Обременённый ужасом

Вячеслав Лебединский

Обременённый ужасом

«Если человек прожил успешный деятельный день и успел насладиться заслуженным положительным отдыхом, значит, бремя смерти не сможет затмить его ценность жизни. Это и есть прекрасный день. К этому нужно стремиться и с этим нужно смериться, потому что это передел и выше головы не прыгнешь».

Выдержка из разговоров главврача Дмитрия Яковлевича Волевого и Олега Сурдина.

1

Прибытие.

Бывает, что-то гложет человека, как измучившийся голодом хищник бедную кость, что-то подначивает портиться настроению, а что, – не знает. Нет настроения – нет сил. Нет сил – нет желания действовать, и из нутра поднимается огромный и томительный соблазн от всего отмахнуться... И забыться, не вмешиваясь в течение жизни, до которой тебе нет дела по причине незаинтересованности. Тогда-то понимаешь, что с тобой что-то не так, и это что-то рядом, но оно неосязаемо, как звук или ненастная и приставучая дума, что въелась в мозг и не хочет тебя, не добив, оставить.

Всё это можно сказать о Олеге Сурдине, покусывающего губы, мнущего в руках бумажник и временами посматривающего в иллюминатор «Боинга 737».

«Надоело всё», – частенько всплывала у него назойливая, как комар, мыслишка.

С виду могло показаться, что он любуется с умопомрачительной высоты красотами пробегающими деревенскими домами, какими-никаким хибарками, стремительными речками и внушительными скалами – но это не так. Свой долгий взгляд, который выражали карие глаза, наполненные не то робким сожалением, не то тупой болью, он старался не задерживать на людях. «Не оценят», – понимал он. Признаться, Олег, стоя поутру у зеркала, и на себя-то посматривал с неохотой, как на чужого; ему не нравился этот взгляд, он был ему как бы враждебен, и мужчина не знал, из-за чего он так смотрит.

Мужчина уж давно отсидел мягкое место и, протяжённо вздыхая, сокрушался ожиданием посадки.

«Ну когда же?»

Больше всего на свете этот человек, сидя рядом с иллюминатором, из которого открываются захватывающие дух пейзажи, которые, впрочем, ему быстро наскучили, страшился, как бы динамик не возвестил о проблемах с самолётом. Этот человек так трясся за свою жизнь, которая, впрочем, раздражала его, цепляющегося за своё какое-никакое существование, что временами мог сойти за ненормального.

Ненормальность проявлялась в реакции на окружающее. Он доконал свои обкусанные губы, с омерзением и самоотречением слизывая с них мельчайшие капельки крови; его левая рука, впившись в ручку кресла, была напряжена уже больше сорока минут, и он не желал её отпускать, думая, что благодаря этому одному, этой мнимой поддержке, самолёт не устроит подлянку, не затрясётся, не разобьётся всей тяжестью о землю и продержится.

Он в сотый раз брал и открывал бумажник, доставал из паспорта фотографию семьи, и его навещала невольно трогательная улыбка, которая с виду могла показаться исключительно глупой. Так он позволял себе улыбался только тогда, когда видел счастливую светловолосую жену Веру и сыновей-подростков Кирилла и Андрея, сфотографированных им в парке у аттракциона «Колокольчик».

– Ничего, я ненадолго, – прошептал он.

– А? Что вы сказали?

По левую руку Олега находился рыжеватый попутчик, который только что очнулся, сонно и заинтересованно посмотрев на него, словно бы в чём-то эдаком подозревает.

– Да я так, сам с собой разговариваю.

– А-а-а, ну это с каждым бывает. Эх… – попутчик потянулся в разные стороны, с хрустом размял шею и признался: – Один чёрт сон не в руку.

– Что вам привиделось?

– Ха-ха… Будто бы я осмелился выйти из самолёта и пошёл по длинному мосту, который с обвалился вместе со мной. Потом я долго падал и… Проснулся.

– Сны – пеной полны, – отозвался Олег.

– Да, здесь есть зерно истины. Вы, что же, читали Гофмана?

– Пару книг. Убивал время.

– Послушайте, а куда вы, если не секрет, направляетесь?

Олег вздохнул:

– В Воронеж.

– Да это же очевиднее некуда. А поточнее? Вы как-то прячете взгляд, словно бы что-то утаиваете. Наверняка скрываете что-то интересное.

– К чему это любопытство?

– Видите ли, я журналист, это у меня выработанная часть характера.

– Хорошо, я скажу. Моё место назначения – психиатрическая лечебница имени Николая Эйзенлора. Довольны?

– Но вы же шутите, так? – спросил попутчик, внимательно вглядываясь в карие глаза Олега, будто бы он в силах отыскать в них подсказку. – Так?

– Нисколько.

– Но и я туда же направляюсь! – радостно воскликнул журналист.

– В самом деле? Что ж, хорошо. Теперь понятно, почему для меня к аэропорту вызвана машина. Значит, поедем вместе.

– Можно узнать ваше имя?

– Я Олег Сурдин, а вы?

– А я Афанасий Вискус. Однако, приятно! Ну вы, наверняка, не по душевным терзаниям решили туда заглянуть, да?

– Я аудитор.

– Ого. Вы же, наверняка, тоже всякое разное слышали о лечебнице?

– Например?

– Ну… Интернет так и кишит разными зловещими историями о полоумных пациентах, которые на деле обычные люди, но которых довела до ручки тамошняя обстановка. Сколько всего ужасающего всплывает, и так изо дня в день!

– Ну-ну…

– Вот, к примеру, перед тем, как заснуть, я прочесал всемирную сеть про эту многострадальную лечебницу и нашёл информацию, что там ставят эксперименты над бессознательными пациентами, над теми, кто и пикнуть не посмеет, или же уже никак не сможет. Пишут, якобы под лечебницей расположен медицинский комплекс-бункер, куда вход, ясное дело, строго воспрещён. – журналист звучно щёлкнул пальцами. – Сопоставим это с исчезновением людей в Воронеже и тем, что, возможно, там и вправду ведутся эксперименты, и, сами понимаете, эта зловещая тайна топором повиснет в воздухе. Да я уже по вашему каменному лицу вижу, что вам такие бредни смешны, так? А что, если хоть доля этой информации – не вымысел?

– Понимаете ли, Афанасий, – сказал Олег, – Люди насмотрелись фильмов ужасов и наигрались в хорроры, вот и фантазируют. Мне думается, ничего особенного там нет.

– Ну, посмотрим. В любом случае, кажется, мы идём на посадку.

И вправду, «Боинг» начал снижаться, прорезая ватные облака своей громадой. Олег в последний раз оглядел свысока мелколесье и близящуюся длинным прямоугольником посадочную полосу аэропорта, после, вздохнув, почувствовал лёгкую тряску: шасси самолёта заскользили по бетону.

Захватив свой скромный багаж в виде одного протёртого коричневатого портфеля, повидавшего не одно поколение Сурдинов, Олег вместе с пассажирами и журналистом спустились по трапу.

На дворе стояла бодрящая осенняя погода; дул лёгкий ветерок, чуть прохладный, но освежающий своим воздухом, которым так и хочется пресытиться.

Небосвод, нависший над аэропортом, словно бы взгрустнул и помрачнел, не пропуская живительные лучи светила.

Выйдя из аэропорта, Олег и Афанасий не без труда отыскали на стоянке поджидавшую их «Волгу». Водителем оказалась интеллигентного вида разговорчивая женщина, которой удавалось во время поездки как мастерски разгорячить мимолётную и словно бы несущественную беседу, так и с интересом и жаром хитро завернуть её и обратить в запоминающуюся.

А тем временем путь пролегал по пригороду, а оттуда продолжился по дремучему лесу, озолоченному солнцем, одержавшему верх над непогодицей. Водитель без умолку тараторила, впрочем, у неё был певучий голос и её было приятно слушать хотя бы от вселенской скуки, что пристала к аудитору, как ребёнок с надоедливым вопросом. Олег чувствовал себя отчего-то беспокойно, словно бы в нём боролись два человек, первый из которых говорил, что он занимается нелюбимым делом, а второй твердил своё, убеждая, что грядёт что-то значимое, что эта поездка не будет так проста, как ему думается. Последняя мысль потому появилась на свет в душе аудитора, что он стал чувствовать в себе нечто ощутимо нарастающее, некую нелюбовь к происходящему и то, что он близок к месту, где он при всём желании не сможет остаться, как и обычно в своей жизни, равнодушным.

– Чёрт возьми, я уж думал, мы сегодня не доедем, – пробормотал он.

За контрольно-пропускным пунктом, который они миновали, показав документы охране, громоздилось величавое трёхэтажное здание. Как втихомолку намекнул Афанасий, лечебница была огорожена не простой стальной решёткой, а под напряжением, чему всецело поверил Олег. Когда они распрощались с водителем и вышли на свежий воздух, то дошли до кованых ворот, на которых вольно расположилось с десяток крупных воронов.

Птицы, распиливая аудитора своими чёрными глазами, неотрывно и безмолвно проводили его взглядами, заставив невольно поёжиться.

Над головами пришедших тревожно прогудел электронный звонок. Ворота автоматически отворились. Перед ними более близко предстала лечебница, где на потрескавшейся и обвалившейся штукатурке стен цвета серо-безжизненного, как бы дымчатого и непримечательного, можно было рассмотреть, что само здание смастерено из крупного камня. Некоторые окна, из которых выглядывали люди, были зарешечены на совесть.

Они ближе и словно бы нехотя (как бы для проверки реакции зачем-то поглядывая друг на друга) приблизились к зданию, откуда в сопровождении докторов в белоснежных халатах, лихо развевающихся на ветру, вышел возрастной мужчина крепкого телосложения в тёмном пиджаке и таких же брюках. Он кивнул и провозгласил:

– Добро пожаловать! Как я понимаю, вы оба нагрянули с проверкой? Что ж, быть посему. Моё имя Дмитрий Яковлевич Волевой. Могу я узнать ваши имена?

И репортёр и аудитор представились и пожали руку мужчине, чьё рукопожатие было сухим и сильным. Мужчина хлопнул себя по высокому лбу и с улыбкой добавил:

– Ох, простите, совсем запамятовал. Я так часто представляюсь людям, что порой лишний раз забываю об этой необходимой формальности. Я главврач.

Олег не мог не заметить, что глаза Дмитрия светились ясно-нефритовым оттенком, и будто бы излучали заинтересованность, которая свойственна человеку значимого возраста и профессии.

От вышедшего из-за деревьев солнца русые с лёгкой проседью волосы главврача по благородному зазолотились. Главврач с минуту обговорил интервью с журналистом, после чего оставил его с наиболее словоохотливыми молодыми докторами, которые тут же наладили с ним контакт, ведя по вымощенной щебнем дорожке куда-то за лечебницу.

Аудитор начал придирчивый осмотр здания с сумеречного и еле освящённого холла, обширного помещения, где у правой стены высились чемоданы и сумки с продуктами, несомненно, принесёнными родными пациентов, которые теми не до конца забыты. Они дошли до вестибюля, и Олег немало поразился масштабам этого здания, потолок которого был достаточно высоким, чтобы не раз обратить на это обстоятельство внимание. Там они заглянули в приёмно-проверочную, где он спешно дважды расписался, сделал ошибку и начал по новой, словно бы подгоняемый своим неспокойным ритмом.

Они прошли в ближайший из длинных коридоров, где на желтоватых, как масло, стенах красовались картины с умиротворяющими пейзажами заснеженных гор, лесных косогоров и озёр. На подоконниках притаились полузавядшие растения, до которых, как думал Олег, никому не было ни дела, ни времени.

Конечно, следующего, попав в психиатрическую лечебницу, аудитор никак не мог избежать. Он увидел нескольких болезненно подвывающих и бубнивших себе под нос проклятья пациентов, бесцельно шатающихся по коридорам, то и дело друг на друга натыкающихся. Они были приодеты по лёгкому в серые одежды, которые своей монотонностью никак не могли запомниться; одежда как бы обезличивали людей, почти неотличимых друг от друга.

Один из пациентов, обритый, как и многие наголо, тупо пронизывал своим взглядом картину. Он то и дело непосильно сжимал свои дрожащие худые кисти, словно кривые ветки, через секунду более резко их разжимал и опять и по новой. Он прерывался лишь для того, чтобы нервно и быстренько почесаться.

Когда Олег проходил мимо этого пациента, то тот обратил на него внимание, покрутил пальцем по виску и принялся гримасничать и отвратительно морщить лицо. Впрочем, это недолго длилось, так как Дмитрий Волевой пригрозил тому пальцем, заставив утихомириться.

Позади себя Олег услышал истеричный и пронзительный, как скрип ножа по стеклу, визг. Вздрогнув и обернувшись, он увидел коренастого надзирателя с лысиной на голове и кривой улыбкой, несущего пациента на своём плече. Его взгляд был бесцелен и словно бы бессознателен, голова металась из стороны в сторону, и с его губ стекала вязкая слюна на тёмно-синюю рубашку надсмотрщика, достаточно пропитав её.

Уж чего-чего, а оказаться на месте этого пациента аудитор очень не желал, потому как потаённо боялся стать слабее и беззащитнее, страшился, что его еле теплящаяся жизнь будет зависеть от других, более сильных, и, того хуже, жестоких. В этот момент он, вздрогнув, всецело порадовался, что здоров и не на их месте. Впрочем, радость в этом человеке надолго не задерживается и обесценивается навязчивыми дурными мыслями.

Олег как бы мимолётом спросил, указав пальцем на пациента:

– Он, что, плохо себя вёл?

Главврач, обернувшись, отозвался:

– Прескверно. И прошу вас в дальнейшем ни на кого пальцем не указывать. Некоторых это может раздражать, что крайне нежелательно.

Они завернули за угол и попали в другой коридор, где располагались комнаты администрации и докторская. Около высоких зарешечённых окон примостились деревянные скамьи, на которых, как понял Олег, ждали своей очереди на утренние процедуры пациенты. Вот только его крайне смутило то, что они были в смирительных рубашках, и парочка из них раскусили себе губы до крови, чернотой засохшей по подбородкам.

Будучи аудитором, проводящим медицинский аудит, Олег высказал своё негодование, на что главврач ответил, что это необходимая и редкая мера и так для них будет лучше. Он заверил, что: «У этих гусаров выдалась дурная ночка, и после уколов их состояние улучшится, и можно будет снять рубашки и вернуть их в палаты».

Олегу это не понравилось, и потому он наскоро сделал заметку в своей записной книжке. На их пути по коридору было отделение, и, что интересно для нас и было непонятно для него, туда ему совсем не было хода при том, что он проводит проверку. Для этой цели его вызвали с Москвы, ожидая результатов экспертизы и сопутствующие плодотворные изыскания.

– Ну а в самом деле, что там? – спросил Олег, прижавшись к стене, пальцами проведя по металлической закрытой двери. – Почему это мне нельзя туда зайти? Там, что, ремонт, или, скажем, вспышка вируса?

– Простите, но мы не можем разглашать некоторые врачебные тайны, – отозвался Дмитрий. – Туда можно только узкому кругу лиц, которым я доверяю. Вы, скажем так, ещё не готовы к такому.

– Но я аудитор, моя обязанность осмотреть всё здание и здешних пациентов, я должен…

Но главврач оборвал:

– И всё же вас туда никто и не под каким предлогом не пустит. Это для вашей же безопасности.

Олегу с минуту пререкался, – безрезультатно. Ему не понравилось услышанное и пришлось лишь нехотя кивнуть, чтобы не нарушить с главврачом устоявшихся доверительных отношений, постараться увидеть и понять как можно больше. Он подошёл к окну и увидел раскинувшуюся панораму леса, чьи кроны деревьев и стволы были исключительно серыми и бурыми. Но чуть поодаль им не были не замечены редкие прямоугольные могильные плиты и какие-никакие надгробия, многие из которых были старинными и запущенными.

Главврач, проследив за его взором, сообщил:

– Да, печальная картина. Некоторые из пациентов до конца жизни остаются в этом здании, а бывают и те, до которых кроме моего персонала и меня вообще дела нет. Я к тому, что здесь хватает пациентов без родни, и они, признаюсь, особенно несчастны, хоть и пытаются не подавать виду. Вот и приходится хоронить их там.

– Понимаю.

На первом этаже Олег и Дмитрий заглянули в конференц-зал, отличающееся более строгим убранством без излишеств, где взгляд аудитора не смог при всём своём желании ни за что примечательное зацепиться. В центре этой комнаты, восседая за прямоугольно-острым столом, важно восседали и переговаривались меж собой надсмотрщики, попивая чай и пыхтя от его жара и крепости. Они отчего-то по злому стрельнули глазами в Олега, отчего тот сконфузился, не понимая, почему те так отреагировали на его присутствие. И как по волшебству наблюдательный главврач и это заметил, сказав:

– Эти хлопцы каждый день не с той ноги встают, вот и раздражены.

После этого Олег проверил документы, скопировал парочку из них и сделал несколько заметок от руки, после чего положил важные бумаги к себе в портфель.

Всё так же находясь на первом этаже, они прошли в докторскую. В этой стерильной комнате с окаймлённой белоснежной плиткой в стены были вмонтированы серебрящиеся рукомойники, и скрашивала эту комнату одна особенно примечательная и миловидная медсестра с длинными светлыми волосами, с притягательной и словно бы мимолётной, но очень запоминающейся улыбкой. Она, поправив на носу очки в тонко-чёрной оправе, готовилась ставить укол, набирая шприцом из ампулы что-то бесцветное, пузырящееся. Но стоило только ей отойти в сторону, как взгляду Олега повстречалось протёртое кожаное кресло, на котором была прикреплена заплаканная худосочная пациентка. Рядом с ней высился возрастной надзиратель с квадратным подбородком, будто бы его не заметивший. Он шикнул на пациентку:

– А ну-ка не дёргайся, а то огрею!

– Простите, но какого чёрта? – не выдержал Олег, закипая и видя, что у пациентки нет и живого места на руке, – Как можно озвучивать такие грубости?

– Любезный Олег Сурдин, успокойтесь, – вмешался главврач. – Нашей Леночке ой-как необходим укол, а она, как видите, противится. Ей только восемнадцать, а она уже успела достаточно насидеться в интернете, чтобы взять дурной пример с других и приболеть анорексией. Приходится кормить силком, но что поделать. Не умирать же ей, правда?

Олег нервно облизал губы, прошёлся по докторской внимательно осматриваясь. У белоснежных кушеток впритык располагались капельницы на ножках с колёсиками, у окна громоздился непримечательный шкафчик с препаратами и холодильник.

Он спросил у медсестры:

– Могу я узнать, что там находится?

– Мне нечего утаивать, – промурлыкала она, выпуская из шприца вверх воздух и чуть жидкости. – Там находятся кровь пациентов… – она широко-широко раскрыла глаза и добавила. – И их души.

Аудитор кивнул, промотал услышанное в голове, опомнился и воскликнул:

– Души?!

В воздухе повисло невероятное напряжение, и все собравшиеся в этой комнате смотрели ему точно в глаза.

Олег подурнел, и это особенно отразилось на его побелевшем лице.

– Вы правда поверили? – улыбнулась она.

Главврач не сдержался и усмехнулся, погрозив той пальцем.

– Ох, я уж… Да, я попался как простофиля, – признался аудитор, облегчённо вздохнув. – Ну, здесь, вроде бы, всё в порядке…

После этого Дмитрий и Олег начали подъём на второй этаж по лестнице с резными перилами. На пролётах были прикреплены стальные решётки, чтобы, чего недоброго, пациенты не разбились насмерть, решив спрыгнуть с высоты.

На втором этаже располагалось множество палат, щедро освящённых дневным светом. В некоторых из них имелся какой-никакой телевизор, закреплённый на стене, на котором проигрывалась запись программы про животных.

Проверив обитель палат и скудное убранство, где на каждого пациента было выделено не более три-на-три метра, они попали в уютную ординаторскую, с Г-образными столами у стен и раскрытыми ноутбуками, в это время пустую, особенно выделявшуюся на фоне нищенских комнат пребывания пациентов, имевших в своём распоряжении лишь кровать да тумбочку. Олег наскоро набросал эту мысль в заметки, и, кивнув, направился дальше.

Они шли дальше по словно бы нескончаемому коридору, добрались до изоляционных камер с редкими ютящимися в них людьми. Аудитор из любопытства поднял стальную крышку на зеленоватой двери, через которую можно было понаблюдать за пациентом. Перед ним предстал немолодой человек с исхудавшим лицом и кровоподтёком на лбу. Чуть только он увидел новое лицо, как тут же, по свиньи взвыв, кинулся к Олегу, пытаясь достать до него рукой.

Пациент через силу, будто бы перебарывая себя, завопил:

– Ну долго вы ещё будите меня здесь держать, ироды? Я Павел Алексеевич Чижиков, и надо мной безнаказанно издеваются! Искренние голоса твердили, что я неугодный мэр, что меня сместили с поста алчные коллеги, чьи помыслы нечисты, которые и запрятали меня сюда! ПО-МО-ГИ-ТЕ!!!

– Но зачем вас запрятали? – промолвил Олег, вглядываясь в полоумные, налитые кровью глаза.

– А чтоб я, видите ли, не рыпался против вышестоящих! Чтоб своё не гнул! ПО-МО-ГИ-И-И-ТЕ!!! У персонала нет совести!

Олега пронял озноб, словно он с головой окунулся в ледяную воду, заставив невольно вздрогнуть. Он отстранился от двери и, посмотрев в глаза Дмитрия, поинтересовался:

– То, что он говорит, правда?

– Для него это непоколебимая правда. Но это пройдёт. Заболевание не слишком тяжкое. У него остро выраженная белая горячка, а значит, непременно пойдёт на поправку. При некотором содействии, конечно.

– Что от него требуется, чтобы он начал вылечиваться?

– Первостепенно, это наотрез отказаться от спиртного. К счастью, наша лечебница в полной мере предоставляет эту возможность. Далее, это добровольное участие в психотерапиях и желание вникать в услышанное и мотать на ус. Это мы тоже предоставляет, так как обыгрываем терапии так, что там нескучно. И третье – обязательный приём лекарств. А по мелочам, так это зарядка, хорошее питание, при желании участливость в творчестве, через которое высвобождаются пагубные мысли.

Олег закивал, но чуть скривился, так как главврач, произнеся последние два слова, посмотрел на него так, словно бы знал больше него самого о самом себе.

После этого они осмотрели другие этажи, и аудитор про себя посетовал, что не смог найти того, за что можно было бы зацепиться и к чему желательно придраться. Должен же он, в конце концов, уцепиться за нечто эдакое, не правда ли?

Они вышли на улицу с чёрного хода, где витал бодрящий воздух, чуть прошлись по дорожке вымощенной щебнем, обсуждая увиденное. С небес мелкой россыпью сыпал слепой приставучий дождь. Влага попадала на лицо Олегу, недовольно смахивающему капли, хмурящемуся.

– Чёрт подери, ненавижу дождь, – признался он.

– Но как так можно? – включился Дмитрий. – Это же славное чудо! Это живительная сила мироздания, благодаря которой все мы живы и можем стать свидетелями ещё одного проявления настроения природы.

Но Аудитор лишь промолчал, заглядывая в теплицы и посещая сады, где трудились люди с лёгкими отклонениями. Они провожали его персону настороженными взглядами недоверчивости, и при этом с чутким вниманием того, на что именно он смотрит.

Его взгляд метнулся к кладбищу и в нерешительности остановился. Главврач, пропуская его вперёд, услужливо пригласил осмотреть и захоронение, авось и там что-то неладно. Но Олег недовольно и резко покачал головой, сказав:

– Нет уж, ни за что.

Вернувшись обратно в лечебницу, Олег присел за первый попавший стол и задокументировал увиденное. В коридоре, проходя мимо приёмной, завывала женщина:

– Бедненькие мы бедненькие, когда же мы выздоровеем? – вопрошала она, держась за облысевшую голову с редкими и длинными светлыми волосами.

Пока аудитор был занят, Дмитрий Волевой уделил время другому пациенту. Олег краем уха подслушал, что тот отчаянно считает себя не тем, кем является, а генералом воздушных сил. Он с остервенением требовал, чтобы из его головы извлекли копошащихся и зудящих червей, от которых он не находит себе места.

Став свидетелем этого концерта, главврач лишь вздохнул и прошептал:

– Да что же не ладится то… целая неделя терапии впустую…

Он озадачился, отрицательно покачал головой и звучно щёлкнул пальцами, подзывая надсмотрщика. Тот поспешно проводил больного к лестнице, и, торопя не задерживаться, по дороге треснул ему по макушке.

Когда Олег закончил, то вышел из приёмной и увидел другого человека, которой, часто озирался назад и искал под скамьями нечто важное, каждый раз восклицая: «Ага, попался!»