Адаптация. Трилогия.

Буров осмотрел тепловоз. На его лице впервые за день промелькнуло нечто, похожее на надежду. Он понимал: либо мы оседлаем этого стального призрака, либо Карелия станет последней главой в нашей биографии. Мы начали подъем в кабину, стараясь не звенеть оружием, но тишина леса вокруг нас стала еще более напряженной, словно хищник затаил дыхание перед прыжком.

Следующие два часа мы провели в тесной, пропахшей соляркой и старым железом кабине тепловоза. Мы обливались едким потом, покрываясь черным мазутом по самые локти. Я работал почти вслепую, полагаясь на свою интуицию механика и те скудные знания о советской технике, что успел почерпнуть из отцовских тетрадей. Пока я копался в топливных магистралях и проверял аккумуляторы, Буров и его люди обеспечивали периметр. Бойцы окружили поезд плотным кольцом, вглядываясь в серые, зыбкие тени между вековыми соснами, ожидая нападения каждую секунду.

Воздух стал настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Когда двигатель тепловоза наконец чихнул в первый раз, извергнув из себя столб густого, маслянистого дыма, по лесу прокатилось такое мощное и глубокое эхо, что с ближайших деревьев осыпался иней. Стальной великан медленно возвращался к жизни, сотрясая платформу под нашими ногами.

Но стоило тяжелым колесам с металлическим скрежетом и визгом провернуться на ржавых, сопротивляющихся рельсах, как я почувствовал ЭТО. Это не был звук снаружи. Это был Шепот. Тот самый многотысячный, вкрадчивый и влажный голос, о котором я читал в документах «Особой папки» КГБ. Звук резонировал прямо в моих костях, поднимаясь откуда-то из-под земли, из самых глубин скальной породы. Казалось, планета под нами была полой, и в этой пустоте жили миллионы существ, которые только что услышали наш зов.

— Sam, Raul! To the platform! Now! — заорал я, сбрасывая с рук промасленную ветошь. Я чувствовал, как лазурная энергия внутри моих вен начинает закипать, требуя выхода, как перегретый пар в котле. Моё зрение начало подергиваться синей дымкой.

— They are coming! — Буров не стал задавать лишних вопросов. Он увидел безумный блеск в моих глазах и коротко, по-военному свистнул своим ребятам, перехватывая автомат и занимая позицию у борта платформы. Мы еще не видели их, но лес уже начал оживать, превращаясь в единую стену ярости, направленную против нас.

Я стоял на открытой платформе сразу за тендером тепловоза, мертвой хваткой сжимая поручни. Лес вокруг нас внезапно и страшно пришел в яростное движение. Столетние деревья ломались с сухим, пугающим треском, как спички, и на просеку начали выходить они. Настоящие хозяева карельской тайги.

Это были не те адаптанты-люди, к которым мы привыкли. Рой поглотил саму природу. Из тумана выходили мутировавшие медведи и лоси. Это были чудовищные горы мышц, костей и хитина, покрытые клочьями густого бурого меха, сквозь который, словно инопланетные паразиты, прорастали острые лазурные кристаллы. У них были те же характерные вертикальные пасти, сочащиеся черной, густой жижей, но их движения были неестественно, пугающе грациозными для таких массивных тел. Они не бежали — они перетекали между стволами деревьев, как тени.

Мои руки горели так, что кожа на ладонях начала лопаться, обнажая пульсирующие лазурные волокна под эпидермисом. Боль была ослепляющей, похожей на непрекращающийся удар током. Но в этот раз я не стал сжимать зубы. Я не стал бороться с этим. Я закрыл глаза и полностью поддался первобытному, яростному импульсу, который транслировал Источник через мою кровь.

С диким криком я выбросил ладони вперед, направляя весь накопившийся лазурный гнев в сторону наступающего леса. Воздух между мной и монстрами буквально затрещал от статического напряжения. Пространство окрасилось в яркий электрический синий цвет, выжигая туман и ослепляя всё живое. Это был не просто свет — это был приказ, записанный в частотах самой планеты.

И в ту же секунду произошло то, чего не ожидал никто из нас. Рой... замолчал. Многотысячный, сводящий с ума шепот в моей голове мгновенно сменился тяжелой, вибрирующей и почтительной тишиной. Твари замерли на месте, словно по команде «смирно», отданной невидимым генералом.

Гигантский лось-адаптант, чьи рога превратились в кристаллические кроны, пульсирующие лазурью, остановился всего в пяти метрах от железнодорожной насыпи. Его дыхание вырывалось из вертикальной пасти облачками пара. Они не напали. Они просто стояли, склонив свои уродливые головы, и смотрели на нас своими фасеточными глазами, в которых ярким холодным пламенем отражалось моё сияние. В этот миг я был для них не едой. Я был Голосом.

Поезд начал медленно, со стоном набирать ход, лязгая сцепками и унося наш поредевший отряд дальше на Север. Твари так и остались стоять на насыпи, провожая нас долгими, неподвижными взглядами, пока стена леса окончательно не скрыла их из виду в сером мареве.

— King... what the hell did you do? — Рауль медленно опустил автомат, его пальцы заметно дрожали, а на лице читался суеверный, почти религиозный ужас. — I don't know, Raul, — ответил я, глядя на свои сияющие ладони. Свет начал медленно гаснуть, оставляя на коже красные, болезненные ожоги. — Но кажется, они приняли меня за часть своей системы. За кого-то, кому не просто можно, а нужно позволить пройти. И знаешь что, парень? Это пугает меня гораздо сильнее, чем их клыки и когти. Я больше не уверен, на чьей я стороне.

Старый советский тепловоз монотонно и тяжело стучал на стыках ржавых рельсов, унося наш поредевший отряд всё дальше в бездонную, равнодушную глубь карельских лесов. Вспышка лазурного гнева, которая заставила лесной Рой отступить и склонить головы в немом почтении, погасла так же внезапно, как и началась. Она оставила после себя лишь звон в ушах и странную, пугающую пустоту внутри — ощущение, будто из меня выдернули жизненно важный орган, заменив его холодным сквозняком.

Энергия во мне не исчезла бесследно. Она просто уплотнилась, свернулась в тугой узел и осела где-то глубоко под ребрами тяжелым, холодным и неподвижным комком. Ладони больше не горели ослепительным пламенем; теперь они лишь изредка, в такт биению сердца, пульсировали едва заметным, призрачным лазурным светом. Это было похоже на затухающие угли в костре, который засыпали мокрым снегом: тепла уже нет, но внутри всё еще тлеет опасная, разрушительная суть.

Я чувствовал себя странно... нормально. И, черт возьми, именно это пугало меня больше всего. Слишком нормально для человека, чей генетический код прямо сейчас, секунда за секундой, переписывали чужие, внеземные частоты. Мутация внутри моих клеток замерла, затаилась, словно хищник в засаде. Она не ушла, она просто ждала нового ключа, новой вибрации или следующего шага к эпицентру на Севере, чтобы окончательно поглотить мою личность.

— King, you okay? Ты выглядишь так, будто увидел собственного призрака, — Сэм осторожно подошел ко мне на открытой платформе. Он старался не смотреть прямо на мои руки, но я видел, как он непроизвольно сжимает пальцами цевье винтовки. В его голосе была не только забота, но и та самая скрытая тревога, которую чувствует человек рядом с нестабильной взрывчаткой. — Battery low, Sam. Просто передышка, — я попытался выдавить из себя подобие улыбки, но лицо ощущалось как застывшая гипсовая маска. — Ресурс не бесконечен. Мой «внутренний аккумулятор» разряжен. Нам нужно доехать до Мурманска как можно быстрее. Доехать раньше, чем я окончательно перестану быть Джоном Кингом и превращусь в нечто, что этот лес назовет своим хозяином.

Сэм промолчал, лишь понимающе кивнул и вернулся к наблюдению за лесом. А я остался стоять, слушая ритм колес, и понимал: тишина внутри меня — это лишь затишье перед бурей, которую я сам же и принес в этот мир.

Через час пути, когда монотонный стук колес начал усыплять бдительность, я случайно поднял голову к небу и замер, забыв, как дышать. Туман над карельской тайгой был густым и непроницаемым, как парное молоко, но внезапно налетевший резкий, ледяной порыв северного ветра разорвал его верхний слой. Клочья мглы разлетелись в стороны, обнажая истинное, кошмарное положение вещей. И тогда мы увидели ЕЁ.

Высоко над верхушками вековых сосен, на практически недосягаемой для глаза высоте, между гранитными скалами и верхушками деревьев была натянута гигантская паутина. Но это не были тонкие, прозрачные нити привычного нам земного насекомого. Это было нечто, бросающее вызов законам биологии и гравитации.

Перед нами раскинулись массивные, полупрозрачные и пульсирующие липкие канаты. Каждая такая жила была толщиной с человеческую ногу, а в узлах плетения они раздувались до размеров бочки. Они переплетались в гигантский, геометрически безупречный и бесконечный узор, который закрывал собой всё видимое небо, словно чужеродный купол, возведенный безумным архитектором. Сеть слегка, почти незаметно подергивалась в ритме, который не имел никакого отношения к порывам ветра. Она дышала.

Жилы пульсировали тем самым ртутным, серебристым светом, что и порталы «Аида», перекачивая через себя невидимые, но мощные потоки энергии. — Madre de Dios... — прошептал Рауль. Его винтовка выпала из рук, со звоном ударившись о настил платформы. Он медленно опустился на колени, глядя вверх с выражением религиозного ужаса. — Где же тогда паук, который смог сплести такое? Если это только ловушка, Кинг, то насколько велик должен быть сам охотник?

Я смотрел на этот небесный узор и чувствовал, как лазурные нити в моих венах начинают вибрировать в унисон с пульсацией сети. Мы не просто ехали через лес. Мы ползли по дну гигантской клетки, и потолок этой клетки был живым. Небо Карелии больше не принадлежало атмосфере; оно принадлежало Рою, который методично перекраивал пространство над нашими головами, превращая его в свою собственную, замкнутую экосистему.

— There is no spider, Raul. Здесь нет никакого паука в привычном тебе смысле, — Буров медленно вышел из кабины машиниста на платформу. Он не отрывал взгляда от окуляров бинокля, и я видел, как его лицо, покрытое слоем мазута и копоти, стало серым от предельного ментального напряжения. — The web IS the spider. Эта сеть и есть сам охотник. Это колоссальный коллективный орган Роя, вынесенный наружу, в верхние слои атмосферы, для фильтрации и переработки. Она живая, Рауль. Каждая нить — это нерв и пищевод одновременно.

Я отобрал у Бурова бинокль и присмотрелся к узлам этой сети. К горлу мгновенно подступила тошнота. В некоторых местах, в липких путах паутины, висели жуткие, бесформенные коконы. Там были искореженные, смятые остатки вертолетов, запутавшиеся в жилах перелетные птицы и какие-то крупные лесные твари — лоси или медведи, превращенные в сухие, выпитые досуха свертки.

Паутина не ждала, пока жертва умрет от голода или страха. Как только любой органический или даже механический объект касался липкой, вибрирующей нити, жила сама начинала судорожно сокращаться. Она обволакивала добычу слоями слизи, растворяла её и высасывала всю органику, все соки и энергию прямо там, в воздухе. Я видел, как по пульсирующим каналам вверх, к самому зениту «Завесы», перекачивается мутная биомасса.

Весь этот бескрайний лес был не просто лесом — он был огромной, автоматизированной фермой по сбору ресурсов. А мы... мы были просто случайными насекомыми, временно свободными, но ползущими по самому дну этой гигантской чашки Петри. Наш тепловоз, изрыгающий дым и шум, был для этой сети ярким сигналом. Буров был прав: мы находились внутри пищеварительной системы, которая только что начала нами интересоваться. Каждая заклепка нашего поезда теперь была потенциальной приманкой для свисающих сверху «пальцев» Роя.

— Look! In front! Смотрите на пути! — внезапно выкрикнул Сэм. Он вскинул свой «Витязь», указывая на железнодорожное полотно впереди нас. Мое сердце пропустило удар. Нити паутины, которые до этого висели высоко в облаках, начали стремительно спускаться значительно ниже. Они больше не были далеким узором; они превратились в частокол, буквально перегораживающий наш путь.

Жилы свисали с вековых деревьев по обе стороны насыпи, как живые, плотоядные лианы. Они медленно, маятниково раскачивались, словно нащупывая нас в тумане. Это больше не была пассивная сеть для ловли птиц — это была активная, агрессивная охотничья зона, которая методично и верно опускалась на нас сверху, отсекая все пути к отступлению и превращая тоннель из деревьев в смертельный мешок.

— Full gas, King! Выжимай из этой консервной банки всё! — гаркнул Буров, бросаясь обратно к рычагам управления тепловозом. — Если хоть одна из этих липких жил зацепит выхлопную трубу или край нашей платформы, нас поднимет в воздух вместе со всем поездом за секунды! Мы не просто разобьемся, Джон. Мы станем очередным вяленым коконом в этом небесном морге!

Я рванул тяжелый стальной рычаг на себя до упора, чувствуя, как металл сопротивляется. Тепловоз взревел, выплевывая в небо столбы черного дыма и снопы искр. Старый дизель работал на пределе своих возможностей, сотрясая железную платформу с такой силой, что у меня начали биться зубы друг о друга, а суставы заныли от вибрации. Мы неслись вперед, в самую гущу свисающих нитей, понимая, что любая ошибка механики или секундное промедление превратят наш поход в короткий и мучительный финал. Воздух вокруг нас стал горячим и липким, пахнущим озоном и разложением.

Мы неслись сквозь серый туман, а над нами и буквально вокруг нас живая, пульсирующая смерть начинала свой медленный, грациозный и неотвратимый танец. Это было красиво и ужасно одновременно. Я видел, как одна из спускающихся жил, толщиной с корабельный канат, коснулась макушки вековой сосны всего в десяти метрах от путей. Огромное дерево мгновенно, в один миг облепило серой слизью, и его вырвало с корнем с жутким, сухим хрустом, утягивая вверх, в ненасытную небесную утробу «Завесы». Лес буквально возносился к небу по частям.

Мы пролетали под этими живыми «петлями» на бешеной скорости. Я чувствовал, как липкая, едкая пыль оседает на моей коже, вызывая зуд. Сэм и бойцы Бурова открыли шквальный, неистовый огонь по нитям, которые пытались преградить нам путь. Пули с влажным чмоканьем входили в пульсирующую плоть жил, но они лишь бессильно вязли в липкой субстанции, не причиняя ей видимого вреда. Паутина просто поглощала свинец, становясь только плотнее.

— Just a bit more! Еще немного! — орал я, вцепившись в поручни. Тепловоз опасно кренился на крутом повороте, колеса визжали, высекая искры из ржавых рельсов. — Мы проскочим! Мы должны проскочить!

Впереди показалась узкая скальная выемка — старый гранитный коридор, пробитый в сопке. Мы влетели в него на полном ходу, и над нами на благословенное мгновение сомкнулся камень, физически обрывая тянущиеся к нам смертоносные жилы. Мы вырвались из ловушки, оставив позади разочарованное колыхание небесной сети. Но когда мы вылетели на открытое пространство с другой стороны сопки, я понял: небо Карелии теперь окончательно принадлежало не нам. Мы были лишь временными беглецами, и в следующий раз Рой не даст нам такой форы. Я посмотрел на свои руки — они снова начали пульсировать, но теперь в их свете была не ярость, а глубокий, парализующий страх перед величием того, с чем мы столкнулись.

Всё произошло за считанные секунды, в тот самый фатальный миг, когда нам на долю мгновения показалось, что спасительный скальный коридор уже совсем близко и тень гранита укроет нас от неусыпного небесного взора. Мы почти проскочили этот кошмарный «лес виселиц», когда одна из свисающих сверху нитей — толщиной с добрый корабельный канат и цветом напоминающая гнилое серебро — хлестнула по раскаленной выхлопной трубе тепловоза. Она не порвалась от бешеной скорости нашего бега и не соскользнула с гладкого металла. Она прилипла со звуком тяжелого, мокрого и тошнотворного удара, мгновенно затвердев и схватившись мертвой хваткой, словно сверхпрочная эпоксидная смола.

Состав дернуло с такой чудовищной, запредельной силой, что многотонная стальная махина тепловоза буквально встала на дыбы, как испуганная лошадь. Скрежет рвущихся сцепок перекрыл яростный рев дизеля, который в последний раз попытался вырвать нас из капкана. Рауля выбросило с открытой платформы первым; его тело прочертило короткую дугу, и он со всей силы рухнул на острую гравийную насыпь. Я видел, как он покатился кубарем в кювет, исчезая в высокой траве. Сэма с глухим, костяным стуком впечатало в ящики с боеприпасами, и он мгновенно затих, оглушенный ударом, сползая по борту.

Сталь локомотива застонала так, словно это было живое, чувствующее боль существо. Металл обшивки начал рваться под немыслимым натяжением паутины, будто это была старая, мокрая бумага, а не советский дюралюминий. Я в ледяном ужасе наблюдал, как огромные колесные пары с искрящимся, визжащим звуком скрежещут по рельсам, тщетно пытаясь зацепиться за землю, а затем — медленно, тяжелыми рывками — тепловоз вместе с нами начало отрывать от земли. Мы начали подниматься в оранжевое, светящееся марево карельского неба, теряя опору под ногами и превращаясь в добычу, пойманную на рыболовный крючок бога-паука.

— ПРЫГАЙТЕ! — взревел Буров, перекрывая невыносимый скрежет рвущегося железа, визг металла и свист выходящего из разорванных магистралей пара. В его обычно спокойном голосе на этот раз не было ни тени страха — только холодная, кристаллизованная ярость командира, который понимает, что теряет своих людей, но обязан сохранить миссию. Он железной, мертвой хваткой вцепился в шиворот остолбеневшего Коли, чей взгляд застыл на стремительно удаляющейся, уходящей вниз земле, и с силой, на которую способен только человек в шаге от смерти, толкнул его к самому краю платформы, буквально отправляя в полет.

— СЕЙЧАС, ИЛИ УЙДЕТЕ ВВЕРХ ВМЕСТЕ С ЭТИМ ЖЕЛЕЗНЫМ ГРОБОМ! ЖИВО, МАТЬ ВАШУ! — этот крик вырвал меня из оцепенения.

Я видел лицо майора всего секунду — оно было серым от пыли, мазута и абсолютного бессилия перед лицом небесной жатвы, которую невозможно остановить пулей. Мы посыпались с поезда, как горох из лопнувшего мешка, кубарем катясь по крутому склону в мокрый, липкий и холодный карельский мох. Удары веток хлестали по лицу, острые камни обдирали ладони до мяса, но это была ничтожная, малая цена за призрачное право остаться на твердой земле.

Но удача в тот день улыбнулась далеко не всем. Пока я пытался затормозить безумное падение, судорожно впиваясь пальцами в дерн и корни деревьев, я услышал звуки, которые будут преследовать меня в кошмарах до самой смерти — звуки того, как живая сеть Роя методично выбирает свою добычу среди тех, кто замешкался или просто не успел осознать масштаб катастрофы. Гравитация в тот момент стала нашим союзником, но небо оказалось быстрее.

Двое бойцов Бурова — те самые крепкие, надежные ребята, что прошли с нами через огненный ад станции «Охотный ряд» и делили последние крохи черствого сухого пайка в перегонах метро — не успели сделать этот единственный, решающий шаг в пустоту. Сеть Роя, словно обладая собственным хищным и невероятно быстрым разумом, мгновенно среагировала на вибрацию их панических, судорожных движений на платформе.

Из оранжевого тумана над нашими головами, как костяные гарпуны, выстрелили дополнительные липкие отростки, двигаясь со скоростью атакующей кобры. Один из парней запутался ногами в нитях прямо в прыжке; его тело неестественно дернулось и зависло в метре от земли, словно его дернул за ниточки безумный кукловод. — Командир! Помо... — его хриплый крик захлебнулся, когда полупрозрачная, пульсирующая жила мгновенно обвилась вокруг его шеи, затыкая рот холодной, маслянистой слизью.

С влажным, тошнотворным хрустом разрываемой плоти сеть рывком рванула его тело вверх, в туманную высь, скрывая в оранжевом мареве Завесы навсегда. Второго бойца просто припечатало к борту поднимающегося вагона новой порцией «клея»; живые нити обволокли его коконом за считанные доли секунды, превращая живого человека в неподвижный, пульсирующий и безмолвный сверток. Мы видели сквозь пыль, как его пальцы в последний раз судорожно, до крови царапнули по крашеному зеленому металлу, прежде чем всё окончательно закончилось. Пятьдесят человек ушли в портал в Нью-Йорке, десятки погибли в Москве, и вот нас осталось совсем немного, а карельское небо продолжало методично собирать свою кровавую дань, не делая абсолютно никаких различий между героями и строителями.

Мы рухнули в ледяной, пропитанный влагой мох, задыхаясь от ударов и глядя вверх на то, что еще минуту назад было нашим единственным шансом на спасение и средством передвижения. Сзади раздался финальный, оглушительный скрежет и звон — рельсы не выдержали запредельного веса поднимаемого состава, выгнулись дугой и с грохотом лопнули, разбрасывая вокруг колючие, раскаленные осколки стали. Тепловоз, окончательно и безнадежно запутавшийся в десятках пульсирующих лазурных нитей, замер в десяти метрах над землей.

Он медленно и жутко раскачивался в холодном воздухе на этих живых тросах, как гигантское железное кадило в руках какого-то безумного, хтонического бога. Из его разбитых, черных окон всё еще капало горячее отработанное масло и вырывался густой белый пар, похожий на последний, предсмертный вздох загнанного зверя.

Там, в железном чреве машины, остались почти все наши запасы еды, большая часть драгоценных патронов к «Витязям» и, что самое страшное — наши боевые товарищи, ставшие частью системы. Но спасать было уже абсолютно некого. Мы видели сквозь серую дымку, как новые жилы Завесы жадно присосались к металлической обшивке локомотива, мгновенно становясь из серебристых ярко-красными, наливаясь украденной кровью тех, кто не успел прыгнуть.

Они выкачивали жизнь прямо через стальные плиты, поглощая всё органическое внутри с методичностью промышленного пресса. В небе над Карелией развернулся отвратительный процесс переработки биомассы, и мы были лишь бессильными, раздавленными свидетелями этого торжествующего кошмара. Рой не просто убивал — он ассимилировал, стирая саму память о человеческом существовании.

— Уходим! Не пялиться наверх! — Буров первым с трудом поднялся на ноги, тяжело и хрипло дыша через стиснутые зубы. Его лицо было залито густой кровью из глубоко рассеченного лба, которая уже начала застывать коркой, но взгляд оставался твердым и ледяным. В руках он всё еще мертвой хваткой сжимал ту самую папку из Кремля, словно это был единственный священный артефакт, дающий смысл нашему выживанию. — Если останемся здесь, в тени их добычи, следующая нить будет нашей. Рой не любит, когда еда разбегается, он вернется за добавкой.

Я оглянулся на наш поредевший, избитый отряд. Нас осталось всего шестеро: я, Сэм, Рауль, Буров, Коля и еще один молчаливый боец, чье имя я так и не успел запомнить. Без поезда, без надежного транспорта, без большей части провизии и медикаментов, мы стояли посреди глубокого враждебного леса, который теперь буквально «ел» нас прямо с неба.

Но резонанс в моих костях не утих после катастрофы — он стал глубже, злее, вибрируя в такт каждой пульсации сети наверху. Я чувствовал, как этот свет внутри меня торжествует. Кольская скважина была уже где-то впереди, за горизонтом, и теперь у нас не было другого пути, кроме как идти вперед пешком через ледяную, вымирающую тундру, где смерть могла прийти с любого направления. — King, you hear that? — прошептал Рауль, дрожащими руками поднимая свой щит и пятясь от раскачивающегося железного «кадила».

Я прислушался. Сверху, из-за пелены оранжевого тумана, доносилось довольное, ритмичное и сытое чавканье Завесы. Жатва закончилась, и теперь в этом лесу наступала тишина сытого хищника, который начал лениво переваривать свой обед. Нам дали время, чтобы уйти. Но это время было оплачено жизнями наших друзей.

После катастрофической потери тепловоза и гибели ребят, Карелия встретила наш поредевший отряд мертвой, высасывающей последние жизненные силы сыростью. Она не просто мочила одежду — она пробирала до самого мозга костей, заставляя суставы ныть, а зубы мелко биться друг о друга. Мы шли уже несколько часов, молчаливой и побитой цепочкой пробираясь через бесконечный бурелом, когда плотный сосновый лес внезапно оборвался. Он не закончился опушкой, он просто исчез, растворившись в глухой, непроницаемой белой стене.

Туман вокруг нас мгновенно стал настолько плотным, вязким и осязаемым, как сырая вата. Он скрывал под собой наши сапоги, превращая идущего всего в двух шагах впереди Колю в едва различимую, зыбкую и постоянно меняющуюся тень. Воздух стал тяжелым, липким, отчетливо пахнущим озоном и застоялой, гнилой водой древних болот. От этого аромата во рту появился стойкий, металлический привкус меди, а в голове возникло странное давление.

— Тише... — внезапно прошептал Буров, и его голос в этой вате прозвучал неестественно глухо. Он резко вскинул кулак вверх. — Всем вниз. Прижаться к земле и замереть. Не дышите, если всё еще хотите увидеть завтрашний день.

Мы рухнули в мокрый, пропитанный ледяной водой мох, стараясь не производить ни единого шороха. Мы затаились, чувствуя, как холодная влага пропитывает камуфляж. В этой абсолютной, пугающей белизне тумана начали медленно проступать иные силуэты. Они не были похожи на Рой, который мы видели в Нью-Йорке или Москве. Это были нечеткие, текучие фигуры, не подчиняющиеся законам земной анатомии. Нечто более древнее, бесплотное и нематериальное, порожденное искажением самой ткани пространства в зоне действия Завесы. Мы замерли, понимая, что обычное оружие здесь будет так же полезно, как молитва в открытом космосе.