Спорить с собой тише

Эти две работы говорят то, чего не сказали ни сахар, ни судьи. Усталость к концу долгого дня — не выдумка и не отговорка: в мозге что-то измеримо меняется. А описывают это изменение сами авторы языком цены.

Ничего не кончилось. Подорожало.

Оговорки весомые. Выборки маленькие: в первом опыте трудные задания выполняли 29 человек. Глутамат и выбор менялись вместе, но что одно вызывает другое, не доказано. Обе работы сделала одна группа, независимых повторений мы не нашли.

Если у усилия есть цена, её можно измерить. Кул с коллегами ещё в 2010 году предложили людям простой выбор. Перед участником две колоды, и 500 раз подряд нужно решить, из какой брать. Колоды отличались только одним: как часто приходилось переключаться между двумя простыми заданиями. В одной переключение выпадало в девяти пробах из десяти, в другой — в одной. Лёгкую колоду выбирали в среднем в 68 % случаев. Другие опыты той же статьи показали, что дело не сводится к желанию сэкономить время или избежать ошибок.

Интереснее всех оказались двенадцать участников, которые даже после объяснений уверяли, что разницы между колодами не заметили. Лёгкую они выбирали в среднем в 71 % случаев. Трудное обходят, даже не замечая, что обходят. Ни борьбы, ни «я не смогла»: выбор просто тихо сдвигается в сторону.

Уэстбрук с коллегами через три года перевели тот же вопрос в деньги. Участники выбирали между трудным уровнем задания на рабочую память за фиксированную плату и лёгким за меньшую, и всё по-настоящему: один из выборов потом разыгрывали и выполняли. Молодые участники в среднем готовы были отдать около доллара из двух, лишь бы не делать задание четвёртого уровня трудности, а уровни ещё труднее стоили им дороже: в среднем цена росла почти по прямой. У разных людей она разная: пожилым участникам усилие обходилось дороже, чем молодым, даже когда справлялись они так же хорошо.

На такие опыты опираются модели цены усилия. Одну из них в 2013 году предложил тот же Курцбан с соавторами, и в той же статье они подвели черту под глюкозой: данные, писали они, «сильно перевешивают» против того, будто ресурс воли — глюкоза. Внимание и рабочая память, по их модели, не расходуются, как бензин, но одновременно справляются лишь с немногими задачами: тратишь их на одно дело — не тратишь на другое. Ощущение усилия авторы называют «чувствуемым итогом» расчёта выгод и издержек, сигналом, что, возможно, пора переключиться. Для сравнения они приводят голод: это тоже ощущение, которое мозг складывает из многих сигналов, чтобы подтолкнуть нас к действию.

Если свести всё к одной картинке, получится не бак, а весы.

Рис. 2.2. Воля — не бак, а весы

Теперь о том, что здесь проверено. Курцбан с соавторами сами называли свою модель наметкой и выписали предсказания, которые отличают её от бака. Привлекательная альтернатива вроде смартфона должна мешать текущей работе. Скука — мешать, хорошее настроение — помогать. Награда и обратная связь за результат — помогать там, где модель бака рассчитывала бы на отдых. И всё это — список предсказаний. Подтверждений в нём нет.

Нашлось на весах место и полосканию. Сладкий вкус здесь — гирька на чаше награды, тот сигнал «награда рядом», которым объясняли опыт 2012 года. Объяснение пригодилось. Опыт по-прежнему шаткий.

Опытом подтверждены части модели. Люди обходят умственную нагрузку: две колоды. Готовы платить, чтобы её не нести: доллар из двух. Сбавляют старание, когда вокруг много награды и время стоит дороже, хотя проверяли это в лабораторных задачах длиной в секунды. Что усилие в среднем неприятно, известно уже из сводки наблюдений: метаанализ 2024 года собрал 170 исследований, и чем больше было умственного усилия, тем сильнее была досада. Вывод оспаривают: опросник мог мерить не само усилие, а трудность задания.

А вот прямой проверки главного звена — что срыв к концу дня в обычной жизни вызван именно подорожавшим усилием — нам найти не удалось. Даже сам механизм усилия, по словам авторов обзора 2017 года, «по-прежнему плохо понят».

У весов есть свойство, которого не было у бака: они качаются в обе стороны. Усилие не только стоит, но и может добавлять ценность. Одни и те же результаты бывают приятнее, если на них ушло больше сил, а иногда дело выбирают именно потому, что оно трудное. Смысл дела и гордость за трудное лежат на той же чаше, что и награда.

Знак для весов: ○ спорно. Звенья по отдельности подтверждены опытами, модель целиком не проверена. Это лучшее объяснение на сегодня, и дальше в книге весы — рабочая модель, а не закон.

Среда, без двадцати четыре

Если читать блокнот Анны через бак, среда выглядит ошибкой записи. Через весы это самая понятная строчка. Больше шести часов созвонов подряд — долгая трудная нагрузка, после которой, судя по парижским опытам, контроль дорожает. Анна, конечно, не лежала в сканере, и сравнивать её среду с лабораторным днём можно только как картинку. Но картинка складывается: на одной чаше подорожавшее усилие, на другой коробка конфет в двух шагах, и решать почти ничего не надо — протяни руку.

Остальные записи устроены так же. Каждый раз позади долгие часы, а рядом то, что можно получить сразу: телефон, печенье, заказ еды в пару касаний. И почти каждый раз под конец дня надо что-то решить: готовить или заказать, лечь или посмотреть ещё серию. Трое подозреваемых из прошлой главы — усталость, обстановка, соблазны — оказались на одних весах. Печенье в четверг заправкой тоже не было: что сладкое возвращает волю, проверки не подтвердили.

Отсюда для Анны следует вещь неприятная и полезная. Стратегия бака — беречь силы днём, а вечером держаться на остатке — требует от неё как раз того, что к концу долгого дня дороже всего: усилия. Стратегия весов другая. Вечер облегчают заранее, пока усилие ещё дёшево.

Всё дальнейшее — выводы из модели, опросов и наблюдений, а не из опытов на чьих-то вечерах. Но тянут эти данные в одну сторону.

Решать «что на ужин» Анне в пятницу пришлось в половине десятого, после восьми часов работы. То же решение в обед стоит меньше, и тогда вечером остаётся только разогреть. Авторы модели, в которой самоконтроль — обычный выбор по ценности, приходят к тому же совету: менять ценность самих вариантов. Нужное сделать ближе и приятнее, соблазн — дальше и дороже. Как отодвигать соблазн, разберём в шестой главе.

У понедельничной «только одной серии» даже есть научное имя — откладывание сна: человек не ложится в намеченное время, хотя ничто ему не мешает. В онлайн-опросе 177 взрослых откладывание сна было связано с более слабой саморегуляцией и с недосыпом. Сон и самоконтроль вообще ходят парой. Метаанализ 2021 года связывает с самоконтролем и качество сна, и его продолжительность, причём у одного и того же человека от ночи к ночи связь сильнее, чем между разными людьми.

С отдыхом известно меньше, чем хотелось бы. Медикам помогал более долгий отдых между сменами: в следующую смену правило о мытье рук соблюдали исправнее. Что дают короткие перерывы, сказать трудно. У судей перерыв совпадал и с едой, и со сменой тюрьмы в очереди — отделить одно от другого так и не удалось.

На одной чаше у Анны всегда лежит то, что можно взять сейчас. На другой — то, что будет потом: выспаться, вовремя сдать отчёт, не потратить деньги на доставку. Сколько весит это «потом», зависит не только от усталости. Самые знаменитые опыты о «сейчас» и «потом» ставили на дошкольниках. Ребёнку обещали лакомство, которое он сам выбрал как любимое, если он дождётся взрослого, и оставляли в комнате одного. На чаше «потом» у него лежало только обещание взрослого.

Правило главы: не пытайтесь перетерпеть вечер — облегчите его заранее, днём, пока решения даются легче.

На этой неделе: найдите в своих записях сцену, которая повторилась хотя бы дважды (если записей нет, вспомните три последних срыва). Для этой одной сцены сделайте до обеда один шаг, чтобы к концу дня решать было нечего: например, приготовьте ужин, который останется только разогреть, или перенесите зарядку телефона в другую комнату. Вечером отметьте, пришлось ли всё-таки решать.

Глава 3. Решает ли судьбу зефирка в четыре года?

Кофе у сестры ещё не остыл, когда она достала из шкафа пакет зефира. Накануне ей попался ролик про знаменитый опыт, и она решила повторить его дома. Четырёхлетнюю Лину посадили за стол и поставили перед ней блюдце с одной зефиркой. Правила сестра объяснила так же, как в ролике: съешь сейчас — будет одна; подождёшь, пока мама вернётся, — получишь две.

Лина посмотрела на зефирку, потом на маму.

— А ты точно вернёшься?

Сестра засмеялась и ушла в комнату. Анна осталась стоять в дверях кухни. Первую минуту Лина держалась всерьёз: сидела на ладонях и смотрела на блюдце в упор. Потом лизнула зефирку, на пробу. Потом съела.

— Ну всё, — сказала сестра, вернувшись. — Вся в тётю.

Смеялись все трое, Анна громче всех. Про этот опыт она слышала давно и запомнила из него главное: кто в четыре года дождался второй зефирки, тот потом лучше учился и лучше устроился в жизни. Если так, её «слабовольность» — диагноз, поставленный ещё в детском саду. Лине такой же только что поставили на кухне.

Опыт с лакомством, на котором закончилась прошлая глава, прославился как раз таким обещанием: по нескольким минутам над тарелкой видно, как сложится жизнь. Проверяли это обещание полвека, и ответ вышел из двух половин.

Песенки и колокольчик

В 1972 году Уолтер Мишел с двумя соавторами описал опыт на пятидесяти детях из детского сада Бинг при Стэнфордском университете. Им было от трёх с половиной до пяти с половиной лет, по десять человек на каждый вариант условий.

На столе стояло что-то под непрозрачной крышкой. Экспериментатор поднимал её со словами, которые авторы привели в статье: «Посмотрим, что тут. Спорим, это сюрприз. Ух ты, смотри-ка. Зефирка и крендель». Ребёнок выбирал, что ему больше нравится. Потом взрослый объяснял, что должен выйти. Если дождаться его, достанется выбранное. Если позвонить в настольный колокольчик, взрослый вернётся сразу, но тогда достанется то, что нравится меньше. Сначала ребёнку давали убедиться, что звонок и правда возвращает взрослого. Полным ожиданием считались 15 минут.

Второй зефирки в этой истории нет. Ребёнок ждал ради любимого лакомства вместо менее любимого, а вариант «одна сейчас или две потом» появился в более поздних опытах. Сестра Анны взяла правила из поздней версии.

Мишела занимало не то, кто из детей сильнее. Его занимало, как ребёнок ждёт. Двумя годами раньше, в работе 1970 года, он с соавтором рассчитывал, что вид награды поможет: лакомство перед глазами напомнит, ради чего стараться. Вышло, по их собственным словам, «прямо противоположное предсказаниям». С наградой на виду дети сдавались быстрее, а дольше всего ждали, когда не видели ни одной. Лучше других держались те, кто сам себя отвлекал: смотрел в зеркало, закрывал глаза руками, разговаривал сам с собой.

В 1972 году это проверили напрямую. Когда лакомства стояли на виду, а отвлечься было нечем, дети ждали в среднем меньше полуминуты, и до конца не досидел ни один из десяти. Игрушка растягивала ожидание до восьми с половиной минут, просьба «думать о чём-нибудь весёлом» — до двенадцати. В другом опыте той же статьи лакомства спрятали, но детей просили думать о них. Ни один из восьми не продержался больше двух минут.

Лина сидела ровно в самом трудном из этих условий: зефирка перед глазами, никаких подсказок, взгляд в упор.

Как дети удерживали себя от звонка, авторы тоже записали. Дети сочиняли песенки, прятали голову в руки, стучали ногами, играли с колокольчиком, повторяли правило вслух, «молились потолку». Одна девочка после явного волнения опустила голову, обмякла, расслабилась и крепко уснула; авторы назвали это «драматически успешным» способом отвлечься.

Выводы статьи спорят с той самой идеей, которую потом прочитают в этом опыте. Ожидание врождённой чертой авторы не считали: при подходящих условиях, писали они, «почти все, даже маленькие дети, могли ждать долго». И дальше: «Вместо того чтобы пытаться выдерживать неприятное занятие вроде ожидания награды „актами воли“ и сосредоточенным вниманием, успешный самоконтроль, возможно, держится на том, чтобы превратить трудное в лёгкое, неприятное в приятное, скучное в интересное…» В той же фразе авторы уточняют: ребёнок при этом продолжает делать то, чего требует задача, то есть ждёт.

Тест, который потом прославят как проверку силы воли, вырос из статьи, сомневавшейся в «актах воли».

Тридцать пять детей

За годы опытов через комнату с колокольчиком прошли сотни детей. Источники называют разные числа, и осторожнее всего сказать «больше шестисот». Со временем Мишел с коллегами захотели узнать, что из этих детей выросло. Для статьи 1990 года из 653 дошкольников исходной выборки удалось связаться со 185.

Оттуда и пошли знаменитые цифры. Время ожидания в четыре года оказалось связано с баллами SAT, вступительного теста американских колледжей: r = 0,57 с математической частью и 0,42 со словесной. Коэффициент корреляции r показывает, насколько согласованно меняются две величины: ноль — никакой связи, единица — полное совпадение. Между минутами в детском саду и экзаменом в конце школы — по меркам психологии связь на редкость сильная.

Посчитаны эти цифры на тридцати пяти детях. Связь с тем, насколько внимательным ребёнка считали родители, — на сорока восьми, и только в одном варианте опыта, «диагностическом»: лакомство на виду, отвлечься никто не подсказывает. Поправок на то, из какой семьи ребёнок, не делали. А семьи были похожи одна на другую: в основном белые дети преподавателей и аспирантов Стэнфорда.

Данные настоящие. Просто история вышла слишком хорошей, чтобы о ней молчать: четыре года, одна тарелка и прогноз на поступление в колледж. Продвигал эту историю и сам автор. В книге 2014 года Мишел писал: «Чем больше секунд они ждали в четыре или пять лет, тем выше были их баллы SAT». В том же году он выступал перед родителями детей из Бинга и сказал: «Ясно, что ваше будущее не в зефирке». А в 2016-м, в радиопередаче, назвал «хрестоматийную историю» о будущем в зефирке «перевёрнутой с ног на голову». Мишел держал в голове обе мысли сразу: связь есть, приговора нет. По миру разошлась только первая.

Проверить связь на других детях взялись Уоттс и двое соавторов. В 2018 году они опубликовали анализ данных большого американского исследования развития детей. Тест там проходили в четыре с половиной года, лакомство ребёнок выбирал сам, а ждать надо было не больше семи минут. Главной группой авторы сделали детей, чьи матери не получили высшего образования, — 552 из 918. В стэнфордских семьях, где родители преподавали или учились в аспирантуре, таких детей почти не было.

Связь ожидания с успеваемостью в пятнадцать лет нашлась, но вдвое слабее, чем у Мишела. Когда авторы учли происхождение семьи, ранние способности ребёнка и домашнюю обстановку, от связи осталась примерно треть. Большую часть разницы в оценках давало одно: сможет ли ребёнок прождать хотя бы двадцать секунд.

Двадцать секунд.

Похоже, тест лучше всего отличал детей, которые почти не ждали, от всех остальных. Это наше прочтение цифр. У авторов была своя неожиданность: с поведением в пятнадцать лет время ожидания почти не было связано, даже без поправок. Тест, написали они, возможно, улавливает «нечто довольно отличное от самоконтроля». А разница между семьями видна и вовсе без поправок: до семиминутного потолка дождались 45 % детей матерей без высшего образования и 68 % детей матерей с дипломом.

В 2020 году в одном номере журнала вышли два возражения и ответ на них. Первые критики признали повторение успешным, хоть и частичным, но сочли поправки лишними: речь ребёнка, умение управлять вниманием, воспитание и доверие ко взрослым — это и есть то, через что он умеет ждать, и вычитать их — значит вычитать сам эффект. Вторые напомнили про потолок: семь минут вместо пятнадцати, по их оценке, объясняют около трети расхождения с исходными работами. Что эффект слабее, чем у Мишела, признали и они. Уоттс с соавторами ответили, что учёт других факторов как раз помогает понять, что именно предсказывает тест.

В том же году двое из первых критиков взяли те же данные, заранее объявили план анализа и посчитали так, как считали в исходных работах. Связи нашлись с тремя подростковыми исходами из пяти, в том числе с проблемным поведением, но объяснялись они скорее социальной поддержкой, чем самоконтролем. О цифрах тут не спорит никто: связь без поправок есть, и она слабее исходной. Спорят о другом — где кончается умение ждать и начинается всё, что ребёнок принёс с собой из дома.

Когда дети из того же исследования доросли до 26 лет, их снова опросили, опять по заранее объявленному плану: 702 человека. Скромные связи нашлись, с образованием и с индексом массы тела. После поправок почти все связи с достижениями, здоровьем и поведением перестали быть значимыми. В названии статьи вывод сказан прямо: зефирный тест взрослую жизнь «надёжно не предсказывает».

Оставались сами стэнфордские дети. Из примерно 550 участников опытов конца 1960-х и начала 1970-х около сорока лет спустя удалось опросить 113 человек. План анализа снова объявили заранее. Проверяли одиннадцать показателей того, как человек устроился к середине жизни: состояние, доход, отсутствие дорогих долгов, сбережения, образование и другие. Ожидание в детском саду не предсказало ни одного: средняя корреляция вышла 0,02.

Даже у тех 34 человек, кого в детстве тестировали в «диагностическом» варианте, связь была неотличима от нуля. Выборка маленькая и необычная: высшее образование у 97 % участников. Ноль у сотни с небольшим человек ещё не доказывает, что связи нет совсем, но опрос в 26 лет, на других детях, показал почти то же.

В списке авторов этой статьи стоит и Уолтер Мишел. Проверку теста на детях из собственных опытов он в печати не увидел: Мишел умер 12 сентября 2018 года, в 88 лет, пока статья была в редакции.

Рис. 3.1. Зефирка: обещали — показала проверка

Простите, я ошиблась

Если тест меряет характер хуже, чем думали, то что он меряет? Одну подсказку дала Лина, когда спросила, точно ли мама вернётся.

В 2013 году группа Кидд добавила к зефирному тесту короткое вступление. В опыте было 28 детей от трёх с половиной до почти шести лет. Сначала им дважды что-то обещали: новые принадлежности для рисования вместо старых мелков, потом большие наклейки вместо одной маленькой. Половине детей обещанное приносили. К другой половине взрослая возвращалась с пустыми руками и извинялась: «Простите, я ошиблась. Других принадлежностей для рисования у нас всё-таки нет». Потом шёл обычный тест: одна зефирка сейчас или две потом, ждать не дольше 15 минут.

Дети, которым обещания сдержали, ждали в среднем около двенадцати минут. Дети, которых подвели, — около трёх. Все пятнадцать минут в «надёжной» группе высидели девять детей из четырнадцати, в «ненадёжной» — один.

Статью авторы назвали «Разумный перекус». Решение ждать, пишут они, сильно зависит от того, насколько надёжной ребёнок считает обстановку, и результат теста может отражать разумный расчёт, не одно только умение сдерживаться. Там, где взрослые обещают и не приносят, зефирка в руке стоит больше двух обещанных. Авторы оговаривают, что вклад разных причин ещё предстоит проверить. Добавим от себя: детей в опыте было всего 28, по 14 в группе.

Прямого повторения по тому же протоколу нам найти не удалось. Идею поддержал другой опыт. В 2016 году дети сначала смотрели, как взрослая ведёт себя с другим взрослым — честно или явно ему солгав, — а потом та же взрослая проводила с ними зефирный тест. Те, кто видел ложь, реже дожидались конца и ждали меньше.

Для Мишела в этом не было бы ничего нового. В статье 1972 года ожидание описано как два шага. Сначала ребёнок решает, ждать ли, и решение зависит от его ожиданий, а те складываются из прошлого опыта и «отношений доверия». Потом, если ребёнок решил ждать, ему помогает отвлечение. Стойко ребёнок ждёт, писали авторы, «если ожидает, что действительно получит» отложенную награду. Из пересказов первый шаг выпал целиком.

Другую подсказку дало сравнение японских и американских детей. В 2022 году исследователи из двух стран взяли 80 детей из Киото и Осаки и 58 детей из Боулдера в штате Колорадо, всем по четыре-пять лет. Одни ждали над зефиркой, другие — над завёрнутым подарком: открыть сейчас или дождаться двух. Гипотезу и план анализа зарегистрировали заранее, а в японскую группу брали только тех, кто зефир уже пробовал.

Японские дети над едой ждали так долго, что медиана — значение посередине ряда — упёрлась в потолок, 15 минут. Над подарком — меньше пяти. У американских детей всё наоборот: над подарком почти 15 минут, над едой меньше четырёх. Авторы объясняют это привычкой: в Японии детей учат ждать, пока начнётся еда, в США — ждать праздника, чтобы открыть подарки. О том, что воспитатель учит ждать перед едой, сообщили около 95 % японских родителей и 60 % американских.

В сельском Камеруне четырёхлеткам народа нсо обещали второе угощение, местный пончик, если они подождут десять минут. Дождались почти 70 % из них, а из немецких детей из семей среднего класса — 28 %. Немецкие дети ёрзали, пели, разговаривали, некоторые выходили из комнаты. Дети нсо сидели почти неподвижно, а восемь из них уснули на стульях. Психолог из Беркли заметила: неясно, больше ли у этих детей самоконтроля или они просто слушаются взрослого, который попросил подождать. Культура здесь не делит детей на сильных и слабых. Она меняет то, что показывает тест.

Меняется результат и со временем. Карлсон с коллегами, среди которых был и Мишел, собрали данные 840 американских детей трёх поколений: из Бинга 1960-х, из Нью-Йорка 1980-х, из Сиэтла и Миннеаполиса 2000-х. Вариант теста у всех одинаковый, ожидание обрезали до десяти минут. Большинство взрослых американцев, которых авторы спросили заранее, были уверены, что нынешние дети ждали бы меньше, чем полвека назад.

Вышло наоборот. Дети 1960-х ждали в среднем около пяти минут, дети 2000-х — около семи. По пересчёту авторов, четырёхлетки 1960-х ждали примерно так же, как дети 2000-х в возрасте двух с половиной — трёх лет. В 2020 году Протцко свёл данные зефирных тестов за полвека и получил то же направление: за десятилетие ожидание росло примерно на пятую часть обычного разброса, сравнимо с ростом баллов IQ. Перед анализом он опросил 260 специалистов по развитию детей, и 84 % из них ожидали, что дети стали ждать хуже или так же.

Почему так вышло, точно не знает никто. Карлсон с коллегами перечисляют догадки: развитие символического мышления, в том числе через технологии; дошкольное образование; внимание общества к умению детей управлять собой. Выборки у них непредставительные, семьи в основном благополучные. И тест, напоминают они, показывает, способен ли ребёнок ждать, когда правило ясно и заняться больше нечем; будет ли он ждать среди экранов и других соблазнов, по тесту не скажешь.

Свойство, которое принимали за приговор, за сорок лет сдвинулось у трёх поколений детей из похожих семей. Приговоры так себя не ведут.

Девять замеров

Отсюда легко шагнуть к другой ошибке: раз зефирка ничего не решает, то и самоконтроль не важен. Против этой ошибки говорит город Данидин в Новой Зеландии.

Все 1037 детей, родившихся там в 1972–1973 годах, вошли в одно исследование. Их наблюдали от рождения до 32 лет и почти никого не потеряли: на связи остались 96 %. Самоконтроль здесь не мерили одной пробой. В три и в пять лет наблюдатели оценивали, насколько ребёнку не хватает контроля. В 5, 7, 9 и 11 лет родители, учителя и сами дети отвечали на вопросы об импульсивности, гиперактивности, невнимательности. Девять замеров свели в один балл, и показывали они одно и то же на редкость согласованно.

К 32 годам разница между пятой частью с самым высоким детским самоконтролем и пятой частью с самым низким видна почти во всём. Несколько проблем со здоровьем — у 11 % против 27 %. Судимость — у 13 % против 43 %, больше чем втрое чаще; так же сильно расходится и низкий доход. Зависимость от нескольких веществ, дети, растущие с одним родителем, — везде то же направление. И речь не только о самых импульсивных: разница видна по всей шкале, ступенька за ступенькой.

Главный упрёк зефирке звучал так: всё это говорит о семье, ребёнок тут ни при чём. Данидин отвечает и на это. Связь держалась после учёта интеллекта и социального класса семьи. В той же статье разобрали британское исследование, где было около 500 пар разнояйцевых близнецов. Тот из пары, у кого в пять лет самоконтроль был ниже, к двенадцати годам чаще курил, хуже учился и чаще вёл себя антисоциально. Семья у близнецов общая.