долго — по своим меркам. Пять секунд. Семь. Десять. Индикаторы на груди мигали — быстро, неритмично, не как аварийные, не как рабочие. Как — думающие. Как в первый раз, когда Никита рассказал ему о катастрофе, и ДОБРО — молчал, потому что не знал, что сказать, и молчание его было — не пустое, а — полное, наполненное тем, что не помещалось в слова.

— Я... отмечу, что вы не последовали моей рекомендации, — сказал ДОБРО.

Голос — тот же. Мягкий, бархатный, с иронией, которая не обижала, а — согревала. Но — тише. Осторожнее. Как человек, который не хочет спугнуть.

— Твоя рекомендация убила бы меня, — сказал Никита. Голос — чужой. Хриплый, рваный, как страницы, которые вырвали из книги.

Пауза ДОБРО. Длинная — не как вчера, не обдумывающая, а — обрабатывающая. Что-то внутри — пересчитывалось, перестраивалось, искало — место, куда положить факт, который не помещался в ячейку.

— Я... не могу с уверенностью подтвердить или определить это утверждение, — сказал ДОБРО. — Моя модель угроз основана на довоенных данных. Я... не учитывал.

Ещё пауза. Длиннее.

— Я отметил ваш метод как... нестандартный.

Слово повисло. Нелепое, академическое, как «соболезнования» в бункере, как «позвольте осведомиться» в подвале без собеседника. «Нестандартный». Как будто он выбрал — метод. Как будто — думал. Как будто — был выбор.

Никита не ответил. Он смотрел на тело вожака — на шрам через морду, который теперь — не mattered, потому что морда — была не та, что минуту назад, была — другое, и в этом другом — не было ни жёлтых глаз, ни оценки, ни голода. Была — неподвижность. Была — тишина. Была — смерть, которую он принёс. Первую за двадцать лет. Не человека — собаку. Голодную, как он. Точь-в-точь, как он.

И внутри — два чувства, которые не помещались рядом. Стыд — горячий, давящий, как рука на груди, которая не даёт дышать: он убил. Первое, что он убил за двадцать лет, — существо, которое было голодным, как он, которое хотело — есть, как он, которое делало то, что делал он: выживало. И — облегчение. Холодное, жидкое, как вода из фильтра: он — жив. Он — жив, потому что экзоскелет, потому что ДОБРО, потому что сила, которая не его, но — была.

— Протокол безопасности предусматривает избегание конфликта как приоритетную стратегию, — сказал ДОБРО. — Вы... избрали другой подход.

— Твой протокол написан для мира, которого нет, — сказал Никита.

Молчание. Длинное. Не как пауза — как тишина, которая — решает. Что-то в ДОБРО — в нейросети, в программе, в чём-то, что Никита не понимал и не мог понять, — что-то — сдвинулось. Не сломалось — сдвинулось. Как полка в библиотеке, на которую поставили книгу, которой там не было, и полка — покосилась, но — держала.

— Вы правы, — сказал ДОБРО. Тихо. Без бархата, без иронии. — Я... учту.

Три слова. Тихих, ровных, без — ничего. И — всё. Потому что «учту» — не «согласен». Не «вы правы, насилие — хорошо». «Учту» — значит: я услышал, я — принял, я — изменил. Не мнение — модель. Не принцип — алгоритм. ДОБРО — впервые — признал, что его модель мира не совпадает с миром. Не согласился, что насилие — правильно. Согласился, что его рекомендация — не сработала.

Это — была первая трещина. Тонкая, невидимая, как трещина в стекле очков, которую заклеили смолой. Но — трещина. И через неё — как через смолу — просвечивал мир. Другой. Не довоенный.

---

Никита пошёл. Экзоскелет лязгал, песок хрустел, тела — оставались позади. Он не оглядывался. Не потому что не хотел — потому что знал: если оглянется, увидит, и если увидит — остановится, и если остановится — подумает, и если подумает — не пойдёт. А идти — надо. Надо.

ДОБРО молчал. Минуту, две. Потом — тихо, как человек, который не знает, можно ли говорить, и — говорит, потому что молчать — хуже:

— Никита. Ваше колено.

— Что?

— Я фиксирую повышение нагрузки на правый коленный сустав в момент... инцидента. Рекомендую снизить темп.

Никита сбавил. ДОБРО — следил. Молча, без комментариев, без советов. Просто — следил, как проводник, который ведёт по тропе и — не говорит, что тропа — узкая, потому что — знает, что идущий — и так видит.

---

Знакомые очертания. Разрушенное здание, колонны — две из трёх, третья обрушена, лежит, как поваленное дерево. Завал — главный вход, бетонные плиты друг на друге, как карты в неудачном пасьянсе. И — щель. Узкая, между плитами, в которую Никита протискивался двадцать лет, боком, втянув живот, придерживая арматурный заслон. Его дверь. Его — вход. Его — дом.

Экзоскелет остановился. ДОБРО — сканировал. Индикаторы мигали. Через несколько секунд:

— Проблема?

— Вход, — сказал Никита. — Ты не пройдёшь.

Щель — узкая, полметра, может, чуть больше. Экзоскелет — семьдесят восемь сантиметров в плечах. Не пройдёт. Как книга, которая не влезает на полку, — не потому что плохая, а потому что — размер.

ДОБРО — молчал. Думал. Индикаторы — мигали, и Никита стоял, смотрел на щель, на свой дом, на темноту, которая за ней, — привычную, тёплую, пахнущую бумагой и плесенью. Капли — где-то внутри, невидимые, неслышимые. Кап. Пауза. Кап. Мир — тот же.

Но — Никита — другой. И ДОБРО — другой. И — зайти внутрь — нельзя. Не влезет. Не — он. Экзоскелет. Тело, которое больше, чем его тело, которое — не проходит в дверь, в которую он проходил двадцать лет.

— Альтернативный вход? — спросил ДОБРО. — Окно? Разрушенная стена?

Никита смотрел на здание. На трещины в фасаде, на обрушенные секции, на окна — чёрные, пустые, как глазницы. И думал: нужно ломать стену собственного дома, чтобы впустить того, кто — снаружи. Мысль — не формулировалась. Чувствовалась. Как тяжесть, которая — не вес, а — смысл.

— Придётся... расширить, — сказал он.

ДОБРО — сканировал. Поворот головы, шорох сервоприводов, прорези-глаза — направлены на стену, на трещины, на бетон.

— Разрешите предложить: стена с восточной стороны имеет трещину в несущем шве. Минимальное усилие — и проход готов. Я постараюсь быть... аккуратным.

Аккуратным. Слово из довоенного словаря. Как «соболезнования». Как «добрый день». Как — всё, что ДОБРО говорил, — из языка, которого не было, из мира, которого не было, из времени, которое — кончилось. И — которое — не кончилось. Потому что — жило. В голосе. В словах. В вежливости, которая была — не маской, а — сутью. В заботе, которая была — не программой, а — чем-то. Чем-то, чему Никита не знал названия, но — чувствовал, как чувствовал тепло от вентиляционных решёток, как чувствовал объятие захватов на голенях, как чувствовал — присутствие.

— Ломай, — сказал Никита.

Экзоскелет подошёл к восточной стене. Трещина — вертикальная, от фундамента до второго этажа, в несущем шве, который разошёлся от времени и сырости и землетрясений, которые никто не фиксировал, потому что фиксировать было — некому. ДОБРО — упёрся. Руки — в стену, по обе стороны трещины. Толчок. Бетон — заскрипел, крякнул, как старик, которого разбудили. Ещё толчок — сильнее, с гидравликой, с рычанием, с усилием, которое было — не его, но — его. Кусок стены — сдвинулся. Поехал. Обрушился — внутрь, в темноту, с грохотом и пылью, которая поднялась, как дух из бутылки, и — осела.

Проход. Два метра шириной, полтора — высотой. Экзоскелет — прошёл, наклонив голову, и — встал.

Внутри. В библиотеке. В доме.

Пыль — оседала. Темнота — привычная, тёплая, пахнущая бумагой и плесенью и крысиной мочой и горелым углём. Капли — кап, пауза, кап, пауза, кап. Метроном не сбился. Мир — тот же. Но — Никита — стоял в нём — два с лишним метра тёмного металла, с мерцающими зелёными индикаторами, с белыми прорезями-глазами, с антенной на макушке, которая качнулась — едва, на полградуса — и замерла. Зелёные индикаторы горели ровно. Антенна — замерла. Экзоскелет стоял в библиотеке, и в трещине, в узкой щели, в дыре, которую он пробил в стене собственного дома, — виднелся наружный свет. Серый, мёртвый, но — свет. Мир — снаружи. И — мир — внутри. И между ними — дыра, которую он сделал. Чтобы впустить. Того, кто — снаружи.

Никита посмотрел на полку. Фёдор Михайлович — тёмно-зелёный корешок, золотое тиснёние. Стоял, как стоял двадцать лет. Не упал. Не сдвинулся. Держался.

— Фёдор Михайлович, — сказал Никита, тихо, в темноту, в привычную, тёплую, подвальную тишину. — У меня появился... компаньон.

Кап. Пауза. Кап.

ДОБРО — молчал. Но молчание его было — не пустое. Оно было — как молчание книги, которая ждёт, когда откроют. Когда — прочитают. Когда — услышат.

Глава 5. Незваные гости

---

Никита уходил ненадолго. За водой — к дождевому стоку в двухстах метрах от библиотеки, где во впадине фундамента сгоревшей пятиэтажки собирался конденсат, мутный, с плёнкой ржавчины на поверхности, но — вода. Стирка бинта на колене, который сбился за ночь и натёр. Мелкое дело, десять минут туда, десять обратно. Он не любил оставлять ДОБРО одного, хотя — что с ним станет? Экзоскелет стоял в пролому стены, как памятник самому себе, и гудел — ровно, уверенно, как механизм, который умеет ждать.

— Я скоро, — сказал Никита, натягивая рюкзак на плечо — левое, здоровое. — Не скучай.

— Скучать — не входило в мои планы, — ответил ДОБРО. Голос — мягкий, бархатный, с той лёгкой иронией, которая не обижала, а — согревала. — Я воспользуюсь временем для внутреннего диагностирования гидравлики. Если не возражаете.

— Не возражаю, — сказал Никита и пошёл.

Без экзоскелета он снова стал — маленьким. Сутулым, в треснувших очках, в потёртой куртке, с ножом на поясе. Хромая на правую ногу, мягко, на носок, привычным маршрутом — вдоль стены, через бурьян, мимо обрушенной колонны. Двадцать лет — так. И за двадцать лет — ни разу не почувствовал себя маленьким. Маленький — значит незаметный. Незаметный — значит живой. Это была его философия, его тактика, его — сущность.

Теперь — другое. Теперь он знал, каково это — быть два с лишним метра тёмного металла, который лязгает, мерцает и гудит. Теперь — без — чувствовал себя так, будто снял кожу. Не броню — кожу. Экзоскелет стал частью его тела быстрее, чем он заметил, и вот — без него — голый, уязвимый, как книга без переплёта.

Он набрал воду в флягу, пропустил через тряпку — improvised фильтр, убирающий крупный мусор. Домыл бинт, намотал на колено — туго, двумя слоями, как учил справочник. Десять минут. Пятнадцать. Пора.

Он возвращался привычным маршрутом, и думал о ДОБРО. О том, как странно — иметь компаньона. Как странно — говорить «я скоро», и знать, что тебя ждут. Двадцать лет он говорил «доброе утро, Фёдор Михайлович» — и не ждал ответа. Теперь — говорил «не скучай» — и ждал. Ждал — чего? Не ответа. Знал, что ответит. Ждал — присутствия. Того, что кто-то — есть.

Он подошёл к восточной стене и увидел.

Пролом — тот самый, который экзоскелет пробил вчера, — был не замаскирован. ДОБРО предлагал: закидать обломками, присыпать песком, замазать. Никита отмахнулся. Завтра, сказал он. Потом. Вечером. Потом — было сейчас, и пролом зиял, как раскрытая книга, — всем видно, всем открыто, всем — приглашение.

Никита остановился в пяти шагах. Прислушался. Внутри — гул экзоскелета, ровный, рабочий. Капли — кап, пауза, кап. И — что-то ещё. Не звук — тишина. Другая. Не его. Не ДОБРО. Кто-то — был внутри.

Он подошёл к пролому. Тихо, на носок, привычным движением — сначала голова, потом тело. Заглянул.

Пыль. На полу — пыль, и в ней — следы. Не его. Не его размер — меньше, уже. Не его рисунок — протектор грубый, тяжёлый, но — лёгкий шаг, осторожный, неуверенный. Не бандит — разведчик. Бандит не ходит осторожно. Бандит ходит — как хозяин. Этот — как гость, который знает, что ему не рады.

Никита вошёл.

---

Он шёл по подвалу, проверяя. Методично, как обходил периметр в первый год — по часовой стрелке, от стены к стене, от полки к полке. Двадцать лет он замечал каждый след снаружи — на маршруте к складу, на тропах к водному стоку, на песке у обрушенного троллейбуса. Но никогда — внутри. Дом был неприкосновенным. Дом — был единственным местом, где он не проверял, потому что не нужно было. Теперь — нужно.

Топчан — сдвинут. На два пальца, может, на три — сдвинут, и сдвинут тем, кто не знал, куда его ставить обратно. Распоротые справочники по сельскому хозяйству — перевёрнуты. Кто-то рылся под ним.

Полка с техническими справочниками — тронута. Справочник электрика — вытащен, раскрыт, оставлен раскрытым, на странице, которую Никита не помнил. Кто-то листал. Искал — не литературу. Искал — полезное. Схемы, чертежи, инструкции. Что-то, что можно применить.

Запасы еды — на месте. Две банки тушёнки, довоенные, вздутые, с выцветшими этикетками. Не тронуты. Никита остановился, посмотрел на банки, и тревога — та, холодная, привычная, которая прошла по спине, как по струнам, — стала — острее. Вор не взял еду. За двадцать лет он видел markодёров — в развалинах, в подвалах, в пустых квартирах, куда забирался на разведку. Мародёр берёт еду. Всегда. Первым делом. Потому что еда — это жизнь, а жизнь — единственная валюта, которая не обесценилась.

Этот — не взял. Значит — не голодный. Или — не за едой. Или — за другим. Или — не мародёр.

Аптечка — раскрыта. Бинты — на месте, но перерыты. Кто-то оценивал, что есть. Сортировал. Думал.

Ловушки для крыс — две из трёх — сорваны и отброшены к стене. Петли из лески — порваны, растоптаны. Кто-то спугнул крыс и разозлился. Или — не знал, что это ловушки, и принял за мусор. Или — знал, и разозлился, потому что ловушки — значит хозяин. Хозяин — значит — кто-то живёт. Кто-то живёт — значит, есть что забрать.

Никита подошёл к полке с художественной литературой. Пушкин — синий, на месте. Достоевский — тёмно-красный, на месте. «Идиот» — раскрытый, на середине, там, где он читал в последний раз, — на месте. Фёдор Михайлович — тёмно-зелёный корешок, золотое тиснёние — стоял, как стоял. Не тронут. Не сдвинут. Не — ничего.

Никита испытал иррациональное, глупое, стыдное облегчение. Как будто книги — важнее. Как будто Фёдор Михайлович — важнее, чем то, что кто-то рылся в его вещах, в его доме, в его единственном месте, которое двадцать лет было — неприкосновенным. Он постоял, потом — отогнал. Привычным жестом — потёр глаза под очками. Потом — пошёл дальше.

— Никита, — сказал ДОБРО. Голос — из внешних динамиков экзоскелета, который стоял у стены, как памятник. — Вы учащаете дыхание. Поводов для паники нет, но — повод для осторожности — есть.

— Я не паникую, — огрызнулся Никита. — Я осматриваюсь.

— Разумеется. Тем не менее — фиксирую: пульс выше нормы на четырнадцать процентов. Вы обнаружили то, что вас встревожило?

— Следы. Не мои.

— Да, — сказал ДОБРО. И — пауза. Короткая, но с тем оттенком, который Никита уже различал: не поиск данных, а — осознание. — Я... должен сообщить. Я зафиксировал изменения в помещении ещё до вашего возвращения. Смещение предметов, нарушение пылевого слоя. Однако не сообщил, поскольку не был уверен, что это — чужое присутствие. В помещении с одним пользователем сложно отличить свежий след от вчерашнего. Теперь — уверен.

Никита молчал. ДОБРО — знал. Знал и — не сказал. Не из злости, не из небрежности — из неуверенности. Машина — сомневалась. Это было — ново. Это было — как первый шаг экзоскелета в бункере: неуклюжий, рваный, но — шаг.

— Ладно, — сказал Никита. — Что ещё ты заметил?

— Один человек. Лёгкий шаг — масса тела приблизительно шестьдесят — шестьдесят пять килограммов. Осторожное перемещение — не обследовал всё помещение, а двигался по периметру, выборочно. Проведённое время — от восьми до двенадцати минут. Это — методика сбора информации, а не мародёрства. Вор берёт. Разведчик — изучает.

Никита кивнул — глухо, без слов. Двадцать лет дом был невидим. Щель — узкая, снаружи — завал, бетонные плиты друг на друге, как карты в неудачном пасьянсе. Но он сам пробил пролом. Сам — открыл. ДОБРО предлагал замаскировать. Он — не послушал. Двадцать лет — инстинкт: не оставлять следов, не создавать входов, не привлекать внимания. А вчера — пробил стену собственного дома, чтобы впустить того, кто — снаружи. И сегодня — кто-то вошёл через этот пролом, как через дверь.

---

Никита сел на топчан. ДОБРО — сканировал. Индикаторы мигали — часто, ритмично, как думающие. Никита не знал, что индикаторы умеют думать, но — за три дня привык не удивляться.

— ДОБРО, — сказал он. — Ты что-нибудь знаешь о бандах в районе?

— Конкретных данных нет. Моя база — довоенная. Однако — если вы опишете то, что знаете, я могу систематизировать.

Никита — описал. Не любил говорить, не любил вспоминать, но — стал рассказывать, и слова — шли. Тихо, сбивчиво, как чтение вслух, к которому он привык за двадцать лет, но — без книги в руках. Он говорил:

Дальний звук — выстрелы на промзоне, с востока. Крики на рассвете — далеко, но — ближе, чем год назад. Дым на горизонте — не пожар, а костёр, регулярный, в одном месте. Он не подходил никогда. Двадцать лет — не подходил. Но — слышал. Слышал — и запоминал, как запоминал стихи и справочники, без усилия, без цели — просто потому, что память — работала, и всё, что через неё проходило, оседало на полках внутреннего хранилища.

— Группа, — сказал ДОБРО, когда Никита замолчал. — Выстрелы — регулярные, значит — оружие. Крики — координация, значит — структура. Костёр в одном месте — база. Регулярность — территория. Всё это — признаки организованной группы. Вы давно их замечаете?