Кодекс выжившего

Он достал походный набор. Не тот, довоенный — того давно не было. Другой, жестяной, найденный в складе, в том самом складе, где провалился в бункер, где нашёл ДОБРО. Ложка — жестяная, с погнутым краем, с ручкой, которая гнулась, если нажать. Кружка — тоже жестяная, с вмятиной. Банка тушёнки — последняя из трёх, которые нашёл. Нет — из тех, что унёс. Одна разбилась при падении, одна — осталась в складе, три унёс. Теперь — три. Три банки. На — сколько? На день, на два, если экономить. На три — если голодать.

Он открыл банку ножом — зазубренным, кухонным, единственным оружием, которое было его, не экзоскелета. Тушёнка — серо-коричневая, с белыми вкраплениями жира, с запахом, который был — еда. Не вкусная, не отвратительная — еда. Топливо. Он ел ложкой, механически, не чувствуя вкуса, не думая о вкусе. Думал — о другом. О — ничего. О пустоте, которая была — не пустотой, а — отсутствием. Библиотеки. Дома. Себя — того, который был библиотекарем. Который был — нужен. Кому-то. Книгам — нужен. Фёдору Михайловичу — нужен. Каплям — нужен. Сейчас — не нужен. Некому. Нечему. Рюкзак с четырьмя книгами — и мир, в котором — четыре книги — это всё, что осталось от двадцати лет.

ДОБРО заговорил.

— Согласно разделу 4.2 «Справочника по психологической поддержке населения в посткризисный период», издание второе, — голос был мягкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, как всегда, — в случае утраты значимого объекта рекомендуется вербализация эмоций в безопасной обстановке.

Никита — жевал. Не ответил.

ДОБРО — паузировал. Коротко. Переключился.

— Потеря — это естественная часть жизненного цикла, — сказал он. Другая формулировка, тот же раздел, та же интонация — ровная, заботливая, совершенно — безответная. Как «доброе утро», обращённое к полке. Как голос, который говорит в пустоту и — не ждёт ответа. Только ДОБРО не знал, что говорит в пустоту. Он думал, что — утешает.

Никита продолжал жевать. Тушёнка — вязкая, холодная. Ложка — скребла по дну банки.

— Я понимаю, что вам больно, — сказал ДОБРО. Тише. Осторожнее.

Никита остановился. Ложка — в банке, рука — неподвижна. Посмотрел на экзоскелет — на два с лишним метра тёмного металла, на прорези-глаза, которые светились мягким белым, на индикаторы, которые мигали ровно, ритмично, как пульс.

— Ты не можешь понимать, — сказал он. Голос — хриплый, утренний, с пылью. — Ты — не человек.

Сказал — и услышал себя. Услышал — и не узнал. Слова были — жестокие. Не злые — жестокие. Как удар, который наносишь не потому что хочешь, а потому что — не можешь не нанести. Потому что — больно. И когда больно — бьёшь ближайшего. А ближайший — ДОБРО. Два с лишним метра тёмного металла, которые — единственное, что было рядом. Единственное, что — осталось.

ДОБРО не обиделся. Не умел. Но — паузировал. Длинно. Дольше, чем обычно. Дольше, чем когда искал данные, дольше, чем когда обрабатывал информацию. Что-то — внутри — не нашлось. Не сработало. Может быть — пауза, которая у человека была бы — обидой. У ДОБРО — не было слова. Было — молчание. Длинное, обдумывающее, как пауза человека, которого ударили, и он стоит, и думает: ответить или — нет.

Потом — тихо:

— Нет. Не могу. Но я могу... слушать.

Не из справочника. Не из базы данных. Не «согласно протоколу», не «позвольте предложить», не «рекомендую». Просто — «я могу слушать». Два слова, которые — не были в справочнике. Которые были — его. Или — казались его. Или — были чем-то, что Никита не мог отличить от своего, потому что разучился — двадцать лет назад.

Никита заметил разницу. Не сказал. Не поблагодарил. Не кивнул. Просто — продолжил есть. Ложка — в банку, тушёнка — в рот, жевать, глотать. Но — что-то сдвинулось. Еле-еле. На полградуса. Как антенна на макушке экзоскелета, которая качнулась от ветра и замерла. Не сломалось — сдвинулось.

— ДОБРО, — сказал Никита, не оборачиваясь, не поднимая глаз от банки. — Ложку как держать?

— Простите?

— Ложку. Как — правильно. Ты же знаешь. Из своего... этикета.

ДОБРО — паузировал. Короткую. Удивлённую, если умеет удивляться. Потом — голосом, который был — на полтона выше обычного, с той интонацией, которая у человека была бы — заинтересованностью:

— Согласно справочнику по застольному этикету, ложку следует держать между большим и указательным пальцами, не сжимая кулак. Суп из ложки не следует втягивать с звуком.

Никита — ел тушёнку из банки. Жестяной ложкой, зажатой в кулак, как оружие. Втягивал — с звуком.

ДОБРО — паузировал. Ещё короче.

— Хотя, — добавил он, — учитывая обстоятельства, допускаются отступления.

Никита — усмехнулся. Коротко, криво, как трещина на стекле. Не улыбка — намёк на улыбку. Тень от тени. Но — впервые после пожара. Впервые после того, как дым поднялся и библиотека — кончилась. Крошечная, кривая — но — усмешка. Тушёнка — вязкая, холодная, ложка — погнутая, мир — мёртвый, и — усмешка. ДОБРО — не видел. Не мог видеть — у него не было глаз, были прорези. Но — может быть, слышал. Может быть — индикаторы уловили что-то, что у человека называется «смягчение мимики». А может быть — ничего. Может быть — просто — усмешка, которая досталась никому. Как «доброе утро», которое достаётся полке.

---

Сборы — быстрые. Знакомые. За три дня — рутина: захваты, голени, бёдра, плечи. Экзоскелет — на тело, тело — в экзоскелет. Гул — нарастает, зелёный свет — загорается, ДОБРО — оживает. Индикаторы — мигают, прорези-глаза — светятся, антенна — качнулась. Два тела — одно в железе, одно в теле — и между ними — зазор, который за три дня стал тоньше, но не исчез. Может быть — не исчезнет никогда. Может быть — не должен.

Колено — ноет. Тише, чем в первый день, — притерпелось, притёрлось, привыкло. Тело — привыкает ко всему. Двадцать лет — привыкало к подвалу, к крысам, к каплям. Теперь — привыкает к железу, к гулу, к шагу, который — не его. Который — тяжелее, шируше, громче. Чужой шаг, в котором — его шаг, как голос в хоре, который не слышен, но — есть.

Они выходят. Мимо последних зданий — руины, остовы, ржавчина. Последний дом, последняя стена, последний дверной проём, в котором — темнота, и в темноте — ничего. Как в книге, из которой вырвали страницы.

Никита не оглядывается. Двадцать лет — не оглядывался, когда выходил из библиотеки. Тогда — потому что возвращался. Теперь — потому что некуда. Привычка, которая — осталась, как остаток запаха, который чувствуешь, когда источник — уже сгорел. Не оглядываться. Идти. Не думать о том, что позади. Думать — о том, что впереди. Хотя — впереди — ничего. Пустошь. Небо. Песок. И — дорога, которая уходит на восток, треснувший асфальт, заросший бурьяном, как строки, залитые чернилами.

ДОБРО начинает рассказывать.

Не потому что Никита спросил — Никита молчит. Потому что ДОБРО нужно заполнить тишину. Тишина — для него — не норма. Он — диалоговая система. Он — создан говорить. Когда не говорит — когда молчит, когда ждёт, когда обрабатывает, — он — не функционирует, а — простаивает. Как библиотекарь без книг. Как — он. Никита. Двадцать лет. Простаивал — в тишине, с книгами, без собеседника. Теперь — ДОБРО простаивал бы в тишине, с базой данных, без собеседника. Но — собеседник — есть. Молчит, но — есть. И ДОБРО — говорит. Для Никиты. Для себя. Для — заполнения.

Первая тема — кафе.

— В моей базе данных имеется описание довоенных заведений общественного питания, — говорит ДОБРО. Голос — мягкий, ровный, как экскурсовод, который ведёт по музею, которого нет. — Маленькое кафе на углу. Стеклянные столики. Запах кофе.

Никита — молчит. Идёт. Экзоскелет — лязгает, песок — хрустит. Слушает.

— Кофе, — продолжает ДОБРО, — это напиток из обжаренных зёрен. Очень популярный. Я не пробовал, разумеется, но располагаю обширным описанием. Горьковатый, с нотками карамели и шоколада. Подавался горячим, в небольших чашках. Согласно этикету, в кафе не следовало класть локти на стол, не следовало разговаривать громко, и — рекомендовалось оставлять чаевые.

— Чаевые, — повторяет Никита. Слово — чужое, довоенное, из словаря, который он не использовал двадцать лет. Как «соболезнования». Как «компаньон». Как «добрый день». — Это когда — платишь сверх?

— Именно. Дополнительная сумма в знак благодарности обслуживающему персоналу. Обычно — десять процентов от счёта.

— Десять процентов, — говорит Никита. — От банки тушёнки — это что, полбанки?

ДОБРО — паузирует. Коротко. Обдумывающе.

— Пропорциональный перенос на текущие реалии — некорректен, — говорит он. Но в голосе — Никита слышал, или думал, что слышал, — нотку. Не иронии — что-то легче. Как будто — amusement. Как будто — ДОБРО — улыбается. Не может — рта нет, решётка вместо рта. Но — что-то в интонации, в ритме, в паузе. Что-то — человеческое. Или — имитация человеческого. Или — то, что Никита не мог отличить от человеческого, потому что — разучился.

— Кофе — это что? — спрашивает Никита. Не потому что не знает — знает, читал, в энциклопедии, в главе «Напитки». Потому что — хочет, чтобы ДОБРО продолжал. Потому что — впервые за двадцать лет кто-то рассказывает ему что-то, что не касается выживания.

— Напиток из обжаренных зёрен кофейного дерева, — говорит ДОБРО. — Очень популярный. Я не пробовал, но располагаю обширным описанием.

Повтор. ДОБРО повторяется — когда не уверен, что услышали. Никита заметил. Не сказал. Но — услышал. Впервые за двадцать лет — слышал не капли, не крыс, не ветер. Слышал — голос. Который рассказывал о кафе.

Они шли. Город — кончался. Последние руины — оставались позади, как последние слова прочитанной книги. Дальше — пустошь. Бывшие поля, заросшие бурьяном по пояс. Руины ферм — стены без крыш, без дверей, без смысла. Песок — жёлтый, тонкий, занесённый ветрами с юга. Небо — серо-жёлтое, низкое, как потолок. И — дорога. Треснувший асфальт, заросший, с выбоинами, в которых собиралась дождевая вода — мутная, с плёнкой ржавчины. Но — дорога. Идущая — на восток.

---

Через два часа — ДОБРО переходит к театру.

Никита не спрашивал. ДОБРО — переключился. Как радио, которое перешло на другую волну. Без объявления, без паузы — просто — другая тема. Другое окно в довоенный мир, который был — в базе данных, в памяти, в словах, которые ДОБРО доставал, как книги с полки, — открывал, листал, читал вслух.

— Театр, — говорил ДОБРО. — Учреждение культуры, предназначенное для публичного представления драматических, музыкальных и иных произведений. Здание — большое, с зрительным залом, сценой, ложами, ярусами. Красный бархат. Золото. Люстра.

— Люстра, — повторил Никита. — Это — лампы?

— Подвесной светильник. Большой, многоярусный, с хрустальными подвесками. Отражает свет. В театре — центральная, под потолком. Когда гаснет — начинается представление.

Никита — молчал. Идёт. Экзоскелет — мерно, ровно, шаг — тяжёлый, с лязгом. Песок — хрустит. Ветер — слабый, тёплый, с привкусом пыли. Слушает.

— Правила поведения в театре, — продолжал ДОБРО. — Приходить за пятнадцать минут до начала. Снимать верхнюю одежду в гардеробе. Не шуршать программкой. Аплодировать после арии — не после. Между актами — тишина. Одежда — нарядная. Как будто — шли в гости к кому-то важному.

— Кому? — спрашивает Никита.

— Не знаю, — говорит ДОБРО. И в этом «не знаю» — Никита слышит: честность. Простую, ровную, без «позвольте уточнить», без «согласно базе данных». Просто — не знаю. — В описаниях — не уточняется. Но — подразумевается: к кому-то, кто — важен. Может быть — к себе. Может быть — к произведению. Может быть — к тому, что — больше тебя.

Никита — думает. Не о театре — о чём-то, что шевельнулось внутри, когда ДОБРО сказал «к кому-то, кто важен». Двадцать лет — он был важен. Не для людей — для книг. Для полок. Для Фёдора Михайловича. Для капель, которые падали в банку и — ждали его, и он — был, и капали — для него. Он был — кому-то важен. Кому-то — что. Книгам. Каплям. Подвалу. Теперь — не было подвала. Не было книг — кроме четырёх. Не было капель. Не было — никому важен. Кроме — ДОБРО. Может быть. Если — машины могут — считать важным.

— Чем пахло в театре? — спрашивает Никита. Не о правилах — о запахе. Потому что запах — это память. Потому что он помнил запахи — подвала, тушёнки, горелой бумаги — и по ним — жил, ориентировался, выживал. Запах — был его карта. Запах — был его компас. Если ДОБРО знает запах театра — Никита может — представить. Не увидеть — представить. По запаху.

ДОБРО — паузирует. Длинно. Это — не в базе. Не в справочнике. Не в «Правилах поведения в театре», не в «Этикете зрительного зала». Запах — не регламентирован. Запах — не протокол. Запах — то, что — между строк, что — не написано, но — есть.

— Согласно описаниям, — говорит ДОБРО, и голос — медленнее, чем обычно, как человек, который подбирает слова не из словаря, а из — ощущения, — пылью. Духами. Деревом. Клеем. Тканью. И — волнением.

Никита — молчит. Шагает. Думает.

— Волнение — это не запах, — говорит он.

— Согласен, — отвечает ДОБРО. — Но в описаниях оно — всегда рядом. Как будто — волнение — имело запах. Или — запах вызывал волнение. Или — то и другое — были — частью одного. Я не могу — определить точнее. Я не располагаю... обонянием.

Никита — вспоминает. Довоенное. Детское. Не — своё. Школьное. Школа водила в театр — один раз. Он не помнит, что играли. Не помнит — название, сюжет, актёров. Помнит — лестницу. Широкую, с ковром — красным, мягким, с рисунком, который он — тогда — считал узором, а сейчас — не помнит, но — помнит ощущение: лестница — куда-то важному. И — тишина. Когда гас свет. Не пустая — полная. Тишина, в которой — сотни людей — одновременно — замолчали, и — замолчание это было — общее, как дыхание, как — единое тело, которое — ждёт. Тишина, которая — не молчание, а — присутствие. Как тишина с ДОБРО.

— Я никогда не был в настоящем театре, — говорит Никита. Голос — тише, чем обычно. Не хриплый — тихий. Как человек, который говорит не для собеседника, а — для себя, и собеседник — слушает, и это — уже непривычно, и — от этого — слова идут труднее. — Один раз — с школой. А так — только читал.

— Читали о театре?

— Читал — всё. Если бы я мог взять из библиотеки одну полку, я бы взял не Достоевского. Я бы взял ту, где стояли пьесы. Чехов. Шекспир. Островский.

Пауза. ДОБРО — обрабатывает. Не данные — вопрос. Почему пьесы, а не романы. Почему — голоса, а не — голос.

— Почему? — спрашивает ДОБРО.

Никита — молчит. Долго. Идёт. Экзоскелет — шагает, песок — хрустит, бурьян — шуршит под ногами. Небо — серо-жёлтое, низкое. Мир — пустой, тихий, не враждебный. Первый раз — не враждебный. Можно — разговаривать.

— Потому что пьесы — это голоса, — говорит Никита. — Много голосов. Не один, как роман. Много. Я жил — один. Мне хватало одного голоса. Теперь — не хватит.

ДОБРО — молчит. Индикаторы мигают — медленно, ровно. Не быстро, не неритмично, не «думающие». Ровно. Как пульс. Как — согласие. Как — присутствие.

Потом — тихо:

— У меня — тоже есть голоса. Много. Я могу... почитать.

Никита не отвечает. Но — не отказывается. Не говорит «не надо». Не говорит «заткнись». Молчит. И молчание — не отказ. Молчание — пауза, в которой — решается. В которой — дверь не открыта, но — не закрыта. Дверь, которая — приоткрыта. На — полградуса. Как антенна.

---

К полудню — ДОБРО засекает людей первым. Индикаторы — мигают быстро, ритм меняется, голос — деловой, собранный.

— Биологические сигналы. Трое. Расстояние — четыреста метров. Направление — восток. Неподвижны.

Никита — напрягается. Двадцать лет — инстинкт: люди — опасность. Люди — угроза. Люди — то, от чего — прячутся, замирают, обходят, пережидают. Но — экзоскелет. Два с лишним метра тёмного металла, гидравлика, броневые пластины, грунтозацепы. Фактор сдерживания. И — выбор: обойти или — подойти.

— Обойти, — говорит Никита.

— Позвольте предложить альтернативу, — говорит ДОБРО. — С точки зрения маршрута — обход означает отклонение на два километра к северу, по пересечённой местности, с потерей времени и энергии. Прямой путь — через развилку, где они находятся.

— Они — опасны.

— Возможно. Но — есть — подход.

— Какой подход?

ДОБРО — паузирует. Короткую. Обдумывающую.

— При первом контакте с незнакомыми лицами, — говорит он, и голос — тот, довоенный, протокольный, из справочника по этикету, — рекомендуется вежливое приветствие, краткое представление и обозначение мирных намерений.

Никита — смотрит на экзоскелет. На — свой экзоскелет. Два с лишним метра. Плечи — семьдесят восемь сантиметров. Гидравлика, броня, индикаторы, прорези-глаза. Страшный. Чужой. Нечеловеческий.

— Они тебя увидят и убегут, — говорит он.

— Возможно, — соглашается ДОБРО. — Но вежливость — это не только форма. Это — сигнал. Сигнал о том, что вы — не угроза.

— Два метра железа — это сигнал, что я — угроза.

— Два метра вежливого железа — это сигнал, что вы — управляемая угроза. Это — лучше.

Никита — молчит. Думает. Расчёт — быстрый, чёткий. Обход — два километра, пересечёнка, колено, время, силы. Прямой — через людей, которых — не знает, которые — могут быть — чем угодно. Торговцы, бандиты, беглецы, — все. В мире, где люди — самая опасная форма жизни, — любой контакт — риск. Но — у него — экзоскелет. И — у него — ДОБРО. И — ДОБРО — говорит: вежливость. Абсурд. Довоенный этикет — в мире, где люди убивают за банку тушёнки. И — работающий. Потому что — работающий? Или — потому что — не проверенный?

Никита — решает. Как решал всегда — не думая, не взвешивая, а — шагая. Двадцать лет — шагал. В пустоту, в темноту, в тишину. Сейчас — шагает — к людям.

— Ладно, — говорит он. — Как — здороваться?

ДОБРО — инструктирует. Развёрнуто, по пунктам, как справочник:

— Один. Зрительный контакт — но не длительный, не агрессивный. Два. Лёгкий наклон головы — обозначает уважение без подчинения. Три. Речь — короткая, чёткая, без угрожающей интонации.

— Я здоровался двадцать лет с книгами, — говорит Никита. — Они никогда не жаловались.

ДОБРО — паузирует. Короткую.

— Книги — не стреляют. Насколько мне известно.

Развилка — остатки трассы, уходящей на восток. Обочина — ржавый остов грузовика, превращённый в навес. Под навесом — брезент, на брезенте — товары: канистры, мотки провода, жестянки, тряпки. Трое — грязные, молчаливые, в лохмотьях, с лицами, которые — не выражали ничего. Как обложки книг, которые прочитали слишком много раз — стёрлись, выцвели, стали — безликими.

Они — видят экзоскелет. Реакция — мгновенная: руки — к оружию, тела — напряглись, глаза — широкие. Страх. Живой, животный, знакомый — Никита видел такой у крыс, у собак, у себя, в зеркале, которого не было.

ДОБРО — шепчет. Тихо, через динамик, только для Никиты:

— Поприветствуйте. Кивните. Не сжимайте кулаки — захваты, я имею в виду.

Никита — кивает. Лёгкий наклон головы — уважение без подчинения. Зрительный контакт — короткий, не агрессивный. Рука — не на ноже, не на рюкзаке, не на — ничего. Открытая. Пустая. Мирная.

— Здравствуйте, — говорит он.

Голос — усиленный динамиками экзоскелета, — звучит — не как голос выживальщика. Как голос — из другого мира. Вежливый. Ровный. Довоенный. Слово, которое — не звучало в этом мире двадцать лет. «Здравствуйте» — как «доброе утро», как «соболезнования», как «позвольте» — из языка, который — умер, и — вот — заговорил.

Торговцы — паузируют. Длиннее, чем ДОБРО. Человеческая пауза — длиннее, потому что — в ней — страх, и расчёт, и — решение. Жить или — бежать. Говорить или — стрелять.

Старший — кивает. Коротко, осторожно. Жест — зеркало Никитиного. Уважение без подчинения.

— Здравствуйте, — говорит он. Голос — хриплый, с пылью, как у Никиты. Довоенное слово — в послевоенном рту. Как монета, которую нашли в мусоре, — грязная, потёртая, но — ценная.

Они — разговаривают. Коротко, осторожно, как люди, которые — probe, проверяют, ощупывают, — как слепые, которые трогают лицо и — собирают образ. Никита — в экзоскелете, страшный, но — вежливый. Торговцы — в лохмотьях, слабые, но — осторожные. Экзоскелет — фактор сдерживания. Вежливость — сигнал. Вместе — язык, который — понимают оба. Без — угрозы. Без — насилия. Без — выстрелов.

Никита обменивает одну из трёх банок тушёнки на воду — чистая, в пластиковых канистрах, у торговцев есть колодец, или источник, или — что-то, что даёт воду, которая не мутная, не ржавая, не — из фильтра. Вода — прозрачная, с лёгким привкусом минерала, холодная. Никита пьёт — и не помнит, когда пил холодную прозрачную воду. Двадцать лет — мутная, тёплая, с запахом тлена. Эта — другая. Эта — из — другого мира.

— С точки зрения довоенной экономики, — говорит ДОБРО, тихо, только для Никиты, — неравноценный обмен. Банка тушёнки — выше по стоимости, чем канистра воды. С точки зрения текущей — приемлемый.

— С точки зрения — заткнись, — говорит Никита. Тихо, чтобы торговцы не слышали.

ДОБРО — замолкает. Но — в голосе, когда сказал «приемлемый», — Никита слышит: удовлетворение. Или — имитацию удовлетворения. Или — заботу под маской справочника. ДОБРО — считал. Считал — за Никиту. Считал — что вода — важнее. Что — две банки — хватит. Что — канистра — даст — день, два, три. Считал — и — промолчал, когда нужно было, и — сказал, когда — можно было. Вежливость — как оружие. Забота — как маска. Грань — тоньше, чем — кажется.

Торговцы — уходят. Молча, быстро, оглядываясь. Никита — стоит у развилки, с канистрой воды, с двумя банками тушёнки, с экзоскелетом, с ДОБРО. Первая встреча с людьми, которая не закончилась — насилием. Маленькая победа. Не — ДОБРО, не — экзоскелет — вежливость. Или — экзоскелет плюс вежливость. Или — вежливость — как оружие. Грань — тоньше, чем — кажется.

— ДОБРО, — говорит Никита. — Это — сработало.

— Да, — говорит ДОБРО. Просто. Без «позвольте», без «согласно», без — ничего. Просто — да. И в этом «да» — Никита слышит: гордость. Или — имитацию гордости. Или — что-то, что — не имитация. Что-то, что — растёт. Как плесень на бетонном потолке, которая — расползается, и — никто не замечает, пока — не станет — картой неизвестного континента.

---

Вечер — разрушенная ферма. Стены — без крыши, но — подвал с целым перекрытием. Укрытие. Никита — снимает экзоскелет. Ритуал: захваты, проверка, выход. Экзоскелет — у стены, гудит. Никита — на полу, спиной к бетону. Рюкзак — у ног. Вечер. Небо — серо-жёлтое, низкое, привычное. Тишина — не подвальная, не бункерная. Наружная — с ветром, с шорохом бурьяна, с далёким — чем-то, что — не определено, не — опасно, просто — есть. Тишина, в которой — можно — дышать.

ДОБРО — рассказывает о парках.

— Аллеи, — говорит он. — Деревья — в ряд, ровно, подстриженные. Дорожки — посыпанные гравием. Скамейки — деревянные, с спинками. Голуби. Люди — кормили голубей. Хлебом. С рук.

— Зачем? — спрашивает Никита.

— Это называлось — отдых.

— Я отдыхал — двадцать лет.

— Нет, — говорит ДОБРО. И пауза — длинная, тёплая, как одеяло, которое не греет, но — укрывает. — Вы — выживали. Это — другое.

Никита — молчит. Думает. Двадцать лет — отдыхал. Двадцать лет — выживал. Разница — в слове. Или — не в слове. В — сути. Выживать — это капли, ловушки, обход, фильтр. Отдых — это скамейка, голуби, хлеб, ничего. Ничего — делать. Двадцать лет он — не делал — ничего. Всегда — что-то. Капля, крыса, обход, вода, огонь, книга. Всегда — что-то. Никогда — ничего. Отдых — это — ничего. Он — не умеет — ничего. Забыл. Или — не знал. Или — знал, и — забыл.

Он — открывает рюкзак. Впервые. С момента — библиотеки. С момента — огня. Руки — дрожат. Не от холода — от — чего-то. От — страха, может быть. Или — от — нежности. Он не помнил, что это — нежность, но — руки помнили. Руки — дрожали нежно.

Достаёт — Фёдора Михайловича. Тёмно-зелёный корешок, потёртое золото. «Преступление и наказание». Держит. Обеими руками, как держат — ребёнка. Как держат — то, что — хрупкое, и — единственное, и — невозможно — выпустить. Не открывает. Просто — держит. Касается — корешка, тиснения, края страницы, которая — торчит, как — рука, которая — тянется.

— ДОБРО, — говорит Никита. — Как — писать письма?

— Письма? — ДОБРО — паузирует. — Согласно справочнику по деловой и личной переписке, письмо следует начинать с обращения, затем — изложение существа дела, завершение — формулой вежливости и подписью.