Мертвые боги

Он ударил. Человек отступил, и Квинт ударил ещё раз. Теперь Секст был у него за спиной, а разбойник сидел на земле, прижимая ладони к боку.

— Хватит! — кричал мальчишка. — Надо уходить!

Квинт остановился. Это «хватит» потом мучило его больше всего: значит, со стороны было видно, что он может продолжать. Сам он такого намерения не помнил. Помнил только, как трудно было разжать пальцы.

Первый лежал неподвижно. Второй пытался что-то сказать. Квинт наклонился: вдруг впереди ждут остальные, вдруг нужно знать что-нибудь ещё, чтобы выбраться. Человек попросил воды.

Сосуд был под поклажей. Квинт стал развязывать узел. Секст тянул его за локоть, повторял, что надо идти. Квинт велел подождать. Он возился долго: руки не слушались, а ему очень хотелось наконец сделать что-то правильно. Теперь правильным было напоить человека, которому он только что всадил нож в бок. Когда Квинт вернулся, тот уже не мог пить.

Квинт почувствовал облегчение и испугался его. Ещё одно решение перестало быть нужным. Он стоял с водой, пока Секст не закричал снова. Тогда пошёл к мулу и стал разжимать пальцы мальчишки, вцепившиеся в повод. Тот обругал его неожиданно зло. Квинт засмеялся. Секст сначала тоже, потом заплакал, а Квинт продолжал смеяться.

Они брели в гору. Квинт останавливался, упирался ладонями в колени: смех не давал вдохнуть. Вместе со смехом поднималось возбуждение, стыдное и неуместное, и приходилось поправлять одежду. Тело было цело и хотело жить со всеми подробностями; ему не требовалось сверять это желание с тем, что осталось позади. Секст просил замолчать. Квинт умолкал — и через несколько шагов начинал снова.

В селении им позволили посидеть у стены. Женщина принесла ткань и попросила не вытирать кровь о штукатурку. Рядом ругались из-за ведра, бродили куры, ребёнок жаловался, что ему наступили на руку. Квинт слушал с нежностью: обычная жизнь продолжалась и, кажется, соглашалась принять их обратно.

Секст достал пряжки. Красивая сломалась. Крепкая уцелела — вместе с заусенцем, который утром помог сбить цену. Он положил обе на колено. Квинт пообещал починить одну или купить новую и добавил, что случилось не самое страшное. Помощник поднял глаза.

— Не надо мне больше ничего покупать. Дай просто посидеть, ладно?

Квинт хотел напомнить, что спас ему жизнь. Это была правда. Но сейчас эта правда почему-то собиралась выйти у него изо рта в том же виде, в каком утром выходило напоминание о подарке. Он промолчал. Женщина принесла воды; Секст подержал сосуд на коленях и протянул ему. Они выпили по очереди. Говорить о том, кто теперь кому должен, не хотелось ни тому, ни другому.

Глава 4

Где исключение

Квинт закончил рассказ и ждал вопросов. Ему казалось, что люди, выслушавшие историю о двух убитых, обязаны хотя бы обозначить своё отношение, прежде чем вернуться к своим делам. Но Хори занялся расщеплённым ногтем. Полоска цеплялась за ткань; Хори поддел её зубами, и Квинт почувствовал раздражение, несоразмерное чужому занятию. Ноготь слишком напоминал руку женщины из видения. К тому же Хори выслушал самое важное, а по его лицу нельзя было понять, на чьей он стороне.

— Возьми нож, если тут найдётся нож, — посоветовал Квинт. — Оторвёшь с кожей, и кровь попадёт в общую воду.

— Благодарю за заботу о воде, — ответил Хори. — Палец пока ещё мой.

Эйрик рассмеялся. Свой смех на дороге Квинт объяснял пережитым ужасом; смех северянина после рассказа об этом ужасе показался ему просто дурным воспитанием.

Хори всё-таки оторвал полоску. Выступила кровь. Он облизал палец, а Квинт машинально отодвинул чашу. Хори заметил и промолчал. Такое молчание было не легче шутки: сосед давал человеку самому догадаться, как смешно тот выглядит, и словно оказывал этим услугу.

Нари пыталась распустить узел на мокрой ткани. Затянутая петля не поддавалась. Женщина несколько раз оглядывалась туда, куда ушёл Павел, и Квинт решил: когда апостол вернётся, первой о детях спросит она. Он подвинул чашу, чтобы Нари могла смочить тугой узел.

Из темноты подошёл мужчина со светлым шрамом через щёку. Он держался за поясницу.

— Апостол здесь?

Хори показал направление, но человек посмотрел на огонь с такой усталостью, что Эйрик позволил ему присесть на краю своего свободного места.

— Только ненадолго. Здесь ждут другого человека.

Незнакомец пообещал встать, как только понадобится.

— С чем пришёл? — спросил Энна. — Какая у тебя просьба?

— Мне нужен Павел.

— Без сути я не смогу её правильно отметить.

Человек хотел что-то сказать, поморщился и попросил сперва воды. Ему налили. Пока он пил, Энна выбрал камешек, и к тому времени, как человек смог говорить, его дело уже заняло место среди прочих.

От трещины подошла женщина с двумя чашами.

— Кому ещё не носили воды?

Квинт показал на людей за плоским камнем, но Энна остановил её:

— Им уже давали. Вот этим, слева, ещё нет. Там человек лежит, сам не подойдёт.

Она заглянула за камень, кивнула и пошла влево. Энна переложил светлый камешек к двум тёмным. Когда женщина вернулась с пустыми чашами, он убрал все три.

— Ему теперь хватит, — сказала она. — Спасибо, а то опять бы круг сделала.

Квинт потянулся остановить руку Хори у сосуда: кровь с пальца могла попасть в воду. И снова мелькнула знакомая белая стена — так что он не сразу понял, чего испугался: крови на пальце или возвращения чужого дома.

— Что ты делаешь? — резко спросил Хори.

Пришлось отпустить его и сослаться на воду.

— Ты сначала реши, чего хочешь, — сказал Хори. — Чтобы я пил, чтобы не пил или чтобы всякий раз объяснял, что делаю своей рукой. Тогда хоть будем знать, из-за чего ссоримся.

— Я не ссорюсь. Давай вернёмся к рассказу.

Квинт повторил главное: на них напали, Секста удерживали, удалось защититься, оба нападавших умерли.

— А сумка у тебя осталась? — спросил Хори.

Квинт почувствовал, что тот нарочно выбирает малое, чтобы поставить под сомнение большое.

— Будь дело только в деньгах, я бы отдал. Но второй уже держал Секста. Мне что, надо было выяснять, ограничится он деньгами или нет?

— Я спрашиваю о сумке, потому что ты всё время хватаешься за пустой пояс. Отвечаешь про мальчишку, а рукой проверяешь пропажу.

Квинт положил обе ладони на колени.

— Сумка осталась у меня, — признал он.

Хори кивнул. Он не обвинял и не оправдывал, и Квинту пришлось самому спорить с выводом, которого вслух никто не произнёс.

Павел вернулся, когда незнакомец со шрамом допивал воду. Увидел кровь на пальце Хори.

— Кто пострадал?

— Никто, — ответил Эйрик. — Тут рассказывают о прежних неприятностях.

Квинт начал заново. На этот раз история вышла короче. Из неё исчезли пряжки, утренняя ссора, досада на одежду, странное возбуждение на подъёме. Остались нападение, нож и спасённый Секст.

Квинт не солгал ни в одной фразе. Он лишь выбирал фразы, которые не мешали друг другу. Так при жизни составлялись хорошие объяснения, и он не понимал, почему после смерти должен отказаться от единственного навыка, который ещё мог пригодиться.

Павел слушал, сцепив пальцы. Когда Квинт закончил, апостол разнял руки и потёр трещину у ногтя. Пауза затянулась.

— Назови другой исход, — потребовал Квинт. — Возможный там, на дороге. Не здесь, у костра, где каждому уже известно, чем всё кончилось.

— Меня там не было, и я не знаю, могли ли вы уйти, — ответил Павел. — Но ты просишь не только об этом. Ты хочешь услышать, что всё сделанное было необходимо и что, кроме необходимости, в тебе ничего не происходило. Этого я за тебя сказать не могу.

— А я не могу разделить одно и другое так, как тебе удобно. Я боялся за мальчишку, боялся за себя, злился, держал сумку. Всё было сразу. Если ты выберешь из этого одну злость, получится другая ложь.

— Согласен, — сказал Павел. — Именно поэтому нельзя заканчивать рассказ раньше, чем в нём появились все части. Чтобы спросить о лишнем ударе, не нужно объявлять ошибкой жизнь Секста. Страх за себя не отменяет спасения другого. Но и спасение не делает остальное невидимым.

Квинт посмотрел на Нари. Ему хотелось, чтобы она вмешалась, возразила Павлу, хотя бы спросила, сколько у него было времени на решение. Женщина взяла у Хори тонкую щепку и продолжала распутывать узел. Она слушала, но не собиралась становиться свидетелем дороги, которой не видела.

— За вратами будут знать то, чего я сам не помню? — спросил Квинт.

— Суд не зависит от того, насколько удачно человек перескажет свою жизнь.

Квинт вернулся к заповеди. Зачем давать новое знание после смерти? Дорога позади, вернуться туда с нынешним пониманием нельзя. У них были свои боги и свои представления о дозволенном. Квинт не считал, что творил зло, когда защищался.

— А если твоего забудут? — спросил Хори. — Последний человек умрёт. Тогда что?

— Я верю, что Бог не зависит от того, помнят ли Его люди.

— Наши тоже не предупреждали, что мы кормим их памятью.

Павел ответил не сразу. Хори ждал, опустив руки.

— Почему они не могли без вас, я не знаю, — сказал апостол. — Но от своей веры из-за этого не откажусь.

— Я от своей пока тоже не успел, — ответил Хори.

Павел потёр глаза. Его позвали, потом ещё раз, настойчивее. Он ответил Квинту, не успев сдержать раздражения:

— Так спроси у своих.

Квинт перестал двигать руками. Хори замер, Энна оторвался от камней. Павел увидел их лица и, кажется, только тогда услышал, что сказал.

— Ты сам сообщил, что они умерли, — произнёс Квинт. — Поэтому я и спрашиваю тебя. Или мне ждать, пока у вас найдётся человек, которому можно задавать неудобное?

— Я ответил жестоко и зря, — признал Павел. — Я не хотел отсылать тебя к тем, кого нет.

Квинт промолчал. Извинение не вернуло ему ни богов, ни уверенности в своей правоте на дороге, а продолжать значило снова дать апостолу объяснять. В этот момент поднялся человек со шрамом.

— Я ведь за вами пришёл, — напомнил он. — У соседнего огня женщине защемило руку, пальцы не разжимаются. Меня послали за вами, а я сел пить и заслушался.

Павел пошёл с ним. Нари успела встать, но не успела его остановить. Только теперь Квинт вспомнил своё намерение дать ей спросить первой. Ему даже не пришлось нарушать его сознательно: всё случилось само, пока он добивался справедливости для себя.

Эйрик наклонился к нему.

— Назови ещё раз имя своего мальчишки. Если он появится здесь, я уступлю ему место.

Квинт назвал. Благодарить не стал — побоялся, что подведёт голос.

Нари наконец распустила узел.

— Балам тоже смеялся, когда боялся, — тихо сказала она. — Я на него злилась: люди смотрят, надо вести себя прилично, а он никак не остановится.

Квинт поднял глаза — и в эту секунду из костра выстрелила зола и попала ему под веко.

Он выругался и потянулся тереть. Тупа перехватил его руку, Хори взял чашу, Нари придвинулась к свету. Эйрик советовал моргать, Энна требовал сперва перестать моргать, чтобы можно было промыть. Хори предложил им договориться, пока у Квинта ещё есть глаз. Люди, не сумевшие сойтись во мнении о двух смертях, без всякого распределения поделили между собой простое дело.

Квинт вырывался, ругался, просил держать иначе. Когда смог открыть глаз, увидел совсем близко лицо Нари. Она заслоняла пламя ладонью, чтобы свет не бил в зрачок. В кулаке у него остался её мокрый рукав. Он отпустил его и сказал:

— Я слышал начало твоего рассказа о сыне.

Нари забрала ткань.

— Сейчас не надо. Расскажу потом, когда ты сможешь слушать.

Глава 5

Некому подтвердить

Когда Нари снова ушла, разговаривать стало труднее. Пока она сидела у огня, мужчины могли по очереди сожалеть о её сыновьях, советовать, куда идти, и объяснять друг другу, почему поиски не дают результата. Теперь она опять искала сама, а они остались греться. Советы от этого не стали менее разумными — просто следующие стало неловко произносить. Энна передвинул один камешек, хотя ничего нового не произошло. Квинт решил, что управитель отмечает отсутствие Нари, и хотел спросить, зачем учитывать её отсутствие отдельно от всех прочих отсутствий в этом огромном месте. Но тогда пришлось бы признаться, что он всё ещё следит за женщиной, которой мог предложить разве что чужое место у костра.

Хори нашёл в складках одежды сухую крошку. Долго разглядывал её на ладони, потом положил у колена и подгрёб немного земли, чтобы не укатилась. Квинт решил, что Хори собирается есть, и отвернулся: смотреть на такую трапезу было неудобно. Когда он снова поднял глаза, Хори сидел, сложив руки перед лицом. Губы его шевелились. Из речи, которая до сих пор доходила до Квинта без малейшего усилия, теперь удавалось разобрать только повторяющееся обращение. Что оно значит, он не знал.

— Это кому? — спросил Энна, кивнув на крошку.

Хори продолжал говорить. Управитель терпеливо дождался паузы и повторил вопрос. Вежливость у него была особенного рода: собеседнику дают закончить ненужное занятие, прежде чем объяснить, что оно не нужно.

— Тому, кому я всю жизнь оставлял, — ответил Хори.

— Но Павел сказал…

— Я слышал, что сказал Павел. Я близко сидел.

Энна замолчал. Хори снова поднял ладони и тут же опустил.

— Он не объяснил, куда мне теперь девать руки. Я их вот так складывал, когда боялся. Если положу на колени, по-твоему, станет лучше?

— Я только хотел напомнить.

— А я пока ничего не забыл.

Хори начал снова. Квинт разобрал: «Ты, слышащий того, кто…» Дальше губы шевелились беззвучно. Хори потёр лоб.

— Мать говорила без запинки. Даже когда зерно перебирала.

Энна открыл рот.

— Не подсказывай. Ты не знаешь.

Хори придвинул крошку ближе, словно от расстояния что-то зависело.

— Ты, слышащий того, кто…

Квинт хорошо знал, как говорят с богами, когда нужно заключить сделку. Заранее решаешь, чем можешь пожертвовать, и стараешься не обещать лишнего: удача проходит быстро, а обязательство остаётся. Бывало, он добросовестно приносил положенное и всё равно не получал желаемого. Тогда думал, не ошибся ли в обряде. Ему и в голову не приходило, что можно исполнить всё правильно и потом узнать, что принимать уже некому. Теперь он с неприятным чувством перебирал свои старые обеты, как долги умершему торговцу, после которого не осталось наследников. Стыднее всего была внезапная мысль: некоторые из них теперь можно не исполнять.

Хори наконец договорил. Крошку оставил на земле. Эйрик подложил щепку, придержал, пока не занялась, и отодвинулся. Квинт тоже смотрел на огонь.

Хори провёл ладонью по груди, пошарил за воротом и усмехнулся.

— Что там? — спросил Квинт.

— Жук должен быть. Каменный. Его кладут над сердцем.

— Чтобы не сбежало?

— Чтобы не заговорило против хозяина. Тебе я бы заказал покрупнее.

Квинт потянулся к месту, где при жизни висела сумка, и убрал руку.

— Удобный у вас суд. Сначала затыкаешь рот свидетелю.

— А ты своего Секста сюда привёл? Нет? Тогда не торопись судить мой камень.

Эйрик наклонился к огню, прикрывая ладонью слабый язычок пламени. Хори смотрел на его пальцы.

— Сердце кладут на весы против пера Маат. Оно знает, что я делал, даже когда никто не видел. Я просил его не становиться мне врагом.

— А если оно скажет правду?

— Пусть скажет всю. Не только ту, что тебе приятно слушать.

Квинт хотел ответить, но Хори вдруг заговорил быстрее, словно спохватился, что и здесь отведённое время кончается:

— Мать учила меня этим словам. Я был совсем маленький, ничего ещё не успел натворить, а уже просил сердце не свидетельствовать против меня. Она сидела у двери, свет бил ей в глаза. Нет, не у двери…

Он замолчал. И Квинт увидел белый край полки — так близко, что захотелось пригнуться. Голос женщины звучал у него из-за спины. Но за спиной сидел Энна.

— Полка была справа? — спросил Квинт.

Хори повернулся к нему всем телом.

— Не надо. Сейчас не надо.

— Я только…

— Знаю, что ты только. Дай мне хотя бы самому вспомнить, где она сидела.

Энна взглянул на сосуд Павла.

— Теперь всё равно судить будут иначе.

— Это я понял, — сказал Хори. — А говорить за меня ты уже начал.

Он поднял крошку, сдул приставший пепел и снова положил на землю, на этот раз ближе к огню.

Первым уснул Тупа. Он ещё какое-то время перебирал пальцами завязку, словно проверял узел, потом голова его опустилась. Квинт смотрел на него с завистью: оказывается, можно ненадолго перестать ждать, ничего для этого не решив и ни у кого не спросив разрешения. Потом и сам перестал различать огни.

Во сне Секст снова стоял у прилавка. Только теперь мальчишка выбирал крепкую пряжку, а Квинт уговаривал его взять красивую. Он слышал свой голос и понимал, что всё неправильно: спорили они наоборот. Но исправлять не хотелось. Пока они спорили, день не мог двинуться дальше — значит, впереди ещё не было ни дороги, ни человека, который попросит воды, когда помочь ему будет уже поздно. Квинт протянул руку за второй пряжкой и проснулся от жара. Пальцы лежали в пепле.

Он отдёрнул руку и выругался. Тупа вздрогнул и приподнялся на локте.

— Девочка проснулась? Ей надо дать попить, прежде чем пойдём.

Проводник обвёл взглядом лица и медленно сел. Квинт хотел спросить, о какой девочке речь, но увидел, как Тупа сжал губы, и промолчал. Ему самому сейчас не хотелось объяснять, почему он во сне опять покупал пряжки. Он оттёр испачканные пальцы и с облегчением подумал, что хотя бы этот сон принадлежал ему. Он помнил торговца, утреннюю жару, недовольный голос Секста — помнил даже то, что сон успел переделать. Чужая кошка под белой полкой не появлялась.

Вернулась Нари — но только за тканью. Она остановилась возле Энны, который уже потянулся к камешкам, и забрала свой.

— Я ещё похожу. Потом вернусь сюда. Не надо всякий раз что-нибудь со мной делать, пока меня нет.

— Камень тебя ни к чему не обязывает, — начал Энна, но она уже отвернулась.

Эйрик проводил её взглядом и не встал. Квинт тоже остался на месте: после сна холод пробирал сильнее, и мысль о том, чтобы снова ходить между кострами и повторять чужие имена, вызывала почти физическое отвращение. Он сказал себе, что Нари сама просила её не трогать. Просьба касалась камешка, но сейчас это различие удобнее было не уточнять.

Хори придвинул ноги к нагретому боку камня. Некоторое время смотрел туда, где исчезла Нари, потом перевёл взгляд на свою крошку.

— У матери крыша текла, — сказал он. — Она всё велела починить, а я ждал дождя.

Квинт повернулся к нему. Обычно Хори начинал такие рассказы ради смеха; теперь он даже не проверил, слушают ли его.

— Вот бы туда, — добавил Хори. — Хоть под эту крышу. Я бы переставил ей сосуды.

Глава 6

Через заднюю дверь

У Хори в доме было три места, где протекала крыша, и мать знала все три. Когда дождя не было, она ставила туда пустые сосуды. Хори считал это дурной приметой. Мать считала дурной приметой сына, который не чинит крышу. На её замечания Хори обычно отвечал, что дождя сейчас нет. Ответ казался ему исчерпывающим: неудобство существовало в будущем, а человек, которого придётся позвать, потребует платы уже сегодня. Мать возражала, что сухая погода для того и дана, чтобы чинить крыши.

— Сухое не течёт, — говорил Хори, довольный удачной формулировкой.

— А ты не думаешь, пока по голове не ударит, — отвечала мать. — Крышу хоть пожалей.

В комнате матери висела белая полка, которую белили с усердием, необъяснимым для вещи, куда каждый день ставили грязную посуду. Именно под неё Хори когда-то забрался, спасаясь от материнской руки.

Кувшин он разбил нарочно: ему не дали котёнка, и он решил устроить домашним такое же несчастье. Несчастье вышло громче, чем он рассчитывал. Мать осталась с ручкой от кувшина, кошка зашипела на мальчика, а сам он вдруг понял, что у убежища только один выход. Мать вытащила его за ногу, дважды шлёпнула, а потом долго плакала, прижимая к себе.

Впоследствии Хори совершенно искренне уверял, что его никогда не били. В материнской любви он не сомневался и не видел нужды портить эту несомненность двумя шлепками. Но ребёнок под полкой ещё ничего не знал о дальнейшей жизни. В ту минуту он видел только обломок в поднятой руке и боялся, что мать его убьёт.

Однажды Пахер принёс ящик, который не прошёл в дверь. Хори заранее измерил место под полкой, а измерить дверь не догадался. Они долго крутили ящик, ругали дерево, дверь и друг друга. Мать сидела внутри и советовала сначала впустить крышку: вдруг остальное пойдёт следом.

Пахер наконец засмеялся. Хори велел ему не бросать нижний угол — и тоже засмеялся; ящик застрял у обоих между коленями. Мать принесла воды. Пить пришлось по очереди, пока второй держал. Крышку сняли, ящик протиснули боком.

Пахер остался обедать. Весь обед Хори объяснял, что мерка была правильная, и мать каждый раз соглашалась: под полку-то ящик встал. После третьего раза Пахер уже не мог есть.

Ящик так и остался без крышки — доставать вещи было удобнее, и ошибка постепенно превратилась в достоинство работы. Сам Пахер ещё долго ходил к Хори как мастер. Они спорили о цене дерева, о сроках и о том, кто виноват, если заказчик объясняет, чего хотел, когда вещь уже готова. Хори любил эти споры. В них оба могли сердиться, потому что оба были нужны друг другу.

Примеряя крышку, Пахер прикусывал нижнюю губу. Хори сто раз собирался сказать, что выглядит это глупо, и ни разу не сказал: ящики были хорошие. Потом у Пахера разболелась кисть. Несколько месяцев он работал другой рукой, портил дерево, срывался на жену, которая советовала отдохнуть. Отдыхать было не на что.

Первый мешок зерна Хори отправил сам. Второй тоже. На третий Пахер пришёл и сказал: хватит. Хори ответил, что хорошо, больше посылать не будет. Пахер остался стоять у двери. Было видно, что разговор пошёл не так, как он представлял себе по дороге: он хотел отказаться от подачек, а не от возможности накормить семью.

— Ты обиделся? Я ведь не то имел в виду, — сказал он наконец.

Хори заверил, что не обиделся, и спросил, что же гость имел в виду. От такого вопроса Пахеру стало ещё труднее. Они долго искали слова, пока Хори не принёс мешок. Пахер взял его с таким видом, будто хозяин навязал ему тяжёлую работу. С тех пор оба знали, что значит «хватит». И всякий раз Хори давал гостю произнести это слово. Иногда из уважения. Иногда потому, что ему нравилась пауза, наступавшая после.

Позже, когда Пахер стал приходить за зерном сам, Хори иногда нарочно заставлял его ждать. Объяснял занятостью, хотя чаще просто сидел в комнате и слушал шаги за дверью. Ему хотелось выглядеть человеком, у которого есть важные дела помимо чужой бедности. Пахер, ожидая, второй раз не стучал, и от этого хозяин злился ещё сильнее.

В день, когда Пахер принёс рыбу, он пришёл без мешка. Хори решил, что дела наладились, и обрадовался. И тут же устыдился: вместе с гостем он поздравлял собственные запасы зерна. Пахер положил рыбу на стол. Пахло хорошо — речной водой и ещё чем-то живым.

— Это не в счёт того, что ты давал, — предупредил Пахер, не убирая руки. — Я просто принёс.

Хори хотел сказать, что никаких счетов не ведёт, но оба знали бы цену такому уверению. Поэтому он показал на мокрый стол:

— Тогда мог бы принести ещё и тряпку. Пока твой подарок не уплыл.

Пахер улыбнулся. Они поговорили о воде, о соседе, который перестроил стену и теперь требовал, чтобы все обходили с другой стороны. Хори впервые за долгое время не спросил про руку. Пахер показал сам: пальцы сгибались плохо, но сгибались. Уходя, он ничего не взял.

— Им хватит? — спросил Хори.

Пахер остановился.

— Сегодня хватит.

— Я не про сегодня.

— А я про сегодня.

После его ухода мать велела позвать человека чинить крышу.

— При чём тут крыша?

— При том, что ты стоишь довольный. Раз уж стоишь, сделай заодно полезное.

Хори отнёс рыбу на кухню. Человека не позвал.

Но между первым мешком и рыбой был ещё один вечер, который Хори не любил вспоминать. Пришла жена Пахера. Не за едой. Сначала Хори решил, что муж её умер, и так обрадовался своей ошибке, что заговорил слишком громко.

— Живой? Ну так зачем ты меня пугаешь? Я уж не знаю, что и думать.

Женщина смотрела на него без улыбки. Он начал объяснять, что обычно она выглядит веселее, но она перебила:

— Мне надо тебя попросить. Только сначала выслушай, пожалуйста.

Он приготовился дать больше. Дать больше было можно; он любил просьбы, у которых был размер. А она попросила не рассказывать соседям.

Хори обиделся искренне. Он никогда не ходил по соседям с рассказами о том, кого кормит. Один раз упомянул за обедом. Потом ещё раз — когда спросили, отчего уходит столько зерна. Потом показал, как Пахер ходит с пустым мешком, — но смешно там было про гордость, а не про голод. Разве она сама не смеялась?