Обременённый ужасом

Усевшись поудобнее, он первое время вовсе не знал, что стоит написать, что стоит доверить бумаге. Чуть подумав, он незатейливо написал следующее:

Ох и денёк! Нет, я подозревал, что поездка в лечебницу имени Николая Эйзенлора запомнится мне, но не так же назойливо и агрессивно! Здесь по коридорам бродят то ли полоумные люди, то ли крайне обессиленные пациенты с мутным взором, чью челюсти дрожат, с губ которых капает или слюна, а то вовсе пена. Пока я делал осмотр территории мне пришлось на многое закрыть глаза. Нет, в этом месте словно бы сами стены давят на меня, пока я пишу всё это. В омерзительной ночной тишине слышен некий гул, словно бы демонический, к которому то и дело примешиваются болезненно-гортанные вои обезумевших женщин, от которых меня пробирает до холодной дрожи.

Я сегодня дважды поел, и один раз в этом величавом здании, а есть всё равно хочу, и нестерпимо. Наверное, от нервов. Попробовал было открыть дверь своей комнаты, а она ни в какую не поддаётся. Замуровали! И никакого-то сумасшедшего, а меня, аудитора, чью тень в Москве страшатся, не говоря уже обо мне самом.

Здесь я сам испытал такой силы ужас, что чуть коньки не отбросил. На меня напал пациент, он впился мне в руку и вроде бы оторвал кусок мяса (из-за крови не понять), и мои руки до сих пор дрожат, а я потаённо боюсь, как бы на меня не напал кто сзади.

Я приехал сюда с проверкой, но всё обернулось так, что теперь меня самого будут проверять на здравость ума! Неслыханно и до жути обидно.

О, Боги, к выкрикам женщин добавились отдалённые мужские хрипы, а после и нечленораздельная брать. Кажется, кто-то с кем-то дерётся и… Кто-то шибанул по моей двери чем-то тяжёлым! Нет, с меня хватит, нельзя мне в этом пропащем месте долго оставаться – это попросту может гадко отразиться на моей целостности ума, а того хуже и на здоровье.

Сейчас я перечитал всё то что написал и понимаю, что поддаюсь страху перед неизвестным, пасуя перед здравомыслием. Совсем не знаю, что мне принесёт завтрашний день, но я буду отстаивать своё достоинство до последнего!

Олег Сурдин, аудитор.

Олег обратно прилёг на кровать, вздрагивая от шума и гама, думая, что не сможет заснуть. Но его нервные запасы сил так истощились, что он, чуть отвернувшись, и сам не понял того, что отправился в мир грёз, где его возбуждённый рассудок сможет побыть в спокойствии хотя бы несколько часов до неминуемого пробуждения и нового дня.

2

Знакомство с местными.

– Олег! Олег, проснитесь!

– Что, что такое?..

– Уже вечер, а вы всё спите. Вы пропустили приём лекарств.

– Лекарств? А, да, конечно… Стоп, каких лекарств?

– Для вашей пользы. Да откройте же вы глаза!

Аудитор через силы разомкнул засохшие глаза, и в него впился блеклый свет единственной лампочки, временами мерцающий. На его кровати сидел Дмитрий Волевой, заинтересованно листавший его тетрадь. Усмехнувшись, он сказал:

– Да, а вы, конечно, впечатлительны.

– Что вам от меня на самом деле надо?

– Для начала примите лекарства. После вам, так уж и быть, принесут ужин, так как столовая уже закрыта. Можете чуть-чуть погулять по коридорам, а уж назавтра приготовьтесь проснуться в семь утра.

Олег оделся и направился вместе с главврачом к сестринской на этом же этаже. Через решётчатую стойку ему подали скромного размера блюдце с таблетками и миниатюрную картонную кружечку с водой. Он, вопросительно посмотрев на всех присутствующих, внимательно следящих за ним и понял, что в таблетках может быть всё что угодно, и не факт, что ему полегчает, потому как чувствовал он себя более бодрым и собранным, нежели день ранее.

– Нет, знаете, я отказываюсь.

– Значит, отказываетесь? – поинтересовался Дмитрий. – И вас не переубедить?

– Что вы мне прописали?

– Успокоительные. Несильные.

– Нет, я решительно против.

– Что ж, тогда…

Один из надзирателей достал воронку, другой, подойдя к аудитору сзади, скрутил руки, подняв голову кверху.

– Ребята, полегче, – попросил главврач. – Олег, может, вы передумаете? Не хотелось бы силком заставлять вас. Доверьтесь мне. Просто выпейте лекарства.

– Отпустите! – завопил тот, – Вы не имеете права так обращаться со мной! Кто вам дозволил применять силу?

– Олег, вы примете лекарство?

– ПРИМУ!

И он быстрым движением запрокинул блюдце себе в рот, запив водой. Главврач, с улыбкой глядя на него, попросил:

– Откройте, пожалуйста, рот.

Он открыл рот, показывая, что ничего там нет.

– Уберите язык вбок. В другой. О-о-о, голубчик, да вы хитрить вздумали! Не дело. Давайте, глотайте. Вот вам ещё воды, и более на сегодня мы вас не побеспокоим.

Олег ругнулся про себя, с ненавистью проглотив горькие, как скорбь и бессилие, лекарства. Дмитрий убедился в его добросовестности, после чего, кивнув, зашагал с надзирателем и врачом в противоположную сторону коридора.

Оставшись наедине, аудитор выглянул в окно: там были сумерки, и далёкие деревья, качаясь на ветру и поскрипывая, были освящены бледным сиянием месяца. Он увидел, как в коридорах и палатах приглушили свет. Дежурные, следя за порядком, не спали (почти). Некоторых из пациентов уже уложили спать, кое-кого и насильно, через грязную брань и истошные вопли и плевки. Этих людей накрепко привязали к кроватям, да так, что они не могли перевернуться на бок, не могли даже чуточку привстать, почесаться, поправить подушку, и вообще сменить положения, лёжа только на спине и отлёживая мягкое место.

Когда дежурные ушли, кто-то подозвал Олега к себе с просьбами хоть на чуть-чуть ослабить верёвки. Но тот через силу и лёгкое сочувствие отказался, опасаясь взбучки от надзирателей.

В коридорах имелись скромные питьевые фонтанчики, и, как услышал он, некоторые думали, что вода опасна и сто именно из-за неё они чувствую сонливость. Уж точно аудитор никак не ожидал, сделав глоток воды, что его застанут врасплох, резко развернув за плечи и выкрикнув ему в лицо:

– Что ты сейчас сказал?!

– О Боги, да молчал я, молчал.

У этого пациента совершенно не было волос на теле и лице с худобой, которая поражала своими заострившимися чертами. Он продолжал трясти Олега, смотря ему в глаза и выкрикивая ему в лицо проклятья.

Олег не устоял под напором и повалился, защищая лицо. Через мгновение больного увели, а приятной наружности медсестра помогла ему подняться, сказав:

– Вы извините нашего Игнатия. Он иногда слышит голоса и ему кажется, что его оскорбляют. Он бессилен перед ними, бедняга. Но, что с вами? Вы такой бледный. А-а-а, так это же вы прибывший аудитор, да? Вам впору подкрепиться. Идите в свою комнату, я вам принесу.

Еле соображая, он поплёлся к себе, чувствуя, как в его висках барабаном стучит кровь от пережитой неожиданности. Он понимал, что слаб и ничтожен, словно бы притягивает неудачу и тех, кто готов польститься изъяном немощи другого, выпустив пар.

Его накормили, обнадёжили и вновь дали дополнительную порцию успокоительное, которое словно бы не помогало и которое он сам и запросил.

Этим же вечером, до отбоя, набравшись смелости и вновь выйдя в коридор, Олег увидел печально смотрящего в окно человека, часто вздыхающего. Этот человек словно бы был скован в движениях и отчего-то часто кивал. Обратив внимание на аудитора, он спросил:

– А ты? Ты тоже слышишь, как они громко кричат? Многоликие голоса нашёптывают мне вести себя по-другому, агрессивнее и жёстче. Но на третий раз я на это не попадусь и больше и думать не посмею о побеге. Снова быть избитым надзирателями? Нет уж, дудки. Этим только дай волю порезвиться, чуть что, сразу пустят в ход кулаки. Эх, знал бы ты, болезненный, как больно они бьют в живот, у меня аж до сих пор, спустя месяц, что-то ломит внутри. О боже, опять голоса. Да, да я слышу. Слушай, я что-то не понимаю, ты пришёл ко мне, заговорил со мной, но… Я это я, или я, это ты? Или ты, это я? Ты чувствуешь то же, что и я? Ох, как же больно голове. Слушай, а чем бы ты хотел заняться послезавтра вечером в это же самое время?

Олег, нахмурив брови, молча подобру-поздорову отстранился. Сейчас, отойдя к другому окну, он призадумался: а действительно ли он, это он сам? В последнее время он крайне не в своей тарелке, и словно бы стал чувствовать и ощущать себя по-иному, не так, как раньше. Он как бы стал иначе воспринимать реальность, видя её с жестокой, затемнённой стороны, и в этой лечебнице было место только боли, обречённости и страданиям, и лишь чуть-чуть находился еле светлый уголок для надежды, кое-как теплящейся, слабо поддерживаемой тщетными мечтаниями о вылечивании и долгожданной свободе.

– О-о-отбой! – послышалось из-за динамика на стене.

Аудитор не стал задерживаться, хоть его и не клонило ко сну. Вернувшись в свою комнату, он разделся и укутался в кровати, не понимая, зачем он здесь находится.

И стоило ему только сомкнуть глаз и увидеть лик своей жены, нежно улыбающейся, смотрящей на него с непреодолимой печалью, как он услышал над собой:

– Пора-пора, да-да, уже утро!

– И птички поют, и жужки жужжат, – добавил другой голос.

Олег с ненавистью открыл глаза, чувствуя себя несобранным и разбитым, понимая, что его отдых нарушен из-за каких-то мелочных принципов расписания. Его желанный сон прервали, и этим утром не было в его сердце места для радости.

– Чёрт же возьми-то… – промолвил он, одеваясь, с завистью поглядывая на бодрых надзирателей, которые отправились в коридор.

Стоило ему только умыться и выйти в коридор, как все люди толпой повалили к сестринской. Не отставая от своеобразного коллектива, понимая, что и его не оставят без лекарств, он выстроился в очередь, то и дело чувствуя, как его сзади небрежно толкали и назойливо спрашивали, когда дойдёт очередь до них.

Главврач аккуратно протиснулся через пациентов, встретился взглядом с Олегом, и, кивнув, передал ему лекарства, сказав:

– Добрый день. Прошу вас принять эти лекарства.

– Не такой уж и добрый день, а скорее серый, как пасмурность, – пробубнил аудитор.

– Что-то вы совсем кислый, вот прямо как настоявшаяся квашеная капуста.

Он проглотил и запил таблетки, одна из которых была особенно горькой настолько, что он невольно закашлялся до слёз, отрицательно качая головой.

– Уф.

– Вот и прекрасно. Этим днём вы назначены в прачечную.

– В смысле? Зачем? Почему? Что?..

– А всё просто – труд излечивает, – улыбнулся Дмитрий, добавив: – После завтрака спуститесь на цокольный этаж, там вас будет ожидать Богдан Михалыч.

– Но, в самом деле, какого чёрта? Зачем мне стирать чужую одежду?

– И не только одежду. Работа руками поможет вам сбросить нехорошую энергию и вредные мысли.

После того, как Олег подкрепился рассольником и винегретом, он заспешил по коридорам, часто оглядываясь назад, как бы боясь, что его схватят или ударят. Теперь он не позволял себе лишний раз задерживать придирчивый взгляд на пациентах, и даже на медперсонале и надзирателей, опасаясь вновь наступить на старые грабли, которые и до сих пор не давали ему покоя.

С помощью медсестры ему удалось найти цокольный этаж с крутой лестницей и в потёмках добраться до конца обширной, чуть мрачноватой комнаты, где в воздухе повисла тёплая влага, где было множество столов с простынями, наволочками, одеялами и разномастной одежды, и где в допотопной крупноватой стиральной машине вращалось бельё.

Из-за угла выскочил мужчина с плешью седой бороды, проворчав:

– Ага! Воровать нагрянул?

– Нет, честно нет. Меня сюда направил Дмитрий Волевой, в помощь.

– Ого, какая честь. Ну, что ж, хорошо. Помощь никогда не помешает. Только знай, я люблю во время работы прерываться и хорошенечко покуривать. Так что не сердись, если буду сильно дымить. Звать-то тебя как?

– Олег Сурдин.

– Работы тут непочатый край. Только успеешь справиться с грудой белья, как вновь приносят новую. И так постоянно. А дело твоё таково: будешь на руках выстирывать одежду, полоскать, гладить и складывать.

– Почему это на руках? Здесь же есть стиральная машина.

– Э-э-э не, халява со мной не пройдёт. Я человек немолодой, быстро устаю, а ты молод, и вся сила у тебя в руках. Вот я и буду пользоваться стиральной машиной по старшинству. Ну, приступим!

Какое-то время Олег оживлённо спорил с пожилым и упёртым человеком ровно до тех пор, пока Богдан Михалыч не треснул его по лбу. С виду этот жест мог показаться шуточным, но аудитор не устоял на ногах и повалился на тряпьё, зардевшись от подступающей злости.

– Только попробуй рыпнуться, новичок, я тебе и по носу могу щёлкнуть!

Олег усмирил пыл, в сердце понимая, что мужчина принизил значимость своей силы, и от него можно ожидать чего угодно. Он кое-как подавил гнев и временно смирился со своим положением. Проверил свою пораненную руку: кровь под бинтом толстым слоем запеклась, словно заскорузлой корой.

Ему ничего не осталось, кроме как смириться со своим положением и приняться мылить одежду в огромном тазе, с остервенением тереть её друг об друга, выжимать и снова мылить. После этого он полоскал её под краном, откуда проистекала исключительно холодная вода, колющая и словно бы режущая руки, обжигая их и заставляя невольно продрогнуть до боли. Он грел утюг с тканевой оплёткой, несомненно очень старый, как и это место, после чего силился в полумраке гладить бельё, доводя его до ровной глади, или, по крайней мере, стараясь, то и дело смахивая со своего лба струившийся пот. Кое-какую часть постельного белья он посчитал нужным развесить для просушки, и, когда он закончил и обернувшись, ахнул: к ним в прачечную надсмотрщики принесли новую партию одежды, где местами виднелась то кровь, то грязь, а то и вовсе нечто неприличное.

Аудитор закачал головой, открыл рот и про себя откровенно матернулся. В этот момент Богдан Михалыч позволил себе прелесть заслуженного отдыха; он, усмехнувшись, кивнул Олегу и, бережно держа в руках самокрутку удалился за угол, у духовому окну.

Олег быстро высвободил из стиральной машины наволочки и простыни, с невероятной проворностью втолкнул в машину принесённые одежды и, включив, стал смотреть, как бельё, крутясь, полоскалось, отмокая, сбрасывая с себя всю мерзостную гадость.

Торопясь, уже слыша шарканье ноги, вдавливающей в пол бычок, он мигом забрал одежду, вернув другие на место как раз в тот момент, когда Богдан уже выходил из-за угла. К этому моменту Олег уже как ни в чём не бывало принялся собственными силами отстирывать бельё, радуясь, что его не застали врасплох и что он хоть как-то облегчил свою участь.

Когда дело было сделано и все изматывающие трудности были позади, он перевёл дыхание и посмотрел на часы, на которых было без пятнадцати три дня. Аудитор обалдел оттого, как долго он был занят стиркой и тем, как незаметно пролетело время, бесследно испарившись в монотонной работе.

После этого он нетвёрдой походкой поднялся из цокольного этажа на первый, услужливо пропустил мимо себя двух надзирателей, несущих под руку вопящего пациента, чьи ноги скользили по полу, то и дело брыкаясь, пытаясь задеть недругов. Олег был настолько вымотан, его чувствительность нервных окончаний и фибр так притупились, что он не обратил на это ровным счётом никаким вниманием, пытаясь сообразить, куда теперь податься.

В длинном коридоре его встретила относительно знакомая медсестра, которая днём ранее покормила его. Ему разрешили погулять. Неприветливого типа надзиратель, то и дело хромающий, неловко переступаю с ноги на ногу, словно бы как младенец учащийся ходить, проводил его до дворика.

Выйдя на свежий воздух, аудитор поморщился бьющему в лицо солнцу, про себя поругиваясь. Олег оказался на охраняемой территории с южной стороны лечебницы. Эта обитель была зарешечена, и, как ему сообщил надзиратель, здесь дозволено гулять по стриженому ковру травы только мирным и неагрессивным пациентам, или тем, которые скоро выпишутся.

Закивав, он поблагодарил того и чуть пообщался с одним мужчиной, который то и дело причитал:

– Ох, почему же всё так плохо-то?

Другой мужчина с округлыми очками на носу-клюве шептал:

– Я дурак? Да вы сами дураки, просто мне нескромно это сказать – воспитание не позволяет.

Женщина, сидевшая на скамейке в гордом одиночестве, печально вздыхала:

– Вчера небо было куда яснее. А сегодня ветер безжалостно гоняет облака, круша величественные замки.

Олег сообразил, что эти люди, должно быть, терзаемы депрессией, и оттого со стороны несчастны, и тем не менее понимал, внутри них, должно быть, всё более прискорбнее, если они не могут смолчать и удержать свои мысли при себе. Хоть от них и отдавало вселенской тоской, всё же они были несравненно более нормальными, нежели те многие люди, которых ему уже довелось лицезреть в самом здании лечебницы.

Пройдясь дальше по мятой траве, он увидел как за длинными столами на скамьях мужчины увлечённо играли в шашки и шахматы, а другие же шептались в сторонке, иные так вовсе бесцельно гуляли, меряя шарами пространство около стриженых кустов; парочка других, просунув пальцы через двухслойную сетку-рабицу и ухватившись за неё, пускали вдаль долгие взгляды и откровенно изнывали о потерянной свободе.

Удивило аудитора то, что в этом дворике были люди с лазурными ракетками и белоснежным воланчиком, играющих в бадминтон с задором, то и дело охая и ахая из-за промахов. Какое-то время он посидел на скамье рядом с другим пациентом, наблюдая за игрой и думая: что дальше на счёт него придумает главврач? Ему было понятно, что он необычный пациент, что к нему было иное внимание и другая заинтересованность медперсонала, то есть нулевая, мол, выпей лекарство и свободен до вечера.

И всё же что-то ядом жалило ум Олега и словно бы подсказывало, что дальше начнутся перемены на его счёт; в самом деле, думал он, не могут же они его держать в лечебнице лишь как прачечного, и уж совсем странно будет с их стороны не обращать на него внимание при том, что главврач считал, что с ним не всё в порядке.

Отмахнувшись от своих мыслей, он вернулся в лечебницу, проведя на улице около часа. В течение тридцати минут он метался из палаты в палату, дознавался о главвраче, искал его в конференц-зале и докторской, где ему всё же подсказали, что он сейчас в душевой и очень занят. Олег назвался аудитором, недавно прибывшим сюда и показал удостоверение личности, после чего на него стали смотреть чуть иначе, словно с некоторой опаской, проводив до умывальни.

За белоснежной дверью душевой послышались истошные вопли, к которым примешались ругань мужчины и обнадёживающие восклицания другого. Была отчётливо различима какая-то шумная возня, и любопытность Олега так разгорелась, что он ворвался в комнату и обомлел.

На мокром полу душевой под мощным потоком воды из шланга извивалась и визжала девушка, чья белая сорочка кое-где обнажала её стройный стан. Она брыкалась, закрывала лицо руками, жадно хватала ртом воздух и молила остановить всё это, будоража слух аудитора. Но надзиратель с тяжёлым взглядом, направив на неё приличную струю воды, был неумолим. Впрочем, и Дмитрий Волевой словно бы не обращал внимание на страдания девушки, то и дело словесно поддерживающего её.

– Что же вы творите? – выпалил Олег, и на него обратили внимание.

– Клин клином вышибаем, – отозвался надзиратель с бледным и кривым шрамом под глазом.

– Олег, не подумайте чего плохого, – отозвался главврач. – Никитич, выключи воду.

К этому моменту девушка стала учащённо дышать, и её проняла такая дрожь, что подбородок Олега страдальчески дёрнулся. Потаённо Олег желал ей помочь, но не знал как ещё и потому, что не понимал, что здесь происходит.

– Это вынужденная мера, – продолжал Дмитрий. – Только через принятие страха высвободятся подавление эмоций и пропадёт опасение холодной воды. – он перевёл взгляд, – Юленька, ты же знаешь, что в безопасности, так?

Она через силу кивнула, утерев слёзы. Через мгновение она не сдержалась:

– И зачем я только согласилась на это?! Лучше бы вас осквернили мерзкой ледяной водой!

Главврач лишь усмехнулся, кивнув надзирателю. Через пару мгновений струя воды забрызгала с ног до головы Дмитрия Яковлевича, промочив его костюм до ниточки, а он, глубоко вздыхая и смеясь, воскликнул:

– Ах как бодрит! Словно заново родился и вновь чувствуешь прелесть жизни. Юля, ну видишь, в этом же нет совершенно ничего вредного. Ты большая молодец, что добровольно согласилась встретиться со страхом. Но разве может быть вода скверной? Она омывает, избавляет от тяжкого груза и плохих мыслей, а также восстанавливает душевные силы. Ты же где-то глубоко понимаешь это, так?

– Вы… правы, – выдавила она.

– Давай ещё три минуты процедур, и ты на сегодня свободна и после того, как ты обсохнешь и погреешься, я разрешу тебе погулять во дворе.

– Вы не лжёте?

– Нет.

Она кивнула угрюмому надзирателю, словно бы не ведающему жалости, тут же включившего напор воды.

Дмитрий снял с себя большую часть одежды, выжал, обратно надел и они вместе с Олегом заспешили по коридору к нему в кабинет. То и дело за главврачом оставался мокрый след, и он, добравшись до своей обители, первым делом вытерся полотенцем за приоткрытой дверцей шкафа, переоделся в тёмно-синий пиджак достойного фасона, затянув на шее лазурный галстук.

Пройдясь по комнате до окна, главврач, не смотря на присевшего за стол аудитора, как бы мимолётно спросил:

– Спиртным баловались?

– Эм, ну… как бы…

– Да?

– Да.

Обернувшись, тот покачал головой, добавив:

– Это плохо. Вы знаете о вреде токсинов, въевшихся в ткань мозга?

– Что-то где-то слышал.

– Я назначаю вам уколы. Действенные. Помогут.

– Помогут что?

– Прозреть, избавиться от дурных мыслей, портящих вам жизнь.

– Простите, а когда, собственно, я уеду отсюда? Сколько вы намерены держать меня здесь?

– Столько, сколько понадобится. Всё что происходит – для вашего же блага.

– И когда вы хотите, чтобы мне поставили первый укол?

– Тянуть не стоит. Идёмте со мной.

Они дошли до докторской, где неминуемо подошла очередь Олега. Он уселся в кресло, закатал рукав своего свитера, почувствовал, как жгут плотно прилёг к его коже, сдавливая.

– Поработайте кулачком, – попросила приятной наружности уже знакомая шутница-медсестра с очками на носу.

Олег послушался, отвлёкся на подмигнувшему ему главврача и почувствовал, как в его кожу впилась игла, углубившись. И то, как что-то холодное устремилось по его венам, проняло его до озноба. Он был так охвачены новым непонятным чувством, что протяжённо выдохнул, видя, как предметы чуть закружились. Осмелился оглядеть свою руку: из шприца неспешно удалялась синеватая жидкость, до капельки устремившись в его организм. Когда медсестра вынула иглу, то тут же подложила ему под руку вату, подняв кисть кверху и попросив с минуту посидеть.

– Ох, что-то мне, как-то…

– Перед взором всё плывёт, так?

– Да…

– Плохо. В вас много токсинов отложилось. Ну да ничего, чуть помучаетесь, а потом будете как огурчик. Давайте я вам помогу.

Дмитрий Волевой взял Олега под руку и вместе с надзирателем пересекли не один длинный коридор, довели до его комнаты, помогли раздеться и уложили в кровать.

– Что-то мне нехорошо.

– Не сразу, но это пройдёт, – отозвался главврач, перед уходом добавив: – Я вас ещё навещу. Доброй ночи.

Но у аудитора не нашлось даже сил на то, чтобы что-либо промолвить. Он лишь кивнул и, кое-как отвернувшись к стенке, сомкнул глаза, чувствуя в себе новые перемены, и не сказать чтобы из приятных.

3

Терзаемый мучениями.

Как не старался Олег заснуть, а окунуться в мирную дрёму ему не посчастливилось. Вместо этого он изнывал от жары, словно в разгаре июля сидел у камина, убирал от себя одеяло, а после до дрожи мёрз, как на пронизывающем ветру, возвращая покрывало и натягивая чуть ли не до головы. Он то потел, то трясся, что-то неразборчивое мыча себе под нос, лёжа в позе эмбриона и чувствуя, как всё его нутро не находило себе покоя при том, что в его комнате не было шумно и было тепло благодаря отоплению.

Он находился на мягкой кровати повернувшись к стены, и явственно видел перед собой худощавое и скуластое лицо некоего мужчины, чью чёрные как смоль глаза и улыбка тревожили его, часто заставляя переворачиваться обратно на левой бок, страшась этого мрачного лика и того, что сокрыто в бездне хитрого прищура глаз.