Мертвые боги

Жена Пахера стояла у того самого стола, за которым её муж ел и смеялся вместе с хозяином. Она поправила край одежды и посмотрела на дверь.

— Я смеялась, — сказала она.

Он не успел спросить вслух.

— Ты хорошо показываешь. Только теперь у нас ребёнок так ходит. С мешком. Перед отцом.

Хори опустил руки. Он уже поднял их, собираясь показать, как именно ходил, и объяснить разницу. Женщина подождала. Хори предложил поговорить с её мужем. Она покачала головой: Пахер ни о каком разговоре не просил. Она пришла сама и просила только об одном — чтобы их нужда перестала быть развлечением за чужим столом.

— Хорошо. Больше не буду рассказывать, — сказал Хори.

Она поблагодарила и ушла. Хори долго сидел за столом. На столе осталось пятно от чаши. Он провёл по нему пальцем, потом позвал служанку и велел вытереть как следует. В голосе было больше злости, чем заслуживала вода.

Наутро Пахер пришёл с мешком. Хори вышел сразу, взял его за плечо и заговорил приветливо, почти торжественно. Пахер смотрел с подозрением. Когда хозяин предложил посидеть, он сказал, что жена ждёт.

— Мы с ней говорили.

Пахер перестал шевелиться. Хори понял, что ошибся, и, пытаясь исправить, сделал хуже.

— Хорошая у тебя женщина.

— Знаю.

— Она за тебя…

— Я знаю.

Пахер забрал мешок. Хори не помнил, поблагодарил ли он в тот раз. Потом ещё долго носили через заднюю дверь. Хори даже требовал, чтобы носили незаметнее, и сердился, когда замечали.

Однажды он вышел во двор и увидел сына Пахера. Мальчик стоял у дерева. Не просил, не прятался. Хори дал ему плод. Мальчик взял и посмотрел на ворота.

— Дома съешь, — сказал Хори.

— А тебе потом сказать, что было вкусно?

Хори хотел засмеяться. Это могло быть детским подражанием взрослым. Могло быть просто вопросом. Он так и не узнал.

— Если захочешь.

Мальчик спрятал плод за пазуху и побежал. Через несколько шагов замедлился, чтобы не растрясти. От этого движения у Хори защемило под рёбрами. Он окликнул мальчика и дал ещё один — для сестры. Ребёнок нахмурился:

— У меня брат.

Хори знал. Просто забыл.

Когда матери стало трудно вставать, он перенёс её постель подальше от сырого угла. Она похвалила, а потом сказала, что теперь не дотянуться до чаши. Хори передвинул столик. Оказалось, что столик мешает открыть дверь. Хори поднял руки и спросил, нельзя ли сразу сказать всё.

— Можно, — ответила она. — Почини крышу.

Оба засмеялись. Мать закашлялась, и смех пришлось останавливать. Хори держал её за плечи, пока она не смогла вдохнуть. Человека для крыши он нанял наутро.

Уже после её смерти, когда в комнате стояла сухая новая тишина, Хори снял белую полку, которую собирались выбросить. В стене за ней нашёлся обломок старой ручки. От того кувшина он быть не мог — мать убрала бы сразу. Но Хори всё равно его узнал. Под полкой не было никакой кошки. На земле лежали три высохших жука. Он велел повесить полку на место. Работник спросил, зачем оставлять старую, если есть хорошая. Хори ответил, что эта крепче, и рассердился так сильно, что работник больше не спрашивал.

Вечером Пахер принёс рыбу и задержался поговорить. Хори слушал его, а сам думал о полке: работнику следовало спокойно объяснить, почему её надо оставить. В конце концов, тот не обязан был знать, где маленький Хори прятался от матери. За ужином рыба оказалась превосходной. Хори взял второй кусок, вспомнил, как мать отодвигала от себя это блюдо, и уже открыл рот, чтобы сказать ей, сколько хорошего она упускает.

Кусок пришлось положить обратно.

Глава 7

Приличный человек

Нари вернулась от соседнего костра с совсем онемевшей ногой. Там обещали показать человека, который мог знать о детях, и она собиралась сразу идти дальше, но, переступая через камни, подвернула колено. Хори успел подхватить её под локоть.

— Постой у огня, пусть нога проснётся. Там я тебя поднимать не стану, у меня и здесь работы хватает. На одной ноге уже римлянин сидел.

Квинту пришлось отодвинуться на мокрый край, чтобы освободить ей место.

— Я не нарочно, — напомнил он.

— Вот поэтому и страшно. Нарочно ты бы меня, наверное, всего раздавил.

Нари коротко засмеялась. Хори подержал её ещё немного и убрал руку раньше, чем она попросила.

Из-за спин у дальнего огня показалась женщина с низкой корзинкой. Шла боком, придерживая одежду под коленом. Добравшись до света, поставила корзинку и схватилась за голень.

— Павел здесь? Велел вам хлеба принести.

— Ушёл, — сказал Хори.

— А мне что с ним делать?

Энна уже поднялся.

— Оставляй, мы передадим.

— А мне самой присесть можно? Ногу свело, пока вас искала.

Хори отодвинул корзинку и смахнул два острых камня возле Нари. Женщина опустилась рядом. Обе поморщились, когда колени соприкоснулись. Под лоскутами в корзинке лежали лепёшки. Хори разломил одну. Внутри она оказалась мягкой, от пальцев остались ямки, и у Квинта под языком собралась слюна.

— Где взяла? — спросил он.

Женщина показала за плечо.

— Там дают, кто подходит.

— А кто даёт?

Она пожала плечами.

— Мне дали, я принесла. Если хочешь узнать у них ещё что-нибудь, сходи потом. Пока ешь.

Хори протянул ей половину.

— Я уже ела.

— Тогда подержи, пока я разломлю.

Когда он закончил, она так и держала хлеб. Хори не забрал. Эйрик взял кусок сразу. Тупа сначала вытер ладони об одежду. Энна хотел положить свою долю рядом с камешками, но там было грязно, и он долго перекладывал лепёшку из руки в руку.

— Тебе? — спросил Хори.

Квинт взял. Нари посмотрела на него и тоже протянула руку. Никто не заговорил первым. Хлеб лип к зубам. Женщина с корзинкой пила понемногу, стараясь не касаться губами края чаши, и вода текла ей на подбородок. Хори подставил ладонь под её руку и приподнял чашу.

— Теперь я вся мокрая.

— Зато не от меня.

Она толкнула его локтем, но руку не отняла. Нари снова засмеялась. В воде плавала крошка; Хори выловил её пальцем и съел.

— Там за это отдельно спросят? Или можно дальше?

— За что? — спросил Энна.

— Ничего. Ешь.

Нари жевала медленно. Когда казалось, что она уже проглотила, щека снова начинала двигаться. Хори, не спрашивая, положил рядом с ней второй кусок.

— Не успею, — сказала она.

— Возьми с собой.

— Куда положить?

Хори вытащил из корзинки лоскут. Женщина с больной ногой придержала другой конец, и вдвоём они завернули хлеб, но узел Хори затянул слишком туго. Нари забрала свёрток и перевязала сама.

— Я всё равно уйду.

— Да уходи. Я тебе не камешек дал.

Энна откусил от своей лепёшки и проверил, не осталось ли на пальцах грязи.

— Был у меня один, — сказал Хори, — тоже всё боялся задержаться. Стоял с пустым мешком так, будто я ему денег должен. И каждый раз спрашивал, скоро ли.

Квинт вытер мокрый палец о колено.

— Работал на тебя?

— Нет. Ел.

— У тебя?

— Не при мне. У него жена была, двое детей. И старуха. Мать, кажется. Чья — не помню.

— Ты их кормил?

— Нет, он с пустым мешком гулять ко мне ходил.

Хори вынул изо рта шелуху и положил на камень. Посмотрел на Квинта и переложил шелуху на ткань.

— Сначала я посылал ему сам. Потом он стал приходить. Чтобы люди меньше видели. Приходил, ждал, уходил с полным. Только однажды ему не понравилось, что хлеб в мешке сверху.

— А надо было снизу? — спросила женщина с корзинкой.

— Надо было, чтоб без мешка.

Нари перестала жевать.

— Как это?

— А вот так. Через заднюю дверь. Там жена заберёт, а ему дай пустой. Он выйдет через переднюю и будет всем мешком показывать, что ничего не взял.

Хори встал, расправил плечи, двумя пальцами подхватил пустой лоскут и прошёл между Энной и Квинтом, глядя чуть поверх их голов. Потом присел, раздвинул колени и прикусил губу — точь-в-точь как Пахер, когда мерил ящик. Жене плотника хватило бы одного взгляда, чтобы прекратить представление. Здесь на него смотрели совсем иначе. У Эйрика изо рта выпала крошка.

— Отойди, — сказала Нари. — Наступишь.

Она прижимала ладонь ко рту. Хори шагнул назад, попал пяткой в трещину и выругался уже своим голосом. Нари засмеялась громче. Женщина с корзинкой держалась за голень и смеялась вместе с ней. Квинт улыбнулся и принялся разламывать последний кусок.

— И ты носил через заднюю? — спросил он.

— Носили. Когда она открывалась. У нас засов разбухал, и человек мог уйти голодным исключительно из уважения к своей тайне.

Женщина с корзинкой подалась вперёд.

— А переднюю открыть?

— Я так и сказал. Он обиделся. Пришлось звать плотника. Плотник спросил, зачем нам вторая дверь, если первая хорошая. Я сказал: эта — для тех, кто у меня ничего не берёт.

Эйрик поперхнулся хлебом. Тупа дождался, пока он откашляется, и спросил:

— А плотник-то взял?

Хори посмотрел на него с удовольствием.

— За две. Объяснил, что через плохую ему входить неудобно, а через хорошую он ко мне по делу не ходит.

Смеялись уже все. Нари попыталась проглотить и замахала на Хори: хватит. Он послушно зажал рот ладонью, и это оказалось ещё смешнее. Квинт протянул ему хлеб. Хори взял и наконец замолчал. Несколько мгновений слышно было только, как Эйрик пытается не засмеяться снова.

— Как его звали? — спросила Нари.

— Кого?

— Которому носили.

Хори посмотрел на хлеб.

— Пахер.

— Ты его и там так показывал?

— Тут лучше получилось. Места больше.

Он протянул чашу Квинту, но Нари перехватила её. Больше она о Пахере не спрашивала. Хори ногтем выковырял тесто из щели между зубами. Тупа разломил свой кусок надвое и спрятал половину в складку одежды.

— А ты всё помнишь, — сказал Квинт.

— А ты помнишь, у кого был нож и у кого сумка. Я слушал.

Между огнями показался Павел. Шёл мимо, одежда прилипла у него к ноге, и он на ходу дёргал её свободной рукой. Нари увидела его и привстала. Но Хори заговорил раньше, чем она успела окликнуть.

— Павел! Я кормил чужих. Без всякого возврата. А он всё равно ищет, что я сделал не так.

— Я ещё ничего не спросил, — сказал Квинт.

Апостол остановился, но смотрел не на них. За ним кто-то шёл, и он поднял руку: подожди. Павел уточнил, получали ли эти люди еду и правда ли Хори не требовал за неё платы. Египтянин с готовностью подтвердил и то и другое.

— Тогда о чём спор? Только коротко, меня ждут.

Квинт встал. Он видел, что Нари поднимается, и ему всё равно хотелось услышать ответ.

— Мне нужно различие. Если человек помогает ради права унижать — помощь засчитывается отдельно? Или намерение меняет всё дело? Иначе можно заранее купить себе право на что угодно.

Хори перестал жевать.

— Я не покупал. Я давал.

— Вот это и нужно выяснить.

Нари шагнула к Павлу. Энна мягко взял её за край рукава.

— Сейчас закончат.

Она потянула руку. Ткань натянулась между двумя его пальцами.

— Мне только спросить…

— Твоё уже лежит. Я помню.

Квинт заметил её движение и, не оборачиваясь до конца, поднял ладонь.

— Минуту. Он как раз отвечает.

— Я уже ответил, — сказал Павел.

— Тогда вот что. Если помощь остаётся помощью, даже когда…

— Он и тебя кормил? — спросил Павел.

Квинт опустил глаза на лепёшку в руке. Хори посмотрел туда же.

— Мне можно ответить самому? Или он за всех спросит?

— Отпусти, — сказала Нари Энне.

— Я тебя не держу.

Она подняла руку выше. В его пальцах осталась маленькая складка. Павла окликнули снова. Он повернул голову.

— Я не могу ждать, пока вы договоритесь, кто из вас добрее.

Квинт шагнул за ним.

— Я не о себе.

— Тогда отпусти меня.

Павел пошёл к ожидавшему человеку. Нари рванула рукав из пальцев Энны и бросилась следом. Энна посмотрел на свои пальцы.

— Зачем так? — спросил он.

Квинт остался стоять с хлебом. Из темноты донеслось:

— Я про детей!

— Скажи тому, кто идёт со мной. Я ему передам.

— Он уже идёт в другую сторону!

Дальше слов было не разобрать. Нари догнала провожатого и показала назад, на их огонь. Тот остановился, выслушал, покачал головой и указал куда-то мимо неё. Хори забрал у Квинта чашу, которую тот всё ещё сжимал второй рукой.

— Отпусти уже. Оставь ей попить.

— Надо было дать ей спросить.

Хори не ответил. Квинт сел. Хлеб смялся в ладони.

Женщина с корзинкой стала подниматься. Эйрик подставил руку, и она долго не отпускала её, пока устраивала одежду на больном колене.

— Обратно к своим? — спросил Энна.

— Старику воду несу. Он сам не дойдёт.

— Тогда захвати по пути дров, — предложил управитель. — Там совсем рядом. А воду я пока подержу.

Она посмотрела на его протянутую руку.

— Если ты её здесь подержишь, он всё равно не напьётся. Дай я сначала отнесу.

— А потом опять ждать? Павел вернётся — тебя спросят первой. — Энна выбрал светлый камешек, потёр о рукав и положил впереди тёмного. — Только за это нужны два сухих полена. И принести их надо до того, как уйдёшь к своему костру.

— Старик пить хочет сейчас. Я отнесу ему чашку и вернусь за дровами. Они ведь никуда не убегут.

Энна передвинул камешек обратно.

— Принесёшь — верну на место. Мы же договорились.

Женщина посмотрела на Квинта. Он только что так подробно объяснял всем, как правильно помогать людям.

— Вы договорились, — сказал римлянин.

— Я с самого начала сказала: после воды. Вы оба слышали.

Квинт помнил порядок слов иначе. Ему казалось важным установить, когда именно появилось это условие, но женщина больше с ним не спорила. Она достала из-под хлеба маленькую чашку, обсыпанную мукой, вытерла и подставила под край сосуда. Вода текла медленно. Женщина долила до краёв, постояла, давая воде успокоиться, подняла корзинку другой рукой и ушла. Лоскут, на котором лежали лепёшки, остался у Энны. Управитель расправил его на колене.

Хори жевал. Квинт смотрел, как он вытаскивает языком застрявшую крошку. Надорванный ноготь зацепился за лепёшку; египтянин отломил этот край и сунул в рот.

За его рукой стояла белая полка.

Не здесь. Квинт видел огонь — и знал, что под полку можно залезть, если втянуть голову. Кошка лежала у стены. Пахло пролитым молоком. Он упёрся пятками в землю и попробовал выпрямить шею.

Хори протянул ему хлеб.

— Возьми нормальный. Этот ты уже задушил.

Квинт не взял.

— Это ты тогда разбил кувшин?

Хори перестал жевать. Энна поднял глаза.

— Который?

— Не здесь, — сказал Квинт.

Хори опустил хлеб на колено. Язык упёрся изнутри в щёку и замер. Квинт наклонился так близко, что Хори отодвинул чашу.

— У белой полки. Ручка осталась у неё в руке. Ты не знал, куда деться.

— Ты мне сон пересказываешь?

— Там была кошка.

Глиняная ручка лежала в пальцах женщины. Квинт стиснул кулак, разжал — пусто.

— Была полка?

Хори поднёс воду ко рту и пил долго, маленькими глотками.

— У меня в доме много чего было.

Квинт схватил его за одежду на груди. Ткань натянулась. Хори поставил чашу между ног и накрыл чужие пальцы ладонью.

— Что ты со мной сделал? Почему я вижу твой дом?

Хори велел отпустить. Квинт продолжал говорить о полке, и тогда египтянин сжал его пальцы так, что ноготь вошёл в кожу. Квинт наконец разжал руку. На ней осталась белая вмятина; эта боль хотя бы принадлежала ему самому. Он хотел сказать ещё про мать, но Хори спрятал обе руки под мышки и отвернулся.

— Твоя мать тебя била, — сказал Квинт уже тише. — Поэтому ты и Пахера заставлял…

Хори развернулся так резко, что задел его коленом.

— Ты видел, как она ко мне по ночам вставала?

— Я не всё…

— Как воду мне держала? Как я её за палец не отпускал? Нет? Тогда закрой рот.

Квинт отшатнулся. В чужой комнате по-прежнему лежал разбитый кувшин. Ни ночи, ни воды, ни больного ребёнка там не появилось.

— Я хотел понять.

— Ты хотел рассказать мне, какая у меня мать.

Хори достал чашу из-под колен и подвинул к нему. Квинт взял, не выбирая края. Вода плеснула на колено. Он поперхнулся, откашлялся, вытер рот. За спиной Хори, над огнём, на мгновение возникло лицо его матери. Квинт отвернулся к пустому месту: там стоял стол. Нет. Там была дверь.

— Что там у вас? — спросил Эйрик.

— Подавился, — сказал Хори.

Квинт кивнул, прежде чем Эйрик успел на него взглянуть. Хори поднял с камня смятый хлеб, соскрёб ногтем налипшую сажу и бросил крошки в огонь.

Вернулась Нари. Одна.

— Пойдём туда, — сказала она Эйрику. — Откуда хлеб принесли. Там спрашивали про двоих.

— Про твоих? — спросил Квинт.

Она посмотрела на него.

— Не знаю.

— Я хотел сказать…

Нари уже завязывала хлеб в ткань. Тупа встал, придержав ступнёй полено, чтобы не скатилось, и поднял голову к огням.

— Я дойду с вами.

— Ты не знаешь дороги, — сказала Нари.

— Не знаю.

Она затянула узел. Тупа показал на него.

— Так на руку не надевай. Потянешь — не снимешь.

Нари распустила петлю. Он ждал и второй раз подсказывать не стал.

— А если её позовут? — спросил Квинт.

— Скажешь, куда я пошла.

— Куда именно?

Нари показала на огонь. Пока она держала руку, чья-то спина заслонила пламя. Квинт моргнул — огонь появился снова, чуть левее.

— Я могу сходить, — сказал он.

— Тогда сходи. Я тоже пойду.

Он поставил чашу. Нужно было встать и обойти камень. Хори вытянул ноги, но места оставалось достаточно. Нари взяла свёрток. Энна потянулся к её камешку.

— Пусть лежит здесь, — сказала она.

— Поэтому и беру.

— Здесь.

Он убрал руку. Квинт снова поднял чашу. Эйрик пропустил Нари вперёд. Тупа шёл рядом, не предлагая руки. У тёмной трещины все трое остановились, и на мгновение Квинт решил, что они вернутся. Потом Тупа первым перешагнул через неё.

Квинт так и не встал.

Энна потянул к себе лоскут.

— Подержи.

Квинт подставил ладонь, не отрывая глаз от огней. Энна положил в неё три камешка и принялся вытирать освободившееся место.

Глава 8

Дальние огни

Издали Нари казалось, что дорогу к нужному костру она уже знает. Но стоило перейти широкую трещину, как огонь раздвоился: один горел ближе, второй прятался за спинами. Между ними сидели люди, которых с прежнего места не было видно вовсе. Нари остановилась. До сих пор она представляла поиски как обход нескольких огней. Теперь выходило, что за каждым могут оказаться следующие.

Эйрик обошёл её и первым шагнул через щель. Тупа задержался, выбирая, куда поставить ногу, но Нари уже не хватало терпения ждать его советов. Она переступила сама и чуть не угодила ступнёй между камней.

— Здесь, — сказал проводник.

Она уже знала.

У первого костра их спросили, откуда они. Эйрик показал. Мужчина с плоской чашей покачал головой:

— Оттуда уже приходили.

— Мы не за водой, — сказала Нари.

— А за чем?

— Ищу сыновей. Двое мальчиков, должны быть вместе.

— Вон двое сидят. Может…

Нари пошла, не дослушав. Один из сидевших держал над огнём обе руки, другой поддерживал его под локоть. Когда первый обернулся, свет упал на седую бороду. Нари остановилась. Её мутило, будто она бежала сюда очень долго.

— Я же сказала: мальчиков.

— Здесь все когда-то были маленькими, — ответил мужчина.

Эйрик шагнул к нему. Тупа ухватил северянина за край одежды.

— Не спорь с ним. Он их не видел. Пока ты будешь объяснять, что он сказал не так, Нари уйдёт одна.

Нари и правда уже шла. Мужчина с чашей окликнул её и предложил хлеба. Она не обернулась. Эйрик догнал её с куском в руке.

— На.

— У меня есть.

Он посмотрел на свою руку, словно впервые заметил, что принёс, и съел хлеб сам.

У следующего огня люди сидели спиной к свету. Нари спросила почему. Одна женщина ответила, что так лучше видно, когда зовут. Другой сказал, что им так велели. Третий рассердился: никто ничего не велел, просто у него от жара болит затылок. Нари назвала имена сыновей. Их приняли за названия мест. Пришлось начинать сначала: дети. Двое. Не совсем маленькие. Похожи. Один быстрее отвечает. Женщина поднялась.

— Я одного такого видела.

Нари схватила её за запястье. Та поморщилась, и Нари сразу отпустила.

— Где? Покажите, пожалуйста.

— Там стоял. Искал старую женщину. Всё повторял: ей надо, она просила…

Женщина показывала поверх голов. Нари вглядывалась, пытаясь выбрать хоть один костёр.

— Давно? Он ещё там?

— Не знаю. Я сюда перешла.

— А какой он? Вот такой?

Нари подняла руку. Женщина покачала головой и показала выше — почти с Эйрика.

Северянин выругался. Женщина отступила и стала оправдываться: она ведь сразу сказала, что видела только одного. У Нари не было сил объяснять ей, что дело не в счёте. Она пошла дальше. В голове складывалась мысль: если спрашивать достаточно долго, совпадение обязательно найдётся. Но каждое совпадение сначала требовало поверить, а запас веры был не бесконечен.

Между кострами лежала широкая полоса без света. Из неё доносились голоса. Там тоже сидели. Кто-то лежал. Один попросил не наступать на его одежду, и Тупа остановил Эйрика за плечо. Нари спросила, почему они сидят в темноте. Снизу ответили, что здесь тоже был костёр, но дрова кончились. Она по привычке спросила, почему не принесли ещё.

Вопрос вызвал смех. Негромкий, безрадостный. Нари стало стыдно, как будто она спросила голодного, почему он не поел. Тупа присел. На земле лежал обгоревший конец полена. Он перевернул его и подул. Ни одной красной искры.

— Рядом же горит, — сказал Эйрик.

— Рядом уже сидят.

Эйрик держался так, словно огромный рост сам по себе давал ему право на ответ. Спрашивал коротко и злился, когда переспрашивали. Нари всякий раз приходилось начинать заново: двое мальчиков, Ик и Балам, могли прийти вместе, а могли и порознь. Тупа после первых попыток больше не вмешивался. Он замечал, где удобнее пройти, и придерживал край её одежды над острыми камнями. От этого было неловко: человек делал для неё полезное, а ей с каждым новым костром всё сильнее хотелось, чтобы хоть один из спутников сделал невозможное. Объяснить такую просьбу она не могла и поэтому злилась на то, как долго они выбирают дорогу.

Из темноты кто-то насвистывал. Мелодия всё время обрывалась на одном и том же месте. Это странно успокаивало: человек всё ещё пытался закончить вещь, от которой не было никакой пользы. Нари предложила свой хлеб. Взяла одна женщина и поделилась с лежавшим рядом. Про мальчиков сказала, что не видела, но поищет. Нари спросила, как она их узнает.

— Скажи, как их зовут.

Нари назвала. Женщина повторила, не перепутав. Нари опустилась рядом. Эйрик стоял над ними, неловкий оттого, что не к чему приложить силу. Потом снял с плеча край своей одежды и протянул лежавшему. Тот отказался.

— У тебя самого мало.

— Хватит.

— Я сказал: не надо.

Северянин убрал руку.

— Ты тоже назови, кого ждёшь, — предложила ему Нари.

Он покачал головой.

— Жена придёт к нашему огню.

— Она знает, где он?

— Я оставил ей там место.

Женщина с хлебом хотела что-то сказать, но Эйрик уже отвернулся к темноте.

Нари всё сидела. Женщина рядом тихонько растирала хлеб между ладонями, чтобы лежащему легче было есть.

— А у вас мёртвых можно было вернуть? — спросила Нари северянина.

— Бальдра пытались.

— Это человек?

— Бог. За ним поехал Хермод. Хель обещала отпустить его, если весь мир станет его оплакивать. Люди, звери, деревья. Камни тоже.

Нари посмотрела на камень под своей ладонью.

— И что?

— Одна не захотела. Тёкк. Сидела в пещере и сказала, что ей от него ни живого, ни мёртвого пользы не было. Он так там и остался.

— Из-за одной?

— Говорили, это Локи обернулся. Я бы её из той пещеры…

Эйрик не договорил. Лежавший заворочался и попросил приподнять ему голову. Северянин присел, но женщина показала, куда подложить руку, и пришлось сделать, как она велела.

— А если бы ты её вывел? — спросила Нари. — Она бы заплакала?

— Заставил бы.

Женщина убрала руку из-под затылка лежавшего. Эйрик остался держать один.

Нари хотела спросить ещё, но лежавший закашлялся, и она стала смахивать крошки с его губ. Женщина дала ему воды. Эйрик подождал, пока она подложит свёрток, и только тогда осторожно вынул ладонь.

— А если кому совсем худо станет — кого звать? — спросил он, поднимаясь.

Ему показали за тёмную полосу. Там у низкого огня стояли двое и пропускали людей между камнями. У одного на запястье был шнур с крупным узлом. Нари подошла к нему.

— Вас Павел послал? Я ищу двух мальчиков.