Мертвые боги

Анатолий Агеев

Мертвые боги

Часть первая

Вода

Глава 1

Кто последний

О том, что он умер, Квинту сообщил человек, которому он сел на ногу.

Сам Квинт к тому времени пришёл к выводу куда более простому: его ограбили. Сумки не было, пояс опустел, а вокруг сидели незнакомые люди, и каждый вполне мог иметь отношение к пропаже. Особенно подозрителен был сосед справа. Он смотрел на Квинта с тем вежливым раздражением, с каким смотрят на человека, уже доставившего неприятность и ещё не понявшего, какую именно.

— Ты бы привстал, — попросил сосед. — Деньги твои искать не стану, а нога под тобой моя. Её я, с твоего позволения, заберу.

Квинт приподнялся, и человек вытащил ступню. Рядом горел костёр, маленький и плохо сложенный: пламя тянулось в одну сторону, а дым шёл прямо на сидящих. Под спиной был холодный камень. Квинт ощупал затылок, шею, грудь, нашёл всё на привычных местах и спросил, где они.

— Здесь ждут, — ответил сосед. — Чего — тебе лучше объяснит тот, кого ждём. Я Хори. И пока ты снова не начал вставать и садиться на людей, скажу сразу: мы умерли.

При жизни Квинт имел дело с купцами, сборщиками, перевозчиками и людьми, называвшими себя друзьями купцов, сборщиков и перевозчиков. Он знал: самое неприятное условие всегда сообщают в конце, когда с остальными ты уже согласился. Поэтому слова соседа показались ему прежде всего неумелой попыткой торговаться. Он хотел возразить — и вспомнил дверь своей комнаты, светлую полоску под ней и голос женщины, говорившей с кем-то снаружи. Он ждал, что дверь откроется. Воспоминание обрывалось ровно перед этим.

Квинт поднёс ладонь ко рту. Дыхание грело кожу. Под пальцами на шее бился пульс.

— Я лежал дома, — сказал он. — Кто-то должен был меня принести. Ты видел, как я тут оказался?

— Не видел. Я очнулся, а у огня уже сидишь ты. Римлянин с лицом человека, которого обокрали.

— Откуда ты знаешь, что я римлянин?

— По одежде. Предположил и рад, что угадал. Из всего, что я сказал, ты выбрал единственное, что ещё можно проверить. Понимаю. Я сам сначала долго искал сандалию. Нашёл, обрадовался и только потом сообразил, что остальных вопросов это не решает.

На вид Хори было лет пятьдесят. Хорошая ткань, бритое лицо, руки человека, привыкшего указывать другим, где работать. Теперь руки были грязные. Ноготь на большом пальце правой руки расщепился, и Хори то и дело его разглядывал: эта мелкая неприятность, в отличие от общего положения дел, ещё позволяла что-то предпринять.

По ту сторону костра сидел огромный светловолосый мужчина. Рядом с ним пустовало место, но всякий раз, когда кто-нибудь из проходивших смотрел на него с надеждой, великан расправлял край одежды и говорил, что занято. Слева от него женщина возилась с мокрой тканью. У каменного выступа устроились ещё двое: сухонький старик раскладывал камешки, худой человек спал, обхватив себя за локти. Иначе говоря, здесь уже успели появиться тот, кто охраняет, та, кто тревожится, тот, кто ведёт учёт, и тот, кому всё это не нужно. Последнее Квинт пока объяснял сном.

За их огнём горели другие. Между ними двигались люди, но ни расстояния, ни размеров толпы определить было нельзя. Над головой не было звёзд. Под ногами тянулся неровный камень, в трещинах стояла вода. Ни домов, ни деревьев, ни края этой стоянки. Квинт запомнил два ориентира — плоский камень за спиной Хори и широкую чёрную трещину по другую сторону огня, — на случай, если придётся возвращаться. Потом спросил, пытался ли кто-нибудь уйти.

— Я ходила, — ответила женщина. — До тех огней. Там тоже ждут. Если пойдёшь дальше, спрашивай про двоих мальчиков. Они похожи. Мои сыновья.

Её звали Нари. Назвалась она не для знакомства — просто чтобы Квинт знал, к кому вести детей, если найдёт. Он хотел спросить имена, но старик с камнями опередил:

— Просьбу я уже отметил. И два твоих ухода тоже.

— Я ищу сыновей, а не свои уходы, — сказала Нари и поднялась. — Я ненадолго, Эйрик. До соседей и обратно.

Светловолосый тоже начал вставать. Она остановила его: в прошлый раз он помогал так усердно, что у каждого костра сначала расспрашивали его, и пока он объяснял, чего она хочет, она успевала спросить сама. Эйрик не обиделся — или сделал вид. Напомнил о трещине и остался сторожить пустое место.

Квинт проводил Нари взглядом. Ему тоже хотелось встать и куда-нибудь пойти, но уйти от единственного знакомого огня казалось опаснее, чем сидеть среди мёртвых. Он повернулся к старику и спросил, кто поручил ему вести учёт.

— Никто. Люди начали забывать, вот я и взялся, — ответил старик. — Меня зовут Энна. Придёт Павел — все заговорят разом, потом его позовут, а когда вернётся, каждый клянётся, что спрашивал первым. Ты ведь ещё не спрашивал?

Квинт не успел ответить, а Энна уже подобрал для него камешек. Удобство этого порядка заключалось в том, что просьба появлялась быстрее, чем можно было выяснить, есть ли она вообще. Спорить о камне Квинт не стал. Его занимало другое: все здесь понимали друг друга.

— Где ты выучил мой язык? — спросил он Хори.

— Твой? Я хотел спросить тебя о том же.

Выяснилось, что они никогда не бывали в одних краях: Хори не узнал даже названий, которые, по убеждению Квинта, знал всякий египтянин. И всё же речь соседа доходила до него без малейшего труда. Квинт попробовал вслушаться не в смысл, а в звуки — и не смог. Слова появлялись внутри уже понятными.

— Это здесь у всех, — сказал Хори. — Сначала кажется удобством. Потом выясняется, сколько лишнего ты узнал бы о людях, если бы при жизни понимал каждого.

Нари вернулась с тем, кто прежде спал. Квинт не заметил, когда он ушёл за ней. Теперь человек показывал ей сухое место у трещины и ждал, пока она перенесёт ногу. Нари поблагодарила и попросила впредь не ходить за ней без спроса.

— Хорошо, — спокойно сказал он. — Я Тупа. Водил людей через горы. По привычке смотрю, кто куда наступает.

— Ты был проводником до самой смерти? — спросил Квинт.

Тупа покрутил завязку на одежде.

— Однажды я вёл девочку, — сказал он, и больше ничего.

Хори ждал продолжения. Нари опустила глаза. Квинт впервые почувствовал: у каждого, кто сидит у этого огня, есть место в рассказе, дальше которого без приглашения лучше не ходить.

Тут появился Павел.

Он нёс сосуд с водой, придерживая его плечом, и чашу, которую Энна немедленно попытался у него забрать. Павел поставил всё сам и попросил не загораживать проход: за ним шли люди. Нари поднялась раньше всех.

— Я хочу назвать тебе сыновей. В прошлый раз ты ушёл, когда я только начала.

Павел попросил повторить. От соседнего костра тут же выкрикнули его имя, и он поднял ладонь: слышу. Квинт знал этот жест. Так человек обещает успеть в два места сразу, надеясь, что в одном за это время в нём перестанут нуждаться.

Квинт вмешался, понимая, что отнимает у женщины разговор. Но если им в самом деле предстояло ждать после собственной смерти, сначала следовало узнать, кто устроил ожидание.

— Скажи хотя бы, где мы. Он говорит, что мы умерли. Ты здесь распоряжаешься?

Павел посмотрел на него, как смотрят на новенького, которого успели усадить, но забыли объяснить зачем.

— Я помогаю дождаться вызова. Меня зовут Павел, я апостол. Вы умерли и находитесь перед судом. Когда назовут твоё имя, тебя проводят к вратам. Видишь свет между двумя полосами?

Среди дальних огней действительно стояли две ровные светлые полосы. Между ними двигались тени.

— А обратно оттуда приходят? — спросил Квинт.

— Провожатые возвращаются. Те, кого позвали, — нет.

— Когда меня позовут?

— Не знаю. Может быть, сейчас. Может быть, не скоро. Пока не позвали — сиди здесь.

Квинт сел, хотя собирался продолжать спор стоя. В памяти всё ещё стояла дверь его дома. Теперь он понял, что открывать её никто не собирается.

— А мои боги? — спросил Хори.

Он всю жизнь готовился к определённой посмертной участи: соблюдал положенное, платил кому следует и не видел причин менять порядок только оттого, что оказался у чужого костра. Эйрик перестал греть руки. Энна замер с камешком в поднятой ладони.

— Тех богов, которых вы ждёте, больше нет, — сказал Павел. — На земле не осталось живых, которые бы к ним обращались. Вместе с последним, кто в них верил, умерли и те, к кому он обращался.

Хори хотел возразить, но сперва перечислил несколько имён. Произносил их негромко, словно проверял, осталось ли хоть что-нибудь от названного.

— Но я ещё помню, — сказал он.

— Я говорил о живых, — ответил Павел.

Никто не заговорил. У соседнего костра засмеялись, и этот смех неожиданно разозлил Квинта: здесь только что отняли всё, ради чего люди готовились умирать, а рядом кому-то было смешно. Он потребовал, чтобы апостол объяснил свои правила. Больше спрашивать было не у кого.

Павел зачерпнул чашей воды и подошёл.

— Наклони голову. Так ты поймёшь быстрее.

Квинт решил, что это местный обычай. Он ещё не знал, как много можно сделать с человеком, прежде чем тот отличит объяснение обычая от согласия в нём участвовать.

Римлянин наклонился.

Глава 2

Теперь понятно

Вода потекла по шее. Квинт пожал плечами, собираясь объяснить, что мокрый ворот разговору не поможет, но Павел уже произносил слова. На последнем Квинт перестал чувствовать под собой камень. Пальцы вцепились в край; он слышал, как ноготь скребёт по неровности, и не мог разжать руку. В голове не было ни голоса, ни картин. Он просто знал историю, которой мгновение назад для него не существовало, — знал так же, как собственный дом и имя отца.

Теперь ему было известно, кто такой Христос, что с Ним случилось, почему Павел говорит от Его имени и чего ждут от тех, кого Павел зовёт братьями. Это знание не требовало доказательств. В нём уже лежали и вопросы, которые следовало задать, и ответы, объяснявшие, почему вопрос задан неправильно. Квинт мог спорить. Но спорить предстояло на языке, который ему только что вложили в голову без спроса.

Он поднял голову. Костёр был на месте. Хори по-прежнему ощупывал языком зуб, Энна убирал от воды свои камни, где-то за спиной звали апостола. Мир не стал торжественнее, хотя то, что случилось у Квинта внутри, этого заслуживало. Даже мокрый ворот лип к шее совершенно обыкновенно.

— Ты меня крестил, — сказал Квинт. Слово было новым и уже привычным. — Я просил объяснить, а ты сделал со мной что-то другое.

— Теперь объяснять будет легче, — ответил Павел.

Он уже стоял перед Нари, собиравшейся снова заговорить о сыновьях, и коснулся её головы мокрой рукой. Женщина замерла; пальцы на ткани медленно разжались. Квинт шагнул к ней, но Эйрик вытянул руку поперёк прохода.

— Дай ему закончить. Он всем делает одинаково. Потом спросишь, если что останется непонятным.

Квинт хотел сказать, что одинаково ещё не значит правильно, но Павел уже подошёл к северянину, и тот сам склонил голову. Вода коснулась кожи. Эйрик резко вдохнул и уставился перед собой так, будто увидел человека, которого давно считал мёртвым. Квинт ощутил постыдное облегчение: по крайней мере, доказывать, что случилось нечто большее, чем несколько капель за шиворот, придётся не ему одному.

Энна приготовился заранее: поправил одежду, освободил место для сосуда и наклонился, как человек, желающий исполнить требование без лишних напоминаний. Тупа, напротив, не шелохнулся. Когда всё кончилось, он продолжал смотреть в огонь и только вдавливал большие пальцы в ладони. Квинт видел, как белеет кожа, и не решился его окликнуть.

— Не лей на хорошую ткань, — попросил Хори.

— Наклонись ниже, — велел Павел.

Хори послушался и всё равно получил воду за ворот. Некоторое время он смотрел на чашу с уважением, которого прежде не испытывал ни к ней, ни к её содержимому.

— А я столько потратил на учителей, — сказал он. — И каждый брал деньги прежде, чем выяснялось, чему он намерен меня научить. Надо было просто найти того, кто умеет правильно поливать.

Шутка осталась без ответа. Рядом с собственной жизнью у каждого теперь лежало новое представление о том, как её следовало прожить. Хуже всего было то, что исправлять предлагалось уже законченное. При жизни перемену хотя бы можно было отложить до свободного дня, лишних денег, подходящих обстоятельств. Здесь подходящие обстоятельства, судя по всему, наконец наступили. А жизнь, ради которой ими следовало воспользоваться, кончилась.

Квинт встал у Павла на пути. Он уже понял: пока апостол рядом, ему задают вопросы, но стоит ему отойти на несколько шагов, и вопросы превращаются в просьбы, которые кто-нибудь обещает передать.

— Я не давал тебе согласия. Я хотел услышать твои доводы и сам решить, что с ними делать. Теперь твои доводы сидят у меня в голове. Можешь забрать их обратно?

Павел посмотрел на него с усталостью человека, которого просят переделать сделанную работу.

— Я не могу вернуть вам незнание. Но знание не заставляет тебя соглашаться, Квинт. Ты по-прежнему можешь возражать.

— Тебе легко говорить. Ты знаешь, чем именно я теперь возражаю. А я ещё минуту назад этого не знал.

Апостола позвали. Он повернул голову и почти сразу снова посмотрел на Квинта: видимо, понял, что уходить сейчас особенно неудачно. Хори воспользовался заминкой.

— Мне, признаться, нравится, — сообщил он. — Выходит, кормить голодных, одевать раздетых и помогать чужим детям было правильно. Я этим занимался довольно долго и надеялся, что отсутствие нужного названия не повредит результату.

— А тем, кого ты кормил, приходилось столько же слушать о твоей щедрости? — спросила Нари.

— Еда от разговоров хуже не становилась.

Нари посмотрела на него и отвернулась к Павлу.

— Теперь я знаю то, о чём вовсе не спрашивала. А ты до сих пор не знаешь, как зовут моих сыновей. Начнём с этого.

Павел сел, и Нари назвала Ика и Балама. Она произносила имена медленно, по звукам, словно от того, насколько чётко они прозвучат, зависело, вернутся ли дети. Эйрик попробовал повторить и ошибся. Она поправила. Он повторил ещё раз. На третьем круге северянин уже злился на собственный язык, зато запомнил оба имени.

Квинт слушал и обнаружил, что новое знание мешает запоминать простое. Стоило взглянуть на Хори, и внутри всплывало слово, которым теперь полагалось называть его прежних богов. Квинт не хотел произносить это слово при человеке, только что перечислявшем их имена, и от этого оно звучало в нём всё отчётливее.

Хори произнёс его сам:

— Идолы. Вот как теперь положено. Нари, не смотри так, я не о твоих мальчиках. Я о своих. Павел дал нам не только своего Бога, но и новые имена для всего, что мы знали до него.

Павел растирал палец у ногтя. Там была трещина, и мокрая кожа, видимо, болела.

— Я не умею отделить одну часть своей веры от другой, — сказал он. — Это то, что я знаю, чему учу и на что надеюсь. Другого знания у меня нет.

— Поэтому и надо было сначала спросить, — сказал Квинт.

Павел не стал возражать.

— Я вас слышу. И вернусь к этому разговору.

Квинт не понял, обещание это или просто ещё одно незаконченное дело. Соседние огни продолжали звать, и апостол уже смотрел туда, где ждали воды.

Нари ещё раз повторила имена сыновей. Павел произнёс их правильно и сказал, что передаст тому, кто ходит между кострами и помогает искать близких. Энна взял было два камешка, но Нари велела оставить один: детей она ищет вместе. Хори налил ей воды. На этот раз вода ничего не сообщала и годилась только на то, чтобы смочить рот.

Павел поднялся.

— Если кто-нибудь уйдёт от огня, предупредите меня. Иначе провожатый не найдёт того, кого позвали.

Энна уже собирался повторить распоряжение погромче, но Квинт удержал апостола за край рукава.

— Я убил двоих, — сказал он. — Теперь у меня внутри заповедь, о которой я прежде не слышал, а те двое лежат на дороге, где тебя не было. Что мне с этим делать?

Эйрик перестал тереть ладони. Хори поставил сосуд, Нари подняла глаза. Слова об убийстве собрали их внимание быстрее, чем слова о смерти: смерть уже случилась со всеми, а убийство ещё позволяло выяснить, кто на чьей стороне.

— Расскажи, — попросил Павел.

— На дороге напали. Мне пришлось защищаться. Со мной был молодой помощник, и он остался жив только потому, что я не стал ждать ничьего разрешения.

— По трём фразам я не могу судить о случившемся.

— Тогда выслушай больше трёх. Я для этого тебя и держу.

От соседнего огня закричали иначе — там просили помочь поднять человека. Павел высвободил рукав.

— Я вернусь. Расскажи пока остальным, потом продолжим.

Он ушёл прежде, чем Квинт успел спросить, сколько времени означает это «потом».

У Квинта осталось нелепое чувство: он признался в убийстве, а ему предложили посидеть. Павел ушёл, так и не узнав, что случилось на дороге. Значит, надо было добиться разговора до того, как назовут его имя. Узнать, дадут ли ему рассказать самому — или только подтвердить чужие слова о том, что он убийца. Квинт оглянулся на просвет между огнями, запоминая, куда ушёл апостол. Хори подвинул чашу к его колену.

— Выпей, пока есть вода.

Квинт потянулся к чаше — и вместо её края увидел маленькие руки, прижатые к животу.

Он сидел под белой полкой. Пахло известью, молоком и прелой подстилкой. У стены лежала кошка с котятами; Квинт знал, что трогать их нельзя, и так же твёрдо знал, что уже трогал. На полу валялись черепки. Женщина держала глиняную ручку разбитого кувшина, и он ждал удара с той беспомощностью, какой взрослый не испытывает даже перед тем, кто сильнее. Прятаться дальше было некуда. Стена уже упиралась в спину.

Его мать никогда не держала кошек.

Эта мысль вернула огонь, голоса и чашу. Квинт отшатнулся и ударился затылком о плечо Хори. Тот выругался, едва не расплескав воду.

— Что случилось? — спросила Нари.

Квинт посмотрел на свои руки — взрослые, с тёмными складками на костяшках. Страх в нём оставался детским и оттого был ещё страшнее.

Он смог назвать только белую полку и кувшин. Хори перестал сердиться.

— Ты не задремал?

Квинт покачал головой и схватил его за запястье: у женщины из видения был расщеплён ноготь на том же пальце. Он повернул руку египтянина к свету, но Хори вырвался.

— Свой ноготь я сломал сам. Не хватай меня, Квинт. Сначала скажи, чего ты испугался.

Лица матери Квинт вспомнить не мог: его заслоняла чужая рука с обломком кувшина. Он выпил воды и заговорил о дороге, о Сексте, о двух убитых. Торопился — пока своё не смешалось с чужим.

Глава 3

Две пряжки

Секст служил у Квинта несколько лет. Сначала мальчишку посылали с мелкими поручениями; теперь без него Квинт путал дни отъезда и забывал, кому уже заплатил. В то утро Секст стоял у прилавка и выбирал себе пряжку.

Подарок предложил Квинт. Затея была его, и он рассчитывал, что удовольствия хватит обоим: мальчишка порадуется вещи, а даритель — тому, как ловко он умеет обращаться с людьми. Но выбор затянулся. Одна пряжка была простая и крепкая, другая блестела так, что хотелось именно её. Секст прикладывал обе к поясу, подносил к свету, отходил от прилавка, будто издали решение станет яснее, и возвращался.

Квинт предложил взять ту, что нравится. Помощник показал тонкий край красивой: сломается — и подарок придётся прятать, чтобы не огорчать дарителя. Квинт посоветовал крепкую. Секст посмотрел на него с отчаянием, словно все взрослые сговорились делать жизнь разумной именно там, где она впервые собралась доставить удовольствие.

Пришлось покупать обе. Торговец назвал цену, подходящую скорее для начала долгой дружбы, чем для короткой покупки. Квинт поторговался, нашёл заусенец на внутренней стороне крепкой пряжки и доказал, что такая работа не даёт хозяину права ценить знакомство с покупателем столь высоко. Секст получил обе вещи, немедленно захотел заплатить за одну и тем самым едва не испортил всё, ради чего затевалась покупка.

— За подарки не платят, — объяснил Квинт. — Иначе я опять буду тебе должен хорошее отношение. Придётся покупать ещё что-нибудь, а ты до вечера будешь выбирать.

Мальчишка засмеялся. Шутка была средней, смех — превосходным. Квинт остался доволен расходом. Они шли между рядами; женщина мыла зелень, а её ребёнок пытался утащить из таза самый большой лист. Мать отгоняла его мокрым локтем, не прерывая работы. Через несколько шагов Квинт оглянулся: ребёнок уже подкрадывался снова. Утро было устроено правильно.

На постоялом дворе потребовали доплатить за корм для мула. Секст возмутился: вечером он отдал деньги за всё сразу и нарочно переспросил, не понадобится ли ещё. Хозяин ответил, что «за всё» каждый понимает по-своему, и позвал девушку с ведром. Та объяснила: речь шла о стойле, еду в его цену никто включать не собирался.

Квинт понимал, что помощника, скорее всего, обманывают. Но ради нескольких монет пришлось бы задерживаться, искать свидетелей, слушать хозяина и девушку, а потом всё равно платить — главное доказательство мул уже съел. Он велел отдать деньги. Секст напомнил, что платит из своих. Квинт ответил, что не стоит портить из-за этого утро, и только у ворот сообразил: утро было общее, а деньги — нет.

Он попытался вернуть настроение разговором о подарке. Секст сказал, что не просил покупать обе пряжки. Это прозвучало неблагодарно, и Квинт обиделся с искренностью человека, хотевшего сделать приятное и вынужденного теперь оправдываться за неприятное, сделанное между делом. Ссору прекратил мул: упёрся перед выходом на дорогу, и обоим пришлось им заняться.

Дорога поднималась среди сухой травы. Секст прицепил новую пряжку к старому поясу, вторую убрал, но вскоре достал снова — хотелось слышать, как звенят обе. Квинт терпел звон, хотя в другой раз велел бы снять лишнее. Он решил, что скоро мальчишка успокоится и забудет утреннюю ссору. Сам он чужие мелкие потери забывал быстро.

Им встретился старик с пустой корзиной и попросил пить. Квинт дал сосуд. Старик старался не касаться горлышка губами, пролил воду на бороду и долго извинялся. На прощание предупредил, что до самого поворота тени не будет. Секст пробормотал, что это и так видно. Сказал ровно настолько тихо, чтобы обидеть старика, если тот услышит, и не отвечать за сказанное, если не услышит.

Первый из двоих сидел у кустов и поправлял обувь. Второй стоял чуть дальше, боком к дороге. Квинт заметил их заранее, успел подумать, что надо бы держаться ближе к помощнику, — и тут же устыдился. Ждать разбойника в каждом, кому жмёт сандалия, значило бы заранее испортить себе большую часть встреч.

Мул встал. Сидевший поднялся и взялся за сумку Квинта. Сделал он это так буднично, что Квинт не сразу понял: дорогу у него спрашивать не собираются. В другой руке у человека был короткий нож, потемневший у рукояти.

— Отпусти сумку и иди дальше, — сказал незнакомец.

Квинт смотрел на большой палец, лежавший вдоль лезвия, и думал, что разбойник может порезаться, если рука соскользнёт. Мысль была нелепая, но именно она заняла то время, за которое следовало решить, что делать. Секст остановился у мула.

— Отдай им деньги. У нас ещё останется, дойдём до знакомых.

Квинт попробовал снять ремень. Тот проходил под одеждой; надо было поднять локоть, но нападавший тянул и не давал. Квинт попросил освободить ему руку — и получил рукоятью в лицо. Зубы клацнули громче удара. Он согнулся, чужая ладонь снова рванула сумку, и боль, унижение, страх и невозможность сделать то, чего от него требуют, слились в одно движение: Квинт вцепился в запястье с ножом.

Потом он показывал этот приём приятелям. Получалось убедительно: перехватить, вывернуть, использовать вес противника. На дороге ничего похожего на умение не было. Пальцы скользили. Лезвие тыкалось под одежду. Квинт не понимал, чья кровь делает руку мокрой, слышал крик Секста — и думал ещё и о поклаже: второй уже дошёл до мула, а там лежало то, ради чего они ездили.

Ремень лопнул. Оба упали, Квинт оказался сверху, навалился всем телом и почувствовал, как под рукой что-то подалось. Лицо нападавшего стало удивлённым, почти обиженным. Сумка застряла между ними. Квинт выдернул её, проверил застёжку — и только тогда увидел, что нож у него в руке.

Секст стоял по ту сторону мула. Второй держал его у поклажи; белая одежда мальчишки была разорвана от плеча. Квинт успел разозлиться, что тот всё-таки надел в дорогу хорошее, — злость ничуть не мешала страху за него. Квинт уже шёл с ножом, и человек у мула толкнул помощника в сторону. Отпускал ли он его или хотел перехватить поудобнее, потом так и не удалось установить. Тогда Квинт этого вопроса себе не задал.