Предметный мир примет и поверий (семантика повседневности)

Пётр Червинский

Предметный мир примет и поверий (семантика повседневности)

Пётр Червинский

Предметный мир примет и поверий

(Семантика повседневности)

Recenzent

Andrzej Sitarski

Оформление и техническая редакция

Анна Болотова

Оглавление

Кое-что о предметном мире поверий-примет 5

Некоторые особенности проявления того, что нечеловеческое, в отношении человека 8

О правильном поведении человека (на примере с баней и банником) 18

О позиции человека в предметном мире своего пребывания 20

О приобретаемых (преобразуемых) состояниях 24

О семантике отражаемых в повериях предметностей 25

О результирующем характере себя повторяющих положений 28

Описание единиц релятивного класса 34

Многообразие проявлений концептуально-предметных форм 36

О внутренней регуляции повседневного бытия 41

О параметрах и единицах парадигматического устройства 43

О системах и признаках описания 51

О моделирующих формах возможных значений 62

Об особенностях сигнификативного класса (первый подход) 63

Параметры описания сигнификативного класса 68

О различении категориальных значений 71

О соотношениях категорий 79

О традиционных проекциях встречаемых в повериях предметностей 80

Об уровнях проявляемых значений 83

О соотношении левой и правой частей (состава поверия или приметы) 87

О подзначениях категориальных значений 93

О сочетании признаков в составе поверий-примет 96

О знаковых объявлениях в наблюдаемых формах 109

Обобщающее заключение в отношении сигнификативного класса 119

Категориальные проявления аффективного класса 122

О формах возможного предписания (на примерах с вениками) 124

О концептуальном составе определяемых единиц 128

О семантике действующих аффективно предметов 131

Описание категориальных значений 133

Уточнение понятия класса в определяемой системе 141

О когнитивных проекциях классов 145

О "словарном" и парадигматическом в описании семантических единиц 160

О категориально-позиционной ориентированности того, что вербально 162

О концептуальных особенностях аффективного класса 176

О моделирующих типах определяемых повериями знаний 180

Понятийно-предметное представление одного концептуального компонента (на примерах 'гостя' и 'ссоры') 183

Об отношении 'внутреннего' к тому, что 'вне' 190

'Гость' как позиция и отношение 193

О предицирующих и знаковых определителях 'гостя' 202

О том, что привносится с появлением гостя 208

О сопровождающих признаках, связанных с гостем 211

О пребывании в гостях с его смысловыми последствиями 214

О хождении в гости 218

О 'ссоре' и том, что ее вызывает (в предметном мире поверий-примет) 223

Подходы к определению 'повседневности' (на материале 'ссоры') 232

Параметры определения 'повседневности' 238

О парадигмосистеме поверий-примет 242

Проекции моделирующих признаков к материалу 251

'Повседневность' в объединении ее составляющих оснований 257

Литература и примечания 266

Streszczenie 327

Summary 330

Кое-что о предметном мире поверий-примет

Говоря о предметном мире, связываемом с повериями и приметами и объясняемом ими, ибо в этом исходный их смысл, в первую очередь, стоит задуматься над особенностями его устройства, с тем чтобы понять то, что он собой представляет. Это и тот и одновременно не тот мир, в котором привычно находится и живет человек. Не важно при этом, воспринимается он как действительный (с точки зрения носителей определенной ментальности) либо как искаженный, реальной действительности не соответствующий, не совпадающий с ней и ею не покрываемый (с позиции рационального взгляда на жизнь). Важно то, что поскольку он в таком своем отражении существует и поскольку связан с сознанием, национально аранжированным и ориентирующим, способен он, прямо ли, косвенно, на таковое влиять, а даже если и не влияет, представляет, как бы к этому ни подходить, определенный информативный кумулятив, систему знаний и представлений, на которую стоит смотреть как на определенную концептуальную данность.

Особенность этого отображенного и преображенного мира, в отличие, скажем, от мира художественного, впрочем, не только его, также являющегося отображением и преображением имеющейся в том же сознании реальной действительности, по крайней мере так интерпретируемой и воспринимаемой, – его таковая особенность определяется тем, что это мир, для сознания существующий, мир реальный и действующий, как то, что есть, и по законам и правилам которого организуется соответствующим образом жизнь. И раз так, то его стоит рассматривать и изучать в его устройстве и характерном для него воплощении. Видимым либо не видимым образом так понимаемый мир влияет не только на иррациональное и дологическое сознание, но и на сознание как таковое, поскольку те отношения и параметры, которые можно представить как характерные для него, себя повторяют, не обязательно в том же виде, в других каких-то мировоззренческих и концептуальных системах.

Прежде чем что-то вывести и о чем-то более или менее ясно просматриваемом говорить, с тем чтобы подойти к какому-то структурно-системному представлению, оттолкнемся для большей определенности от примера. Для того, чтобы, с одной стороны, увидеть, а с другой, показать, что и как хотелось бы и было задачей установить, с точки зрения предполагаемых приемов, характеристик и способов, для достижения того, что задумано в его результате.

Возьмем для такого предварительного анализа материал, который, с одной стороны, согласуется, едва ли не прямо, с разбираемыми единицами поверий-примет, а с другой, не будучи равным им, представляет интересующий нас предметный мир несколько в большем и прорисованном виде. Таким материалом, для предварения подходящим, виделось то, что принято определять как былички, или, иначе, мифологические рассказы, объектом изображения в которых выступают события или явления, представляемые как реальные, как то, что имело место и произошло, без отнесения к их сомнительности либо несомнительности и соответствующей, следующей из того, оценки. Важным было бы подчеркнуть, что материал этот будет использован в определенном ключе – как содержащий в себе отражение события (то, что фактического, т.е. действительного, можно не добавлять, однако имея это в виду). С одной стороны. А с другой, – как такой, в котором находит свое выражение предметный мир, наглядно передаваемый фрагмент его, бывший объектом предпринимаемого описания. Приведем два примера (с тем, чтобы их сопоставить), выбранных для такого задания, полностью, что позволит ничего, как неважное, не упустить, и в то же время наметить необходимые для описания возможные повороты и следствия. Выбранные примеры представляют себя повторяющие сюжеты с банником и вместе с тем согласуются с тем, что находит свое выражение в материале поверий.

112. Раньше ведь строили бани по-черному. Ну, вроде зимовейку построят и такую примитивную печь из камня. Ну, чтоб стена-то не горела, эту печь вплоть не ставят к стене, а там щель остается, ну, примерно, санти́метров где-то двадцать.

Так вот, нам все старики говорили: «Ребятишки, если моетесь в бане, один другого не торопите, а то банник задавит». Вот такой, дескать, случай был.

Один мужик мылся, а второй:

– Ну че ты там, скоро или нет? – Раза три спросил.

А потом из бани-то голос:

– Нет, я еще его обдираю только!

Ну, он сразу это… побоялся, а потом открыл дверь-то: а у того мужика, который мылся, одни ноги торчат! Он его, банник-то, в эту щель протащил. Такая теснота, что голова сплющена. Сам же он не мог бы так полезти, чтобы голова-то сплющилась.

Ну, вытащили его. А ободрать-то он его не успел.

115. У нас в Еремино дед один… Константин, кажется, попался баннику.

Они с бабой в баню ходили. Баба-то уже оделась, а дед взади остался. Ему шапку да тулуп одеть осталось. Баба ему и говорит:

– Я уж пойду, а ты догоняй.

Домой пришла, а деда пятнадцать минут нет, двадцать… Побежала она в баню. А старик-то в предбаннике лежит, весь голый. Ну, живого его захватили еще.

Он потом сам рассказывал: схватили его, раздели, на полок утащили, а потом с полка стаскивать начали. Кто за ноги, кто за голову тащит. И душат, и мнут…

Вот отсюда-то и идет: ходи в свой пар1*.

Первый абзац описанного под номером 112 происшествия содержит объектные обстоятельства, позволяющие представить его объясняемые признаки. При этом причина того, что случилось, не в том, что и как находилось в бане, а в неправильном поведении человека, несоблюдении им известного правила. Если идти по порядку, первое, что себя объявляет, это то, как раньше строили бани. Важно при этом a) то, что по-черному, т.е. без дымохода; b) то, что с примитивной печью из камня внутри; c) то, что «печь вплоть не ставят к стене», и тогда d) «там щель остается, примерно санти́метров двадцать».

Тем самым, с одной стороны, имеется не называемый, но предполагаемый, дым, неизбежный в бане по-черному, да к тому же из примитивной печи, отчего в такой бане можно и угореть. Опасность, связанная с бытовыми причинами, при которых некое A допускает возможность B при C (A > B(C), A ведет к B при каких-то условиях C). В то же время, с другой стороны, и это вторая часть и вместе с тем сторона того, что представлено в четырех компонентах, обозначенных пунктами a, b, c, d, – имеется щель между не вплоть к стене поставленной печью и этой самой стеной. Щель эта сама по себе не составляет опасности, однако предполагает, как получается, то объектное по своему характеру место, в котором, если не прямо так банник находится и живет, поскольку об этом не сообщается, то выступает местом внутрь втягиваемой направленности при его участии и с его стороны, или тем, куда тот пытается жертву свою протащить. Для того чтобы там, затащив целиком, ободрать. Нечто похожее на мышиную или крысиную дыру в стене, куда те утаскивают свою добычу. Бытовой по своему назначению и характеру местообъект выступает местообъектом действия потустороннего, – банник использует его для реализации собственных целей.

Некоторые особенности проявления того, что нечеловеческое, в отношении человека

Перечисленные предметы в первом абзаце имеют строительно-бытовой, с точки зрения их производства и назначения, а также хозяйственно-эксплуатируемый характер, будучи организованы в своем сочетании так, чтобы могли соответствовать цели использования. В таком сочетании имеется баня-постройка с тем, что внутри – примитивной печью из камня и стеной, к которой печь не прилегает плотно, в силу чего остается щель, которая сама по себе не предмет, но открыто-незанятое пространство, отверстие, своего рода прореха, и как таковое становится местом, если не объявления, поскольку не говорится, где именно обитает банник и откуда приходит, то местом действия потустороннего и соответствующего, им для себя, использования. Щель, о которой речь, тем самым, содержит в себе три значения – следствия устроения бани (конструктивность), реализации действий потустороннего (акциональности с его стороны) и в силу этого, если не способом, поскольку не в этом предполагаемый смысл, то следствием поражения от него человека, ведущего к прекращению жизни (эксанимативности).

Это последнее предполагает способность использования потусторонним того, что имеется как человеком организованная и устроенная им для себя конструктивность, для достижения собственных целей. Охарактеризованные предметы, точнее предметности, то, что видимо, создано и существует, подразделяются, с точки зрения семантической, на две, референтно пересекаемые, группы – имеющие отношение к человеку, с одной стороны, и такие, которые допускают, имея к нему отношение, проявление в себе того, что не от человека и может быть не только опасным, но и поражающим, вредоносным и умертвляющим для него при подключении к ним чего-то или кого-то потустороннего. Баня сама по себе является именно такого рода местообъектом, в котором потустороннее пребывает и, в определенных условиях, соответствующим, умертвляющим, образом, в отношении человека проявляет себя1.

Продвигаясь далее по тексту первой былички (второй абзац), видим, что появляются старики и, через прямую их речь, ребятишки. А также и вместе с тем, такие определяемые действия, как мыться в бане, один другого не торопить и банник задавит, связываемые между собой как условия и неизбежное следствие. Ребятишки и старики, исходя из идеи все той же семантики, относились бы к группе социальной организации в своих представителях, первые – как наделенные необходимыми знаниями, а также опытом, старшие, вторые – как поучаемые, наставляемые младшие, в репрезенции экспериентора и институтора (взаимное отношение учения, передачи знаний и опыта, экспериенции, в группе социальной репрезентации).

В свою очередь, обусловленный трехкомпонентный ряд проектируемых в прямой речи действий предполагает деление на три группы: регулятивно осуществляемых действий со стороны человеческого, направленных на себя (мыться в бане), контактно-коммуникативных действий, связываемых с проявлениями эмотивного состояния (один другого не торопить), и умертвляющих, мортуативных, действий со стороны того, что потустороннее, в их обращенности на человека.

Далее в тексте объявляет себя событийность (Вот такой, дескать, случай был), как то, что имело место, произошло, или казус, – реализующее себя в реальной действительности в виде стечения, соединения, действий, субъектов, объектных предметностей, локальных и темпоральных параметрально определяющих обстоятельств. В характеризуемом происшествии имеются двое живых наблюдаемо-видимых человеческого происхождения участников – тот, кто мылся, и тот, кто трижды спросил; участник невидимый нечеловеческий, объявляемый в голосе; другие, также человеческого происхождения и также участвующие в завершении описываемого события, те, которые вытащили того, кто мылся.

Эта, субъектно-агентная, часть события предполагает, тем самым, две различаемых группы – представителей данного социума, без необходимости дальнейшего подразделения их по признакам возраста, пола, социальной позиции и т.п., поскольку для описываемого события это неважно, а само оно выполняет функцию моделирующего регулятивного образца: так будет всякий раз, с любым и каждым, поскольку таков существующий в этом мире, в отношении бани, порядок и правило. Вторая группа отображает себя невидимым потусторонним нечеловеческим, объявляемым в голосе (определяясь как банник2), обитающим в месте своего постоянного пребывания (бане) и умертвляющим, действуя мортуативным образом, представителей первой группы при условии нарушения ими необходимого регулятива – взаимодействующего порядка вещей между тем, что есть человеческое и человек, и тем, что таковым не является, выступая взаимодействующим с ним и пространственно либо локально пересекающимся потусторонним.

Вопрос мотива умерщвляющего проявления этим потусторонним того, что выступает встречающимся с ним человеческим, остается не обозначенным, сводясь к представлению о нарушении этим последним определенного порядка вещей. Банник, поскольку о нем в данном случае речь, задавит, если, моясь в бане, один другого начнет торопить3, и задавит при этом того, кого так торопят, а не того, кто это делает, хотя на самом деле он является нарушителем. Из чего возникает идея опасности как того, чему по незнанию либо несоблюдению подвергает один другого, при том, что возможны также и не опосредуемые мортуативные варианты, с предположением умерщвления самого нарушителя. В связи с чем можно видеть стоящую за всем этим и передаваемую в соответствующих формах типологию, на что будет обращаться внимание впоследствии. В дальнейшие уточнения по данному поводу входить не приходится, поскольку это в рассказанном не отражено.

Немаловажной видится, к тому же и обозначенная непосредственным образом, троекратность поторапливающего того, кто мылся в бане, вопроса – Ну че ты там, скоро или нет? – Раза три спросил. После чего из бани-то голос: – Нет, я еще его обдираю только! Исходя из представленного следует предположить, что умерщвление мывшегося наступает раньше. Трудно сказать, когда именно, но, опираясь на то, чтобы не торопить, ибо в этом в разбираемом случае состоит нарушение, видимо, после первого же вопросного поторапливания. Между вторым и третьим таким же вопросом проходит время, и в это время производится то, что затем объявило себя в результате. Вместе с тем голос из бани, приписанный баннику, но который при этом невидим, имеется этот голос и далее следствие-результат, – выступает в виде реакции на третий вопрос, представляя собой при этом ответную реплику на обращенное к мывшемуся. Происходит подмена: умерщвляющий перенимает на себя, в таком вопросно-ответном контакте, роль умерщвленного, того, к кому обращен был вопрос, однако не с первого, а только с третьего раза. Не случайное это число, поскольку типичное. Не только в текстах быличек, но и в других, обрядовых, сказочных, обращение к потустороннему, а также к мертвому и неживому, предполагает необходимую троекратность.

В предпоследнем абзаце раскрывается образ произошедшего, однако не сразу, поскольку задававший вопросы и получивший после третьего раза ответ побоялся и только потом открыл дверь-то. Снова проходит какое-то время, в которое потустороннее (банника) действует, получая возможность дополнительно что-то над убиенным произвести. Открывший дверь видит только торчащие ноги того, кто мылся, из щели между стеной и печью, плотно к ней не прилегающей. И более ничего, самого банника нет. То, что Он его, банник-то, в эту щель протащил, отчего голова-то сплющилась, следует как подтверждаемое знанием в отношении банника, а потому достоверное, предположение, подкрепляемое тем, что Сам же он не мог бы так полезти, чтобы голова-то сплющилась. После чего наступает, также немаловажное, заключение, – Ну, вытащили его. А ободрать-то он его не успел.

Обстоятельства произошедшего умерщвления, тем самым, предполагают a) то, что первоначально банник, после первого поторапливающего вопроса, исходя из того, о чем ранее была речь, скорее всего, того мывшегося задавил (что можно предположить как то, что лишил его жизни, насев на него, навалясь, что объясняется также в итоге угара, поскольку он может и задушить, и не только, и об этом имеются тексты); b) после чего, имея конечной целью его ободрать, c) протаскивает его постепенно в образованную стеной и печью щель головой, d) отчего та неизбежно сплющивается, но уже, получается, после смерти. Конечной цели банник не достигает, поскольку ободрать-то он его не успел. Не видится он и после открывания двери: совершив свое, он исчез.

Производимые действия со стороны того, кто представлен как невидимый и объявляемый только в голосе банник, тем самым, предполагают три фазы: задавить, протащить задавленного в запечную щель и, видимо, там его ободрать. Это последнее с открыванием двери не достигается. Важно и показательно в данном случае, что дополнительное присутствие еще одного лица, того, кто спрашивал и кто открыл потом дверь, прерывает действия банника, обдирания не происходит, и сам он при этом не видится.

Прежде чем произвести обобщение на основе фрагмента того предметного мира, который себя отражает также и в текстах поверий-примет (речь о бане и баннике, однако без полного представления об этом), обратимся к тому, что содержится во второй приведенной быличке (115). В ней также действуют двое (имея в виду человеческое) – дед один, который попался баннику, и его баба, с которой оба в баню ходили.

Обстоятельства не состоявшегося умерщвления (что следует предположить, поскольку живого его захватили еще) в данном случае выглядят по-другому. Нет поторапливания, нет щели, в которую жертву протаскивают, нет вопросно-ответного обмена с подменой ролей, нет обдирания как цели, которой потустороннее в бане стремится достичь. При том, что оно и на этот раз остается невидимым. Как для бабы, так и для тех, кто живого его захватили еще. Неизвестно также, видимым ли было оно для него самого, поскольку из описания – схватили, раздели, на полок утащили, с полка стаскивать начали, кто за ноги, кто за голову, и душат, и мнут, – это не следует. Называются производимые действия, а кем именно, кто они и как выглядят, объявляются ли в какой-либо форме и виде, не говорится. Нет оснований поэтому их какими-то наблюдаемыми предполагать. То, что описано, с таким же успехом могло производиться и со стороны невидимого, которое в данном случае, хотя и сообщается в самом начале, что дед один… Константин, кажется, попался баннику, в рассказе в конце самого пострадавшего, было множественно, действуя каким-то необозначенным, а потому и неопределенным, числом.

Важной и отличающей от предыдущего положения видится также причина произошедшего, определяемая формулой ходи в свой пар. Остается не вполне очевидным и ясным вопрос, что именно под этим следует подразумевать, кроме общего представления о том, что имеется время для бани, первоначально мужской, так называемый первый пар, затем второй пар, женский, и третий, после которого в баню ходить, согласно имеющимся повериям, нельзя, поскольку в это время в бане моются представители нечистой силы (черти, лешие, овинники, банники).

Исходя из описанного можно предположить, что либо a) дед с бабой пошли в третий пар, однако для подобного заключения нет оснований, к тому же тогда пострадавшими были бы оба, скорее всего, либо b) дед пошел в баню с бабой не в свой, т.е. не в первый, ему, как мужчине, положенный пар, а во второй, т.е. женский, либо c) баба вышла первой, одевшись, и об этом контекст, а дед взади остался. Ему шапку да тулуп одеть осталось. И это также определенное нарушение – должны были выйти вместе, раз вместе пришли, возможно также, что первым выйти ему, а не ей полагалось. Стои́т за этим еще одно не без значения обстоятельство, – дед остается в бане один2*, и над одним, а не над двумя, производятся далее представляемые действия. Невидимая нечистая сила в качестве такового объекта, как получается, выбирает себе одного, действия их имеют направленно единичный, не множественный и не парный характер.

Наиболее вероятным, имея в виду положение ходи в свой пар, было бы допустить то, что представлено в пункте (b), с расширяющим уточнением, делающим возможным реализацию действий потустороннего над своей единичной жертвой, к (c).

Небезразличным видится также и то, что сказала баба – Я уж пойду, а ты догоняй, что, видимо, не без оснований можно воспринимать как словесную форму-сигнал пребывающему в бане нечистому потустороннему в отношении единичности в ней остающегося. Не будет свидетелей происшедшего, с одной стороны, предпринимаемые действия будут иметь единично направленный, что немаловажно, характер. И в то же время, с другой своей стороны, останется не ясным и не вполне потому достоверным, что именно в бане произошло. То, что старик-то в предбаннике лежит, весь голый, где его баба застала, как следует понимать, еще ни о чем не свидетельствует, к тому же живого его захватили еще, а все остальное следует с его слов из его об этом рассказа. Невидимая нечистая сила остается невидимой и, что именно она делала и действительно ли, воспринимается в передаче того, над кем что-то было или не было произведено, поскольку нет указаний на нанесенный ущерб его телу, помимо того, что в предбаннике лежит, весь голый и живого его захватили еще.

Из всего этого следует, помимо невидимости, а также множественности (в передаче в рассказе) нечистого банного потустороннего, его предпочтительной (если не исключительной) агентивной направленности на единичный объект (мужской в разбираемом случае), еще одно, а точнее два, взаимно связанных обстоятельства.

Во-первых, то, что касается времени: баба – Домой пришла, а деда пятнадцать минут нет, двадцать… То, что происходило, произошло не сразу и не в один момент, имея определенную длительность. Нечистая банная сила действует обстоятельно и не спеша. То же было заметно и в предыдущей быличке, при троекратно задаваемом вопросе и открывании двери потом, поскольку сразу-то побоялся. К показателю времени следует отнести и поучение в первом тексте один другого не торопите (а то банник задавит). Банник не любит, когда торопят, а поскольку, как было показано, одной из его особенностей является адресная замена ролей, – вопрос, обращаемый к человеку, пусть и с третьего раза, принимает он на себя, на него отвечая, то и поторапливание также, которое в нем вызывает стремление находящегося в бане тогда задавить.