Обременённый ужасом

Но часто случалось так, что он свой левый бок и руку он отлёживал, и ему приходилось менять положение и опять видеть мужчину с нахально-высокомерной улыбкой, за которой словно бы таилась более могущественная сущность, нежели он сам. Хоть Олег и проводил большую часть времени лёжа и с закрытыми глазами, но заснуть ему не удавалось (по крайней мере так он сам чувствовал), отчего глубоко страдал, то и дело вопя и зовя на помощь, чтобы ему дали успокоительного. Зачастую его никто не слышал среди невероятного гама за дверью его комнаты, словно бы там произошло восстание пациентов против медперсонала.

Для Олега Сурдина каждая томительная и нежеланная минута длилась как долгий и ненастный час, во время которого его настроение было безвозвратно разбитым. Сам он, чувствуя изнеможение от физического бессилия, не желал лишний раз напрягать своё тело и чего-то добиваться от него через невероятным муки, от которых он моментально потел и чувствовал себя грязным, как дворняга. Ощущал себя сокрушённым и ненужным, и лишь невероятным усилием остатков воли добредал до туалета и возвращался обратно в кровать, то и дело продолжая грызть свитер до дыр.

На второй день Олег стал чесаться, местами раздирая кожу до крови, на следующий день ему стало казаться, что время просто встало и взбунтовалось против всего сущего: выглядывая в окно, за которым постоянно была темень, он не понимал, какое сейчас время суток. Поглядывая на часы, с трудом мог понять, какой сейчас час, будто бы сами глаза подводили его, а рассудок отказывался повиноваться хозяину и дать определения цифрам.

Через день аудитор стал подвывать, хныча, а затем и вопить о помощи, только бы кто-нибудь пришёл и обнадёжил, а то и поддержал его, как-нибудь оказав помощь. Но никто не приходил даже несмотря на то, что он вскрикивал до хрипоты, то и дело ударяя кулаком в изголовье кровати.

И при этом Олег понимал, что ничего плохого с ним не происходило, но ему было до такой степени беспричинно горестно и его душевные силы так истощились, что он задыхался от подступающей к своему разуму тревоги за свою жизнь и сохранность рассудка. И эта перемена резко сменила течение его жизни, будто бы всё то, что с ним сейчас происходило, исключительно безысходная тоска, которая так его охватила, не давая покоя и сна, что нет мочи больше терпеть происходящее.

Но разве был в силах этот человек осознать, что на самом деле происходит? Пока что нет. Уж что более стало волновать, а то и устрашать его, так это то, что под его кроватью, копошась и вереща, обжились длинноусые тараканы. Проходили минуты, часы, а они всё плодились, собирая могучую армию, охватывая эту комнату своими коричневыми тельцами.

Орды тараканов оживлённо перемещались рядами, завоевали тумбочку, захватили его обувь, а после рассредоточились на потолке, оживлённо двигая усами, грозя в любой момент свалиться прямо на него.

К нему в комнату вошли люди, чьи очертания лиц он никак не мог разглядеть из-за мрака в комнате. Олег отчётливо разглядел блеснувший шприц и то, как из него чуть выпрыснули жидкость вверх, холодом попавшую ему на лицо.

– Нет, нет, прошу вас, не надо… – только и промолвил он.

– Ещё как надо, – отозвался язвительный голос.

– Умоляю, только не снова! – через силу выкрикнул он, добавив: – Путь всё прекратится…

– Из-за чего вы так нервничайте? – спросил лукавый женский голос. – Неужто боитесь лёгкого укольчика?

Олег что было мочи задёргался из стороны в сторону, вырвал руку от захвата медсестры и, вопя, увидел, как над ним навис некий человек. Этот мужчина с силой придавил его к кровати за плечи и, удерживая его, выкрикнул:

– Он как с цепи сорвался! Скорее колите!

И вновь аудитор почувствовал, как в него впилась холодная игла, а по венам заструилась неведомая ему жидкость, которая, как ему казалось, своими леденящими душу притоками объяло всё его тело.

Его оставили одного, что-то бубнящего себе под нос, то и дело отчего-то вздрагивающего и плачущего.

Уж давно слёзы на его щеках засохли, а он, тупо таращась в стену чувствовал, что находится в недозволенно крохотной комнатушке, словно бы медленно сужающейся, которая способна в любой миг не только подмять под себя мебель, но и раздавить его в лепёшку.

Самое неожиданное произошло, как ему казалось, дождливой ночью, когда за окном истошно перекликались вороны, оглашая округу сухими, ворчливыми и протяжёнными голосами наподобие людского ропота. Олег Сурдин почувствовал невероятную усталость, да такую, что ему приходилось через силу дышать, только бы вобрать в лёгкие живительный воздух. Он был настолько подавлен происходящим с ним, что со скорбью и будто бы унижением обратился к Богу, чего раньше никогда не делал, с мольбой прекратить всё это, оборвать его мучения.

Его зубы отдавались друг об друга дробью, на свитере зияла крупная дыра, которую он раскусил.

Аудитор резко вздрогнул: в его комнату с шумом ворвались, вычеркнув мёртвую тишину:

– Срочно оперируем! Скорее.

В Олега впился озноб, какой бывает от предчувствия неминуемой опасности; он начался от макушки головы и добежал до кончиков пальцев и обратно. У него не было сил промолвить и слово, и он то и дело резко отрицательно качал головой людям, пытаясь дать понять, что он решительно против.

Его небрежно наклонили и резко сняли свитер, отбросили на кровать и по грубому привязали к ней крепко-накрепко.

В отсвете грозы он увидел чемоданчик со скальпелями, пилами, жгутами и уколами, и отчаялся настолько и так поддался нахлынувшим эмоциям, что смог гортанно выдавить:

– Н-Е-Е-Е-Т!!!

– Извини, дружочек, наркоза тебе сегодня не видать – это для тебя дорогое удовольствие. Так что придётся действовать без анестезии. Вот тебе, зажми зубами. Да смотри, громко не вопи. Понял? А не то получишь у меня.

Олег почувствовал под своими зубами твёрдый предмет, вроде солёной деревяшки и так обомлел, что вгрызся в неё и даже продавил зубами. Уж никак он не мог ощутить, как холодная и невероятно заточенная сталь распорола его живот – но боли он не почувствовал, а скорее удивился, что это произошло безболезненно. Он принялся с жадностью глотать воздух, а по его лбу заструились крупицы пота. Его руки и ноги принялись дрожать, а человек, заговоривший с ним, продолжил:

– Так, ну, это я вроде бы знаю, что такое. А вот это что? Гм. Эй, побольше света! Ни черта не видно. Ох, да у тебя же тут печень увеличилась, да и сердце тоже. Это всё из-за дурных привычек. Да что у вас всё так свело и слиплось-то? Не напрягайтесь!

Он вздрогнул, когда прикоснулись к его органам, с силой выдохнул, когда начали копошиться и что-то перебирать, тревожа его внутренний покой. Стал испытывать давящую боль, перевоплотившуюся в восторг при мысли, что этому когда-нибудь должен настать конец. Что-то вытащили из него, вырвав, отчего его нога дёрнулась, но не сильно, по причине связанности.

Холодные руки недозволенно касались его, вторгаясь в личное святилище нутра, а он, вздрагивая и дыша через силу, смотрел через бьющий в лицо свет в глаза, в которых не было месту сострадания.

И стоило только Олегу смириться с тем, что он умрёт от потери крови и закрыть глаза, как открыв он увидел мрак в комнате и почувствовал на себе облегающий тело свитер. Закашлявшись, посмотрел на часы: было три часа ночи. Стараясь прогнать муть из головы, тряхнув ею, он только сделал хуже, из-за чего его череп словно сверлом пробило насквозь.

Не сразу, но нашёл в себе силы сесть на кровать и кое-как, будто бы неумело, неловкими движениями приподняться. Каждый новый шаг давался ему словно впервые. Он, пересекая свою комнату, с большим трудом и неловкостью держался за стенки и кое-как добрёл до двери.

Чуть только стоило ему приоткрыть дверь, как в коридоре послышался оглушающий вой, к которому добавлялись гортанные вскрики и шум бьющихся с дребезгом стекол. Пациенты ломали что не попадя, дрались меж собой, некоторые кучей накинулись на надзирателя, отчаянно защищавшегося и призывающего к порядку.

Казалось, сильнее похолодеть Олег уже не могу. Но он похолодел не хуже айсберга. Под его ногами лопались сотни разноцветных таблеток, капсул и шприцов; шумок походил на шуршание раздавливаемых сухариков. То и дело обходил завалы покорёженной мебели, что мостились, возвышаясь. Он же протискивался между зверски дерущихся пациентов с медперсоналом, чувствуя подступающее к горлу отчаяние и то, что и на него могут в любой момент напасть.

Но аудитор несмотря на инстинкт самосохранения продолжал идти вдоль коридора, закрывая уши от истеричных возгласов. Также как силы появились из ниоткуда, так они и спарились, а Олег, не удержавшись на дрожащих ногах, повалился, поранив руку о угол прогнувшейся железной кровати.

Находясь посреди хаоса и жестокости, где люди по-разному отстаивали своё право на существование и свободу, он понял, что больше не сможет встать. Запас его живительных сил истощился, и он, повернув голову вбок, увидел приближающихся к нему пациентов, чьи серые одежды были окровавлены, чьи руки тянулись к нему и чьи лица исказили болезненные гримасы непосильных страданий.

Да, понимал он, они хотят выпустить зло наружу, зло, которое хоть и есть в каждом человеке, но в иных так и выпирает наружу, которое те готовы в любой момент сбросить, переведя дыхание и хоть на чуть-чуть успокоившись.

Он как мог начал отползать вбок, подальше от них, но они, эти пять человек, сосредоточив на нём полоумные взгляды расширенных глаз, осклабились, подступая всё ближе и ближе.

Чувствуя на себе их враждебные намерения и то, что они способны в прямом смысле порвать его не на куски даже, а на коротенькие лоскуты, не оставив живого места, Олег от безысходности нашёл в себе силы зарычать на них проклятье, и это словно бы на мгновение заставило их остановиться и переглянуться друг с другом. Но после же они сами завопили ругательства и уже подошли к нему, упёршемуся мокрой под свитером спиной в стену. Он закрыл глаза, стал учащённо дышать и молить оставить его в покое. Не мог не ощутить на лице впивающиеся в кожу ногти и то, как они рвали мягкую плоть, а горькая тёплая и вязкая кровь, попадая ему на губы, вызвала в его нутре такое омерзение, что он не выдержал и расстался с рассудком, повалившись под тяжестью тел пациентов.

Олег Сурдин пал и ощутил на себе неприятеля, желающего его прикончить. Внутри него воспылала ненависть, как своеобразный резерв сил, влив в его жилы решительный настрой. Аудитор что было сил с криком отстранил от себя пациентов, поднялся на ослабленные ноги и как мог начал убегать, покачивая, полузигзагами. Глубокий испуг парализовал конечности, его дыхание перехватывало, а сам он весь взмок. Почти добежав до своей комнаты осознал, что после всепоглощающего ужаса он проникся невероятным облегчением и желанием жить.

Но, что такое? Дверь словно бы заело, она ни в какую не поддаётся. И пациенты, сорвавшись с места, ускоренно приближаются, отрицательно качая головой и зловеще скаля зубы. Их бледная кожа, худые лица и бритые черепа вызвали в Олеге и сочувствие, и потаённый ужас того, что довелось этим людям пережить, чтобы лишиться облика человека так, что в их глазах читалось ненависть, брезгливость и отвращение ко всему живому.

Олег, всё также продолжая дёргать за ручки двери в разные стороны, с силой привалился к двери плечом раз, другой и третий, но она была неприступна. Он хотел было дёрнуться в противоположную сторону коридора, но и оттуда к нему выдвигались не менее безобразные люди с недвусмысленным желанием.

Аудитор, перебойно дыша, кое-как залез на подоконник, попытался ногой выбить решётку – но и та не поддавалась. Последнее, что он почувствовал, так это то, как ему в уши яростно шипели болезненные голоса, а сам он, ощущая на себе их грязные ногти, рвущие плоть, завопил так громко, что от бессилия и немощности потерял сознание.

4

То ли ещё будет.

Себя не помня, Олег с неимоверным трудом разомкнул глаза. Он всё также лежал в своей комнате на двух человек, на нём был одет мягкий свитер, на котором была прогрызена дыра в районе горловины. Потрогав своё лицо, мужчина вздрогнул от боли.

В комнату решительной походкой вошёл главврач. Открыл окна, хорошенько проветрил. Улыбнулся очнувшемуся аудитору, на лице которого было крайнее недоумение. Он с ошарашенными глазами воскликнул:

– Вы выжили?

– Что вы имеете в виду? – Дмитрий присел на краешек кровати, около изголовья.

– Но пациенты! Они же всё порушили и устроили побои!

Главврач чуть поджал губы и задумчиво почесал макушку.

– Многие пострадали! – продолжал Олег. – Многих убили!

– Послушайте меня: вы лежите здесь уже три дня и только сейчас пришли в сознание. Вы разговаривали на множество голосов, выли, рыдали и проклинали всё и вся. Вам почему-то пришлось нелегко я это видел, но, Олег, всё позади. Вы выкарабкались и очистились. Но это только начало.

– Мне привиделось?

Главврач кивнул.

Олег признался:

– Я так вымотан! И чувствую… Ха! Невероятное облегчение, сам не зная почему. Со мной происходили ужасные вещи, и я никак не могу забыть тех кошмаров.

Олег приподнял свитер, посмотрел на свою грудь и живот и увидел лишь то, что немного похудел. На коже не было следов хирургических вмешательств. Он почувствовал себя до невероятного грязным и оттого отталкивающим.

– Но… – промолвил он, – Что с моим лицом? Пациенты нападали?

– Вы сами себе разодрали кожу. Ногтями. – главврач вздохнул. – Да, вы намучились, это видно. Но теперь ваша жизнь начнёт меняться, и, возможно, эти перемены по началу вам не понравятся. Голодны?

– Очень! – признался Олег, позволив себе редкость искренне улыбнуться.

– Давайте я вам помогу. Так, да, руку мне на шею и-и-и, встали. Хорошо. Сами идти сможете?

– Честное словно не знаю. Я весь дрожу.

– Это от душевного переутомления и недостатка жидкости. Возьмите меня под локоть. Правой, левой, правой, левой, прекрасно. Вот уже и коридор. Хорошо… А вот и фонтанчик. Наклон, угу, пейте. Да не торопитесь же вы так, здесь нет очереди.

Олег пил прохладную воду и чувствовал, как по сухому горлу вначале наждачкой, а затем и наиприятнейшим ручейком струится живительная жидкость, неимоверно освежающая, от которой он вздрогнул и даже рассмеялся.

Закашлявшись, он промолвил:

– Что со мной было?

– Я однажды наблюдал нечто подобное. Скажем так, то, чему вы стали свидетелем, фантазия вашего мозга. Так, идём… Спускаемся. Осторожнее! Ещё ступеньку… А вон уже и столовая виднеется.

– Фантазии? – опешил Олег. – Но это было! Я и вправду всё это пережил. Неподдельно чувствую это так, словно это было вчера.

– Но заметьте, всё как было, так и осталось. Так, вот и пришли. Садимся. Хорошо. Я всё принесу.

Аудитор хмурил брови, туго соображая над словами главврача. Из высоких окон изливались благодатные лучи солнца, попадая ему на лицо, заставляя невольно поморщиться и отвернуться. Он не хотел признавать, но ему даже дышалось и словно бы чувствовалось самого себя как-то по-иному. Его дыхание больше не прерывалось, пульсу не было причин подниматься, а в голове хоть и звенела мёртвая тишина, но она же и успокаивала.

– А вот и я, – улыбнулся Дмитрий, расставляя тарелки на столе. – Я тоже чуть-чуть заморю червечка с вами, а заодно проясним некоторые детали. – Ну, приятного аппетита!

– Спасибо… То есть и вам тоже.

– Так вот, Олег, – продолжил главврач, поперчив уху, – Как я видел, слышал и сейчас понимаю, эти три дня вы были заложником своего воображение, которое вздумало с вами шутить из-за того, что из мозга искоренялись токсины. Это можно назвать защитным механизмом, или же просто тем, что так наш головной друг может сделать нам подлянку, если кто посмеет вмешаться в его работу, пусть даже и не совсем правильную из-за токсинов. Помните очищение от токсинов? Уколы, я имею в виду.

– Да. Мне, вроде бы, поставили два укола.

– На самом деле четыре. Так вот, очищение от токсинов порой сопровождается нарушением восприятия действительности, отсюда и ваши ужасные видения.

– Но это было так ощутимо! И так невыносимо…

– Что поделать, мозг так легко не желает расставаться со старыми устоями. Отныне, Олег, пока вы по крайней мере под моим присмотром, я говорю вам: чтоб вы никак не исхитрились, и чтобы и капли в рот не брали – понятно? Я о алкоголе.

– Ох… – только и выдохнул он.

– Вам понятно? – спросил Дмитрий, строго-строго посмотрев на него.

– Да-да.

– А после же вас и самих не потянет на эту гадость. Не будет причин прибегать к искусственному расслаблению и неоправданному удовольствию.

– Наверное. Вам виднее.

– Как винегрет?

– Честно сказать… Не верится даже… Вкусный. И это странно.

– Почему?

– Обычно я ем на автомате и не чувствую удовольствия от пищи. А сейчас я словно бы…

– Другой?

– Немного.

– Ну, то ли ещё будет, – главврач подмигнул ему. – Доели? А теперь марш в душ. От вас, извините, смердит.

Олег принюхался, подтвердив:

– Действительно.

Разнообразная пища подкрепила силы аудитора, иначе никак нельзя назвать то, что поступь его стала более твёрдой и словно бы правильней. Он сам дошёл до душевой на первом этаже, дождался своей очереди, пропустив вперёд пациента с обезображенными руками, а после же разделся.

Взяв одноразовый шампунь, встав под струю воды, изливающуюся на его под наклоном, он с невероятным довольством промок и ахнул, испытав восторг новых ощущений, которые приравнивались неимоверной эйфории.

Намылив голову, он смыл с неё всё нехорошее, а далее же дело дошло до конечностей и тела. Когда он оттирался, то чувствовал, как его наполняет заряд душевных сил, какой он если и испытывал, то только в детстве, когда его купали.

«Ничего-себе», – только и подумал он.

Когда он выключил душ и вытерся полотенцем, то испытал дрожь, и вместе с тем глубокое удовольствие, словно избавившись от тяжёлой ноши.

– Да, надо почаще мыться.

Вытряхнув из ушей оглушающую воду, он с новым настроением вышел в коридор и, недолго думая, направился к Дмитрию Яковлевичу Волевому.

По пути, пересекая Г-образный коридор, ему попадались люди, на чьих лицах застыло несчастье и отразилось горе, которому они поддались, которое затронуло их лик так, что при взгляде на них и у него самого почти было падало настроение. Также он одним глазом видел несдержанность пациентов и то, как они качают права у себя в палатах, оживлённо споря с надзирателями, которые, было видно, если сдерживаются, чтобы только не наподдать тем. Но Олегу это было неинтересно, и он прошёл мимо.

Чуть погуляв и наконец дойдя до кабинета главврача, он постучался и услышал: «войдите».

– И снова здравствуйте. Ну как, освежились?

– О-о-о, что и говорить, разница – небо и земля.

Олег присел у стола, облегчённо выдохнув.

– После пережитого – о чём вы мечтаете?

– Поскорее убраться отсюда! – воскликнул аудитор. – Это место какое-то чёрное, и никак не белое.

– Чего вы ещё хотите?

Олег нахмурил брови, устремив взгляд в окно, за которым в сырой земле копошились пациенты.

– Я вообще запутался. Хочу только, чтобы это безумие прекратилось. Хочу… Здесь ужасно, понимаете?

Он помолчал, искоса глянув на молчаливого главврача.

– Хорошо. Я помню, что однажды проговорился, и вы, видимо, это запомнили. Да, потаённо я хотел бы изменить отношение моей жены к себе. Я люблю её и всегда стремился к ней, но однажды я позволил себе лишнее и… Это тяжело признавать, но, да, я – сволочь. Бесконтрольная сволочь. Но я больше ни в жизни не подниму на неё руку, хоть и понимаю, что сделанного не воротишь и оно навсегда останется со мной.

– Я понимаю вас, – отозвался Дмитрий. – Вы на правильном пути. Только в начале его. Мне нужно совершить вечерний обход. Если хотите, можете поучаствовать и что-нибудь записать себе в заметки.

– Пойду с вами. Признаюсь, не нахожу себе места.

– Поподробней, если можно.

– Не знаю, чем себя занять, да и вообще, зачем что-то делать. Будто бы не хочется жить и даже шевелиться. Так бы лёг и без конца думал о чём-нибудь.

– Это пройдёт.

В течение часа главврач и аудитор заходили в палаты то к улыбчивым, то к мрачным пациентами, а то и к тем, кому сам Дмитрий вовсе не был по душе. Но он ухитрялся быстро находить общий язык, переходя ближе к сути дела. Добравшись до третьей мужской палаты на втором этаже, присев на табурет возле привязанного человека на кровати, он мягко спросил:

– Здравствуй, Егор. Ну, как ты сегодня?

– А-а-а-а! – вскричал тот. – Развяжите меня!

– Пока рано. Будь добр, ответь, как ты себя чувствуешь?

– Привязанным и несвободным!

– Да, это и неудивительно. У тебя двоится перед глазами? Видишь чёртиков?

– Вроде бы больше нет, – смягчился тот. – Гадкие подлюки, так и норовят в уши заползти.

– Егор, чёртиков на самом деле нет. Это тебе кажется от переутомления. Вот мы и привязали тебя, чтобы ты отдохнул и более не изводил себя, бегая по коридорам и накидываясь на других.

– Но потом вы же развяжете меня?

– Конечно, – главврач наклонился к медсестре и шепнул ей: – Умерьте дозу. Завтра ещё два укола, а потом посмотрим.

Они дошли до противоположной палаты, где этим вечером половина из пациентов смотрели документальный фильм о природе Сибири. Дмитрий, посчитав людей, светло улыбнулся как ребёнок. У высокого окна, на подоконнике которого сидел мужчина, чьи руки то и дело дёргались а шея выгибалась назад, главврач пригрозил:

– На подоконнике сидеть нельзя.

Пациент слез, и, придирчиво воззрившись в глаза главврачу, и подбежав к нему прогудел:

– О благородные сердца, внемлите сердечным вздохам!

Главврач и сам вздохнул, отозвавшись:

– Разве их сдержу? Я умер бы, по чести вам скажу, когда бы не прибегнул к их защите.

Пациент осклабился и неповторимо просиял, склонил голову и сказал:

– Дмитрий Волевой, почтенный, здравствуйте.

– Здравствуй, Григорий. Как мы сегодня?

– Так и хочется оглашать мир величественными стихами!

– А кошмары навещают?

– О-о-о, и ещё какие. Словно бы меня хватают за ноги и поднимают к небу, а оно темнее чёрного, и оттуда к земле тянутся циклопические серые руки мертвецов, хватающие грешников и там делающие с ними что-то непристойное и, наверное, жестокое.

– Дрожь в руках сильнее, или слабее? Протяни руку. Гм. Да что ж такое-то? Ты точно принимаешь таблетки, а не выплёвываешь их?.. А глаза-то какие хитрые! Ай-ай-ай. Всё понял. Ну, Григорий, тогда придётся тебе силком их принимать, или ты задержишься здесь надолго.

– Нет-нет, только не надолго! – заверещал тот, отступив и врезавшись спиной в аудитора. – Вы же знаете, как я вас уважаю? Куда мне, похотливому доходяге, до вас?.. Вы человек большой и учёный, но, может, как-нибудь без таблеток?

Главврач отрицательно покачал головой.

– А можно почаще гулять? Тогда я согласен принимать таблетки.

– Я разрешу тебе выход на свежий воздух, но при условии, что ты не будешь приставать к пациентам и дёргать их за неудобосказуемые места.

– Ах! Какой вы жестокий. Но я… А, ладно! Я буду глотать таблетки.

Дмитрий ещё раз пригрозил ему, отчего тот даже втянул голову в плечи, смиренно потупив взгляд.

– Вот такой у нас люд, – сказал он Олегу, удаляясь из палаты. – Мне уж давно не даёт покоя мысль, что: «Если Бог хочет наказать человека, он лишает его разума».

– Да, символично, – отозвался аудитор, нахмурив брови. – Вы думаете, что все они в чём-то виновны?

– Кто-то в меньшей, кто-то в большей степени. Почитать Библию, так нынче вообще праведников нет. Но то, что я вижу здесь изо дня в день, величайшая жестокость Господа. Он нами недоволен, вот и осыпает этот мир проказой, чтобы люд страдал не только за свои грехи, но и за ошибки отцов.

Олег еле видно кивнул.

Дойдя до кабинета главврача, аудитор взглянул в окно: за ним сгустились спокойные сумерки, и ветер чуть колыхал закрывшиеся бутоны цветов. Присев на стул и задумавшись, он отошёл от своих размышлений лишь тогда, когда перед ним на стол была поставлены кружка с чаем.