Предметный мир примет и поверий (семантика повседневности)

И во-вторых, то, что касается во времени неодномоментных, растянутых и одно в другое переходящих действий. Того старика сначала 1) схватили, затем 2) раздели, после чего 3) на полок утащили, 4) а потом с полка стаскивать начали, и это также длилось и происходило не сразу, поскольку стаскивать начали, действуя при этом с разных сторон – Кто за ноги, кто за голову тащит. Если четыре указанных действия производились в последовательности, сначала одно, потом другое, затем третье и потом четвертое, то еще одно, а точнее объединенных два, в 5) И душат, и мнут…, происходит в сопровождающей то ли все четыре, то ли какие-то из четырех, одновременности. Скорее последние два, третье и с ним четвертое, или только четвертое. Не исключено также, что это И душат, и мнут… могло иметь самостоятельный, завершающий, вид, становясь в последовательность, а не одновременность к четырем предыдущим и представляя собою то, что могло привести, однако не привело, к утрате жизни и умерщвлению.

Обратимся к еще одному положению, прежде чем подойти к материалу поверий-примет в их соотношении с тем, что нашло свое отражение в текстах мифологических повествований. Ограничимся тем же источником, с тем чтобы выделить главное, не входя в возможные расширения, вариации и уточнения на другом материале. То, что касается банника, поскольку это обсуждаемый персонажный объект. В Приложениях к сборнику составитель дает «Указатель сюжетов-мотивов быличек и бывальщин», который приводится в соответствии с «Указателем сибирских быличек и бывальщин» того же автора3*, в котором находят отображение следующие особенности проявления банника. В первую очередь, визуального ряда:

БII 1а Банник показывается в образе мужика: заманивает в баню (121).

БII 1б Банник показывается в образе старика (119, 120).

БII 1д Банник показывается в образе маленького голого человечка (118).

Далее следуют те сюжеты, которые предполагают физическое воздействие, в том числе с умерщвлением, с его стороны:

БII 2 Банник сдирает кожу (давит) человека, моющегося в неурочный час; ругающегося; торопящегося; роженицу; парня, пришедшего в баню за кирпичом (112-115).

БII 5а Банник наказывает за мытье в бане в "третий пар": давит, сдирает кожу; пугает (115).

БII 5е Банник наказывает за появление в бане поздно ночью: пугает; давит (116).

БII 5ж Банник наказывает за постройку бани в неугодном для него месте: больная дочь выздоравливает, когда начинают разбирать баню, чтобы перенести на другое место (117).

И, наконец, сюжеты, связанные с неочевидным явлением (БII 13) – появился в образе человека, и нет, и со слуховым восприятием без визуального:

БII 13 Банник приглашает людей зайти в баню, человек отвечает на приглашение, но в бане никого не обнаруживает (121).

БII 14 Банник моется и моет своего ребенка: поздно ночью слышно, как в бане кто-то парится или плачет ребенок (122).

«Указатель сюжетов русских быличек и бывальщин о мифологических персонажах»4** в отношении банника содержит следующее:

Банник принимает образы: а) проезжего человека… б) старика… в) женщины… г) белой коровы, косматых людей…

Банник сдирает кожу

Подменивает ребенка

Похищает ребенка по неосторожному слову

Наказывает за мытье в бане в "третий пар"

Гадание в бане

Парень женится на девушке из бани

Банник защищает человека от другого нечистого

Нечистая сила ночью в бане: а) девка шьет рубашку, черти ее платье приколачивают к полу, она сбрасывает его и спасается… б) утром находят в бане парня, заколоченного в гроб… и т.д.

Банник не дает людям мыться

То, что следует из представленных в двух указателях проявлений для банника, в первую очередь, характеризует его как существо, способное, при контактах с людьми, принимать различные образы, человеческие и животные (белой коровы), различного пола (мужского и женского), среднего или старого возраста, обычной и незначительной величины (маленького голого человечка), единичные и не единичные (косматых людей). Но при этом, согласно материалу, определенные. Особенность данного признака обусловлена дополнительно тем, что появление его в каком-либо образе может быть неожиданным и таким же исчезновение – появился и вдруг исчез (дискретивная трансформативность).

Черта, о которой речь, не может быть, что понятно, приписана исключительно баннику, это свойственно целому ряду подобных мифических персонажей (если не всем). Нас это будет интересовать с точки зрения того, что находит свое воплощение в материале поверий-примет, обусловливая соответствующим образом определяемую далее семантическую позицию. Коль скоро вдруг в каком-либо образе появился и также, а нередко и тут же, сразу исчез, его подобное визуальное восприятие не может определять себя как стабильное, несомненное и закрепленное, оно как круги по воде, всколыхнулось что-то и через какое-то краткое время ушло, вроде бы было, а может, и нет. На эту особенность, определяемую нередко как кажимость – вдруг почудилось, показалось, неоднократно встречаются указания в самом материале быличек. Связывается это также с отличием нечеловеческого, связанного с потусторонне обратным, одушевленного, движущегося и действующего существа, в своих действиях направляемых к человеку, от того, чем есть человеческое, не наделенное сверхъестественными способностями, каковыми являются ведьмы, кудесники, оборотни, колдуны и им подобные, люди и нелюди одновременно.

Второй особенностью (оставаясь в пределах перцепции), также не исключительно свойственной баннику, однако о нем в данном случае речь, является то, что его восприятие может быть исключительно слуховым, – слышится голос, какое-то в бане движение, шорохи, шум, звуки мытья, детский плач и т.п., – без возможности ви́дения. Как невидимое он объявляет себя акустическим образом. Из чего будет следовать частичное, партитивное, восприятие, которое предполагает возможность, в том числе, также тактильного, с его стороны, воздействия и контакта. Невидимое способно над человеком что-либо производить – толкать, бить, трепать, ударять, касаться, а также, по текстам, душить, давить, мять, без возможности визуального восприятия. Нечто производит какие-то действия, не объявляясь в каком-либо образе.

Исходя из контекстов материала можно было бы заключить, что появление в образе либо неясно случайно, непонятно, для чего появился и появился ли и действительно был, либо предполагает со стороны потустороннего банного какую-то цель в направлении на выбранного им человека – пригласить, заманить в баню, напугать. Вместе с тем то, что связывается с сюжетами умерщвления (задавить, задушить, содрать кожу), вида и образа не отражает, представляется результат, в то время как нет визуального восприятия его самого. Выделенная ранее дискретивность, тем самым, становится определяющим признаком восприятия в целом, перцептивности как таковой.

Следующую группу представляют сюжеты воздействия. Банник наказывает при условии несоблюдения со стороны человека определенных правил, которые сводятся к необходимости a) находиться в бане в отведенное время и без суеты (не ночью, не после третьего пара, в свой пар, без поторапливания); b) не появляться в бане, к тому же в неурочное время, за пустяком и предметом спора (кирпич из печки, который парень пытался взять, поспорив с другими, что ночью он это сделает), не производить там не положенных действий (девка, которая шьет рубашку); c) не ставить баню в не соответствующем месте; d) не браниться в бане, не проявлять агрессии (сюжет 113, побежавший в баню стреляет), не появляться там в состоянии нетрезвости (об этом последнем в повериях). В перечисленных случаях банник ведет себя как хозяин, требующий соблюдения установленных правил, с необходимой расплатой за нарушения (экзекутивный регулятив). Причем нарушения эти, равно как и расплата за них в своем выборе четки и ограничены. Сюда же следует относить сюжеты с детьми, предполагающие их похищение или подмену (обменыши) и связываемые с тем либо иным нарушением, несоблюдением человеком каких-либо правил.

И, наконец, еще одну группу представляли бы случаи, связываемые с тем, что банник, действуя в отношении своей бани как человек, и не только он, но также и черти, лешие, овинники, сам в своей бане моется (в третий пар, поздно ночью, после 12-ти) и моет в ней своего ребенка. Во время, в которое человеку этого не положено делать, что связывается отчасти с экзекутивным регулятивом, но и имеет свой собственный смысл, определяющий банника с экзистенционально-физической стороны, составляя предмет, предполагающий знание, подкрепляемое восприятием (можно услышать, что в бане подобное делается после третьего пара и по ночам). Определить этот признак можно, в отношении банника, как для него характерный экзистенционально-локативный узитатив, то, что́ и как он использует для себя применительно к месту своего проявления и бытования. Возможны также другие его характеризующие параметры, выведение которых, однако, потребовало бы обращения к более полному и обширному материалу, что не входило в задачу. Ограничимся тем, что получено в результате не подробного взгляда на данный предмет.

О правильном поведении человека (на примере с баней и банником)

Обратимся теперь к тому, что содержат и как представляют поверия и приметы. С тем, чтобы сопоставить с выявленным на основе быличек, с одной стороны, равно как и с тем, чтобы вывести то, что для них характерно, с другой. Не будет это исчерпывающий и полный анализ, поскольку задача сводилась к возможности семантического описания, в виде какой-то системы, а следовательно в парадигматическом обобщении, с выходом к допускаемым типологическим положениям, всего того, что имеет свое отношение к повседневности, о которой, применительно к избранному подходу и материалу, еще пойдет речь.

Материал поверий-примет для бани и банника выглядит, согласно выбранному источнику5*, следующим образом:

Ходи в свой пар, а не то банник (домовой, живущий в бане) задушит.

В бане после третьего пара мыться нельзя, так как в это время в бане моются черти, лешие, овинники и сами банники. Если в это время пойдет кто-либо париться в баню, то живым оттуда не выйдет: черти его задушат, а людям покажется, что человек угорел или запарился.

Нельзя в бане мыться и после 12 часов ночи: банник может задавить.

Нельзя мыться пьяным, иначе банник сдерет кожу и натянет ее на полок.

Женщина не должна мыться в бане первой по причине своей нечистоты.

В бане либо во время купания не снимают с себя креста; банник может удавить, а водяник (бес, сидящий обычно в омутах) – утопить.

Выходя из бани, в кадушке оставляют немного воды, маленький кусочек мыла и веник для банника, чтобы и он мог помыться и попариться. Веники никогда не уносят домой.

Три первых из приведенных поверий соотносятся с тем материалом, который нашел свое отражение в проанализированных текстах быличек. Действия умерщвляющего характера не в свой пар и после третьего пара определяются идентично как удушение. В первом случае банник задушит, во втором черти его задушат, что объясняется тем, что после третьего пара моются черти, лешие, овинники и сами банники. Тем самым, присутствие в бане в этот период времени человека представляется не только как нарушение установленного порядка вещей, но и как вторжение, во времени, в пространство, занимаемое потусторонним. В свою очередь, не в свой пар подобным характером не обладает, не время, а установленная последовательность будут иметь значение.

Действие того же банника после 12 часов ночи определяется с помощью глагола задавить. Что касается пьяного, то в рассматриваемом материале его умерщвление выглядит наиболее драматично – банник сдерет с него кожу и натянет ее на полок. В быличках то же самое действие связывалось с поторапливанием, а также, в соответствии с Указателем, с моющимся в неурочный час, ругающимся, парнем, пришедшим в баню за кирпичом. Что касается названной в том же ряду роженицы, поскольку в приведенных в сборнике текстах этого нет, подобное представление опустим. При том, что имеется нечто другое (113) – шкуру, по определению, банник, сдирает и натягивает на каменке с того, кто рассердил его шибко тем, что с ружьем побежал и раза два успел выстрелить4. Из чего получалось бы, что предпочтительно это последнее действие банника, как наиболее жесткое, связывается с таким нарушением, которое предполагает выведение его из равновесия. Так поступает он, если сердит, и эта сердитость его вызывается, в первую очередь, несоответствующим поведением человека – пьянство, брань, суетливость, деструктивные в отношении бани и агрессивные действия. Хотя это не следует понимать как правило, во всяком случае об исключительности данного соотношения вряд ли приходится говорить.

Банник, тем самым, способен задушить (то же самое также и черти), задавить, удавить (того, кто в бане снимает крест), содрать кожу, натянув ее на полок. При этом одна из особенностей подобного результата выглядит таким образом, что касается это, как следует из материала, одного пребывающего в какое-то время в бане лица, без присутствующих при этом других и, как выходит, свидетелей. Представляется это в пересказе со слов и таким образом (может быть, за исключением содранной кожи), что, исходя из второго поверия, черти его задушат, а людям покажется, что человек угорел или запарился. Немаловажное дополнение, связываемое с неочевидностью или, более мягко, недостаточной очевидностью произошедшего, что соотносится с признаком, охарактеризованным ранее как дискретивная трансформативность, – было или не было, то или не то, так ли точно, а может быть, по-другому, появился, действительно ли появился и сделал ли то, что приписано. Нетвердые всё это основания, поскольку никто его толком не видел, а совершивший то, что случилось, к тому же и не объявившись, исчез. Вместе с этим, необходимо предполагать, что нечто за всем этим имеется, соответствующим образом действует и, будь то хоть морок, хоть что-то привидевшееся в смещенном сознании, хоть только видимость, полудрема, а может, и сон, несущественно. Существенно то, что баня такое место, в котором нечто подобное может происходить, и этому нечто, в агентной причине его совершения, для сознания имя банник. Ему, а не кому-то или не чему-то другому, Выходя из бани, в кадушке оставляют немного воды, маленький кусочек мыла и веник, с тем чтобы и он мог помыться и попариться. И для него же Веники никогда не уносят домой. Немаловажно это, чтобы и он (мог помыться и попариться), а также неизменное и постоянное в бане наличие веников.

О позиции человека в предметном мире своего пребывания

Отходя от идеи персонифицированных в бане присутствия и агентности, без определения того, что это банник, а с ним и другие (черти, лешие и овинник), не имея в виду также предположения о наличии в бане, как соответствующем месте, каких-либо потусторонних либо не потусторонних или не обязательно потусторонних сил, следует вместе с тем, для задачи предполагаемого описания, признавать, что сама баня – это такое место, в котором определенное нечто, связываемое с опасностью умерщвления, вызываясь также определенными обстоятельствами, провоцируемыми человеком, способно осуществляться и происходить. При таком понимании то, что названо словом банник, соотносилось бы с представлением о присутствующем (в бане) потенциале производимого над человеком, реализуемого в нем причинения, в первую очередь, физического ущерба, но также и страха, и при этом не всякого, не любого, а определенного, в своем крайнем случае ведущего к умерщвлению. И это было бы проявлением выводимой на материале поверий-примет семантики.

Продвигаясь далее и группируя получающееся из приведенных с баней и банником единиц, можно себе представить следующее:

A. То, что выражено с помощью таких слов, как банник, черти, лешие, овинники, сами банники.

B. То, что передано в виде задушит (задушат), (может) задавить, сдерет кожу и натянет ее на полок, (может) удавить. И с этим также (Если в это время пойдет кто-либо париться в баню, то) живым оттуда не выйдет, а людям покажется, что человек угорел или запарился.

C. То, что себя полагает в определениях Ходи в свой пар, В бане после третьего пара мыться нельзя, Нельзя в бане мыться и после 12 часов ночи, Нельзя мыться пьяным, Женщина не должна мыться в бане первой, В бане либо во время купания не снимают с себя креста.

D. То, что связывается с положением Выходя из бани, в кадушке оставляют немного воды, маленький кусочек мыла и веник, Веники никогда не уносят домой.

E. То, что названо с помощью определения в это время в бане моются черти, лешие, овинники и сами банники и (для банника,) чтобы и он мог помыться и попариться.

Отвлекаясь теперь от самих этих слов, можно вывести и, тем самым, увидеть соотношение, при котором A порождает B при несоблюдении C, в каких-то случаях для B вследствие E, и с обусловливающей препозицией D для A: A > B(⅂C)/B(E)/D(A).

Вместе с тем то, что стоит за A, B, C, D и E, определялось бы в следующих положениях, с поворотом к исследуемой семантике: потенциальная каузация (A) причиняемого физического либо другого ущерба-вреда, ведущего в крайнем случае к смерти (B) вследствие несоблюдения либо нарушения общепринято признаваемого регулятива (C); предписываемые, прескриптивные, совершения, связываемые с результативным осуществлением каких-либо определенных действий (D), мотивирующие (в данном случае то, что в A) состояния. Из чего получались бы, в отношении признаков общего, как ведущие, – каузация (Caus) для A, причинение ущерба-вреда, при возможности умерщвления (Mal/Mort), применительно к B, общепринятый регулятив (Reg) для C, предписания (Praescript) для D и поддерживаемая общим знанием (Cogn) мотивация (Mot) с проекцией к E.

Еще одним важным, с позиций все той же определяемой семантики, было бы то, что связывается с выражаемым с помощью слова баня и тем, что вокруг нее, – тот же банник (но на сей раз в ином повороте), пар, а также полок, крест, кадушка, немного воды, маленький кусочек мыла, веник (для банника), веники (которые не уносят домой). Чем является баня как таковая и все остальное в ней, с отношением к ней, применительно к ее определяемой семантике? Отвечая на этот вопрос, неизбежно выходим к тому, что было названо повседневностью, или к позиции бани в предметном мире, о котором речь. Имеется мир, в котором наделенный определенным комплексом представлений (исходящих от изучаемых поверий-примет и связанных с ними) человек живет, в совокупности всех остальных, ему подобных, и того, что их окружает. И эта жизнь его имеет определенный характер и вид, реализуемый при посредстве необходимых предметов и не только предметов. В дальнейшие уточнения на этом этапе не будем входить, относя все это для начала к бане. Как фрагменту того предметного мира и повседневности, о которых речь применительно к взятому материалу.

Баня, с одной стороны, представляет собой постройку определенного вида и назначения, однако это не тот аспект ее, который себя отразил в приведенных повериях. С другой стороны, баня – место, как помещение, в котором нечто реализует себя более или менее регулярно, связываясь в этих реализациях как с отдельным действием, так и с взаимодействием двух различно устроенных и альтернативно соотносимых между собой направленностей – человеческого и от человеческого к нечеловеческому, нечеловеческого и от нечеловеческого к человеческому. Этот аспект ее в материале приведенных поверий находит свое отражение.

Имеется также еще один поворот, непосредственно связанный с повседневностью. Чем является баня, каковы ее назначение и роль применительно к данному положению? С одной стороны и в этом ключе, баня есть объект обладания, поскольку, имея баню, можно при ее посредстве что-то определенное осуществлять, что невозможно при необладании ею. Однако это лишь разрешающая дальнейшее предпосылка, то, без чего невозможно, но что не есть достижением само по себе. В этом месте подходим к необходимости заключения о роли и назначении бани. То, для чего она существует как предметный объект обладания и что позволяет, тем самым, в отношении человеческой повседневности реализовать. Иными словами, то, что представляет собой мытье с паром в бане для человека применительно к проживанию им своей жизни в ее бытовании.

В подобном ключе в ином своем виде предстанут и все остальные предметности – тот (те), кто ходит и моется-парится в бане; тот и те, кто в баню не ходит, но в ней обитает и, обитая, также моется-парится в ней, а кроме этого определенным образом и влияя, воздействует на того (тех), кто ходит и моется в ней. И далее перечисленные на основе выбранного материала такие предметности, как полок, (нательный) крест, кадушка, немного воды и все прочее. При таком повороте баня не объявляет себя как того же ряда предметность, но как способствующее реализации, в определенной части, средство и способ для достижения субъектами, также определенного, состояния в проживаемой ими своей повседневности и как само, но не то же самое, состояние. То, в какой именно части она выступает как средство и способ, и будет квалификацией бани и ответом на задаваемый вопрос, в котором взаимодействуют, сочетаясь, три составляющих – то, что касается повседневности в отношении человека применительно к бане, то, что касается его самого (для его повседневности и в отношении к бане), и то, что касается собственно бани, с теми же уточнениями – для повседневности и для тех, кто ее для себя и в себе проживает.

В том же ряду то, что касается бани в указанном повороте, следует соотносить с тем, что в сознании фигурирует применительно к дому, хозяйству, домашней скотине, полю с его работами, лесу как объекту, необходимому человеку для осуществления чего-либо, и т.п., представляя во всей своей совокупности функциональное окружение, в котором субъект постоянно находится и живет. Не дополняя по мере возможности ничего от себя и стремясь обретаться в предполагаемых, хотя не проявленных, в приведенных повериях, условиях, сконцентрируемся на том, что очевидно и видимо. Баня – то место, с одной стороны, в котором моются-парятся, с определенной периодичностью и в надлежащее к этому время. А с другой, принадлежащее и не полностью принадлежащее человеку, с постоянным присутствием в нем того, что себя проявляет как потенциально опасное потустороннее, отношения, взаимодействие с которым следует установленным правилам подчинять. Иными словами, то достижение, точнее было бы говорить, достижение того, что заложено в бане и что она допускает, связывается с необходимостью соблюдения общепринятых регуляций. Признак, который можно усматривать как едва ли не общий для самых различных мест и предметностей повседневного мира поверий-примет.

О приобретаемых (преобразуемых) состояниях

Возвращаясь к исходному положению о бане как месте в его назначении, необходимо задаться вопросом, с обращением к проецируемой семантике, что означает это самое мыться и париться для человека в проживаемой им повседневности, реализацией чего оно выступает. Непротиворечивым видится замечание, что в категориальном своем отношении связывается оно с тем, что можно считать состоянием, не то, чтобы изменяемым (в результате пара-мытья), не то, чтобы освежаемым и обновляемым, что, впрочем, вовсе не исключено, но не является определяющим. Не случайными видятся, в поисках подходящего определителя, то, что в бане банник сдирает кожу (и натягивает ее на полок), то, что давит и душит, то же самое делают черти и другие нечистые в ней, то, что как это было в быличке (115), попавшегося им человека хватают, раздевают (оставляя потом в голом виде), тащат его на полок, с полка затем стаскивают, кто за ноги, кто за голову, душат, давят и мнут. Немаловажным и дополняющим видится также и то, что жертва подобного обращения (опуская нарушенный ею регулятив) единична, свидетелей нет и, что также нашло свое отражение в сюжетных мотивах быличек, в каких-то, необъясняемых, впрочем, случаях, потустороннее в виде банника, а точнее банника в каком-либо человечьем виде, предполагая при этом и обращение голосом, – в баню заманивает и приглашает.