Адаптация. Трилогия.

— Мы уходим, — твердо и холодно произнес майор, и его голос странным образом перекрыл шум паники и треск ломающегося гранита. — Но не потому, что ты нас прогнал, Коля. А потому, что это единственный шанс действительно всё закончить. Если мы останемся здесь и будем доказывать свою правоту, вы все действительно сдохнете в ближайшие десять минут. И эта кровь будет на твоих руках.

Он резко развернулся к своим бойцам у тупика станции. — Дай нам дрезину на северный выход! Живо! Пока твари не перерезали пути окончательно и не захлопнули ловушку! Это приказ!

Коля замялся всего на секунду, его взгляд метался между Буровым и разломом, из которого уже повалили первые бледные конечности адаптантов. Наконец он резко махнул рукой бойцам у тупика. — Уходите! Забирайте их как можно дальше от Москвы! — тихо бросил он, отводя глаза. — Если выживете... не возвращайтесь.

Через минуту из глубокой темноты тупика выкатили тяжелую моторизованную дрезину — груду железа, пахнущую старой соляркой и густой смазкой. Мы запрыгнули на железную платформу. Буров с рывком завел старый дизельный двигатель, который чихнул и отозвался ровным, спасительным рокотом. Мы начали уходить в непроглядную темноту северных тоннелей, оставляя за спиной крики, вспышки выстрелов и последнее место на этой стороне планеты, которое мы могли бы, приложив усилие, назвать домом. Впереди была только неизвестность и восемьсот миль ледяной тундры.

Глава 8: Шереметьево. Последний взлет

Мы бросили наши бронемоты у терминала «D», и эхо затихающих двигателей еще долго, пугающе долго гуляло под высокими сводами эстакад, прежде чем окончательно раствориться в навалившейся тишине. Шереметьево встретило нас мертвой, звенящей пустотой, от которой физически закладывало уши, как при резком перепаде давления. Огромный аэропорт, когда-то пульсировавший жизнью, шумом сотен рейсов и гомоном тысяч туристов, теперь выглядел как колоссальный склеп из стекла и тусклой, подернутой инеем стали.

Десятки самолетов застыли у посадочных «рукавов», как выброшенные на берег гигантские мертвые киты. Их фюзеляжи, когда-то сиявшие ливреями мировых авиакомпаний, теперь покрылись слоем жирной копоти и того самого серого пепла, который стал визитной карточкой Мертвой Москвы. Ветер свистел в разбитых панорамных окнах, создавая жуткую, заунывную мелодию, и гонял по залам ожидания обрывки посадочных талонов, забытые в спешке детские игрушки и пустые бутылки. Эти осколки цивилизации с сухим, костяным стуком бились о глянцевый гранитный пол, напоминая о том, как внезапно оборвалась привычная реальность.

Мы двигались плотной группой, стараясь не производить ни одного лишнего звука. Обувь гулко стучала по граниту, который за два месяца покрылся слоем пыли, удивительно напоминающей лунный грунт — такой же серый, мелкий и лишенный жизни. Буров шел впереди, ловко перемахивая через неработающие турникеты и не опуская ствола своего «Витязя». Каждое движение было отточено, каждый взгляд сканировал темные углы магазинов Duty Free, где вместо элитного алкоголя теперь могла скрываться смерть.

— Нам не нужны эти гражданские корыта, Кинг, — Буров бросил через плечо, кивнув на ряды замерших «Боингов» и «Аэрбасов». Его голос в этой пустоте звучал неестественно громко. — У них слишком нежные движки и капризная электроника, которая сходит с ума от малейшего электромагнитного всплеска. Нам нужен военно-транспортный борт или старый тяжелый джет с усиленной защитой. У них баки полнее, а системы дублированы по три раза. В условиях этой чертовой «Завесы», когда небо превратилось в ионизированный кисель, нам понадобится всё грубое железо, которое способно сопротивляться эфирному шторму. Нам нужен самолет, который умеет летать даже тогда, когда физика против него.

Я посмотрел на Рауля. Он сжимал свой автомат так, что костяшки побелели. В его глазах отражались бесконечные ряды пустых кресел в зале ожидания. Мы все чувствовали себя здесь осквернителями могил. Аэропорт был памятником миру, который мы потеряли, и каждый наш шаг в этом стеклянном склепе приближал нас к моменту, когда нам придется либо взлететь, либо остаться здесь навсегда, став частью этой неподвижной выставки человеческого краха.

Мы нашли его на самом краю летного поля, в секторе, скрытом за массивными, побитыми осколками ангарами техобслуживания. Ан-26 — старая военная «рабочая лошадка» в блеклой камуфляжной окраске, которая видела еще пик холодной войны. Он стоял, чуть накренившись на левое шасси, словно раненый зверь, припавший на лапу, но фюзеляж выглядел целым. Никаких пробоин, никакой разъедающей лазурной коррозии Роя, только слой пыли и потеки масла на бетоне. Этот самолет был создан для грунтовых аэродромов и войны, а не для комфортных перелетов через Атлантику, и именно это делало его нашим единственным билетом на Север.

— Грузитесь! Живо, пока нас не засекли! — скомандовал я, занимая позицию у открытой задней рампы. Внутри самолета было темно и пахло застарелым мазутом.

Пока Рауль, Сэм и остальные ребята из группы Бурова лихорадочно затаскивали тяжелые ящики с патронами, цинки с 5.45 и тюки с сухпайками, мы с майором запрыгнули в кабину пилотов. Здесь царила атмосфера застывшего времени: ряды аналоговых приборов с облупившейся краской, тусклые рычаги и штурвалы. Внутри пахло старой кожей сидений, машинным маслом и той специфической авиационной пылью, которая десятилетиями впитывается в обивку и оживает только при вибрации двигателей.

— Кинг, ты уверен, что справишься с этой советской кувалдой? — Буров лихорадочно щелкал тумблерами на приборной панели, следуя моим коротким, лаконичным выкрикам. Его пальцы двигались быстро, но я видел, как напряжена его спина. — Я был техником-бортинженером в Морской пехоте, майор! — я с силой рванул рычаги подкачки топлива, чувствуя, как в магистралях просыпается жизнь. — В Бруклине, когда всё летело к чертям, я летал на всём, что имеет хоть какие-то крылья и не падает камнем сразу после отрыва! Принцип везде один: топливо, искра и вера в то, что подъемная сила сильнее гравитации.

Я чувствовал, как внутри машины просыпается спящая, древняя мощь. Аккумуляторы выдали слабый ток, приборы отозвались тусклым свечением ламп. — Главное, чтобы его старые советские «легкие» — эти движки АИ-24 — не забились сразу той эфирной дрянью, которую Рой выплюнул в атмосферу, — пробормотал я, молясь про себя всем богам механики. — Если фильтры выдержат первый рывок, мы прорвемся. Если нет — мы просто станем самой быстрой братской могилой в этом аэропорту. Пошел запуск правого!

Двигатели чихнули один раз, выбросив в неподвижный воздух Шереметьево облако сизого дыма, затем другой, и наконец, с оглушительным, натужным ревом, переходящим в пронзительный свист, начали вращать лопасти винтов. Звук работающих моторов в этой мертвой, вакуумной тишине аэропорта прозвучал как удар колокола, возвещающий о начале конца нашего пребывания в Москве. Это был вызов, брошенный Рою прямо в его разорванное небо.

Ответная реакция не заставила себя ждать ни на секунду. — Контакты! Сектор двенадцать! Движение со стороны парковки! — заорал Коля из открытой рампы, пытаясь перекричать нарастающий гул винтов. — Матерь божья... их там сотни! Они выходят из терминала «D»!

Я выглянул в боковое окно кабины. Из разбитых проемов здания, с треском вышибая уцелевшие стекла, лавиной посыпались адаптанты. Это была не просто мелкая разведгруппа, с которой мы сталкивались в метро — это была настоящая, полномасштабная «волна» Роя, мобилизованная нашим шумом. Сотни бледных, лоснящихся тел, переплетаясь в жуткий клубок и давя друг друга в неистовстве, катились по бетону взлетной полосы, словно живой, плотоядный селевой поток.

Их вертикальные рты были раскрыты в безмолвном для человеческого уха, но физически ощутимом ультразвуковом крике, от которого в кабине начали вибрировать стекла. Присоски на их деформированных лапах шлепали по бетону с таким ритмичным остервенением, что вибрация передавалась через стойки шасси прямо нам в ноги. Они неслись на перехват, инстинктивно понимая, что их «маяк» — этот лазурный зуд в моей крови — пытается вырваться из капкана и покинуть зону их досягаемости.

— Сэм, Рауль! Огонь на подавление! — прорычал Буров в рацию. — Кинг, давай тягу! Нам нужно пространство для разбега, иначе они налипнут на шасси и мы не оторвемся!

Самолет задрожал всем своим стальным телом. Я чувствовал, как винты вгрызаются в вязкий воздух, пытаясь сдвинуть многотонную махину с места. Перед глазами плясали стрелки приборов, а на горизонте терминал «D» буквально изрыгал из себя всё новые и новые порции кошмара. Москва не хотела нас отпускать. Город тянул свои серые пепельные руки к нашим крыльям, пытаясь удержать нас в своем вечном сне.

— Взлетаем! Кинг, жми до упора, они уже на бетоне! — загремел голос Сэма в моих наушниках, перекрываемый грохотом очередей. Сэм и бойцы Бурова открыли шквальный огонь из открытой рампы и боковых иллюминаторов. Яркие, злые трассеры 7.62 и 5.45 разрезали серое марево Шереметьево, вгрызаясь в плоть наступающей волны. Адаптанты лопались под градом пуль, заливая взлетную полосу черной, дымящейся жижей, но на их место мгновенно вставали десятки новых, ведомых единым, беспощадным коллективным разумом. Они не знали страха, у них была только цель.

Ан-26 тяжело вздрогнул, преодолевая инерцию покоя, и, медленно набирая скорость, начал разбег. Мы катились прямо на них, превращая самолет в стальной таран. Я видел, как лопасти винтов превращают первых добежавших существ в сизое крошево. Самолет подпрыгивал на неровностях и на телах тех тварей, что успели броситься под массивные колеса в суицидальной попытке заклинить шасси.

Фюзеляж содрогался от глухих ударов тел, которые разлетались в пыль под винтами, а по дюралюминиевой обшивке со скрежетом, от которого сводило зубы, проходили острые когти, оставляя глубокие борозды. — Еще немного... Ну же, старая девочка, не подведи нас сейчас! — я тянул штурвал на себя, чувствуя, как машина отчаянно сопротивляется плотному, перенасыщенному озоном и статикой воздуху. Атмосфера над аэропортом стала вязкой, словно само небо превратилось в клей, не желая выпускать нас из этой проклятой клетки.

— Скорость сто восемьдесят! Двести! — кричал Буров, следя за приборами. — Отрыв! Кинг, тяни!

Я рванул штурвал на себя до предела. Передняя стойка шасси с грохотом оторвалась от бетона. В этот момент один из адаптантов успел запрыгнуть на крыло, его лазурные глаза смотрели прямо на меня сквозь стекло кабины в упор, прежде чем его сдуло набегающим потоком воздуха прямо в жерло работающего двигателя. Двигатель поперхнулся, выбросил столб пламени, но продолжил тянуть. Мы уходили в небо на честном слове и советской надежности, оставляя под собой кипящий котел из плоти и пепла.

Самолет окончательно оторвался от земли в тот самый момент, когда из тени огромного грузового ангара вынырнул «Сборщик» — десятиметровый многоногий кошмар, похожий на помесь паука и промышленного крана. Его длинные, сегментированные щупальца, покрытые острыми шипами, с глухим, сокрушительным ударом хлестнули по хвостовому оперению, едва не заклинив рули высоты и не отправив нас в смертельный штопор прямо на взлетку. Мы почувствовали резкий, пугающий толчок, который бросил нас на привязные ремни, в кабине что-то лопнуло со звоном, но Ан-26, взревев обоими движками в форсажном режиме, упорно продолжал набирать высоту.

Внизу осталась мертвая, окончательно побежденная Москва, окутанная ядовитой оранжевой дымкой Завесы. С высоты птичьего полета картина была еще более жуткой: было отчетливо видно, как тысячи и тысячи лазурных огней Роя пульсируют в руинах великого города, словно метастазы гигантской, светящейся опухоли, пожирающей остатки человеческой цивилизации. Москва больше не была городом — она была инкубатором.

Рампа медленно, с тяжелым гидравлическим стоном закрылась, отсекая ледяной забортный воздух и звуки бойни на земле. В салоне воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь ровным, басовитым и уверенным гулом моторов. Сэм и Рауль сидели на полу, прислонившись к ящикам, их лица были серыми от копоти и осознания того, что мы только что сделали. Мы бросили этот город. Мы бросили всех, кто остался в метро.

Восемь человек. Мешок пожелтевших документов из прошлого, которые могли оказаться ключом к спасению или окончательным приговором. И один призрачный, безумный шанс на спасение всего вида. Мы летели туда, где сорок лет назад мой отец — Анатолий Кингисепп — услышал крики из бездны. Те самые крики, которые сегодня стали похоронным маршем для всего человечества. Наш курс лежал строго на Север, к самой глубокой ране на теле Земли. В кабине Буров посмотрел на меня, вытирая кровь с разбитой брови, и молча кивнул. Мы были в воздухе. Но настоящая война только начиналась.

Мы летели уже более трех часов, прорываясь сквозь бесконечные, плотные слои облаков, которые на этой запредельной высоте напоминали не привычный водяной пар, а густую, застывшую и ядовитую ртуть. Завеса Источника здесь, в верхних слоях атмосферы, была еще плотнее, чем над землей. Она словно сгущалась, превращая небо в вязкий кисель, через который старый Ан-26 продирался с надрывным стоном. В кабине воцарился жутковатый полумрак, который теперь прорезало ослепительное синее сияние моих рук.

Оно перестало быть просто подкожным свечением. Оно стало настолько интенсивным, что подсвечивало приборную панель ярче штатных ламп, отражаясь в остеклении кабины мертвенно-голубыми, электрическими сполохами. Это свечение пульсировало в такт моему бешеному, учащенному пульсу, и я физически чувствовал, как кожа на предплечьях начинает гореть от избыточного напряжения, словно по моим венам пустили ток высокого напряжения.

— Кинг, мать твою, твои «вены» скоро сожгут нам сетчатку! — Буров щурился, прикрывая глаза ладонью и пытаясь разглядеть хоть какой-то ориентир в этом ртутном мареве за бортом. — Ты фонишь так сильно, что стрелки компасов и радиовысотомеров просто сошли с ума. Они вращаются по кругу, как заведенные. Мы летим вслепую, ориентируясь только на гул твоих нервов.

Я не отвечал. Я не мог говорить. Я чувствовал, как эта энергия внутри меня резонирует с каждой заклепкой, с каждой лопастью винтов. Это была не просто мутация — это была прямая, симбиотическая связь с тем, что ждало нас впереди на Севере. Я слышал небо, и оно не было пустым. Оно было полно чужого, многоголосого шепота, который просачивался в мое сознание сквозь гул двигателей, обещая покой и вечность в обмен на полное подчинение. Каждая вспышка в моих жилах была откликом на этот зов. Я превращался в антенну, принимающую сигнал из самой преисподней, и этот сигнал медленно выжигал во мне всё человеческое, заменяя мысли лазурным шумом.

Тишину в кабине, прерываемую лишь короткими, нервными щелчками переключателей, прервал звук, от которого у любого пилота кровь стынет в жилах — кашляющий, прерывистый ритм одного из двигателей. Буров несколько раз с силой постучал пальцем по треснувшему стеклу топливного датчика, надеясь, что это просто очередная электромагнитная помеха, но стрелка бессильно лежала на ограничителе, даже не думая дергаться.

— Топливо на нуле, Кинг, — констатировал майор, и в его обычно стальном голосе я впервые услышал нотку ледяного фатализма. — Мы не дотянем до Мурманска. Эти старые движки жрут обогащенную эфиром воздушную смесь слишком быстро. Расход втрое выше нормы, они перегреваются до предела. Мы выжали из этой лошадки всё, что могли.

Он замолчал на секунду, а затем указал на позеленевший экран метеорадара, который хаотично мигал, пытаясь выдать хоть какую-то картинку через сетку помех. — К тому же... Джон, посмотри сюда. Если эта древняя хрень вообще способна показывать правду в таких условиях.

На экране расплывалось огромное, аморфное пятно. Оно быстро меняло форму, пульсируя и растягиваясь. Оно не летело по законам аэродинамики, оно словно плыло в самом эфире, игнорируя сопротивление воздуха, и двигалось нам наперерез с пугающей точностью перехвата. — Это не погодное явление, Буров, — прошептал я, чувствуя, как лазурный зуд в моих костях мгновенно превращается в ледяной, парализующий холод. — Это Охотник. Оно чует мой свет сквозь облака, как акула чует кровь за мили. Рой не хочет, чтобы мы доставили документы из Кремля на Кольскую. Мы — цель, и у нас только что кончились патроны в баках.

Оно вынырнуло из облаков сверху так внезапно, что мы даже не успели заложить вираж. Летающий адаптант колоссальных размеров — существо, напоминающее гигантского ската, скрещенного с доисторическим ящером. Его кожа, если это можно было назвать кожей, переливалась тем самым ртутным светом Завесы, а по краям крыльев, размах которых вдвое превышал длину нашего Ан-26, пробегали каскады фиолетовых разрядов статического электричества. У него не было видимых глаз — только один пульсирующий, ярко-синий узел в центре лба, который светился в унисон с моими руками. Это была симфония узнавания.

— Всем приготовиться к перегрузкам! У нас гость на двенадцати часах! — заорал Сэм по внутренней связи. Я слышал, как лязгнул затвор его пулемета в блистере, но мы оба понимали — это как стрелять из рогатки по линкору.

Но существо не стало атаковать физически. Оно не собиралось рвать нас когтями. Оно просто зависло над самолетом, синхронизировав свою скорость с нашей агонией. Оно открыло свою вертикальную пасть, и по фюзеляжу Ан-26 ударила направленная волна ультразвука такой чудовищной частоты, что заклепки в обшивке начали вылетать со звуком пистолетных выстрелов.

Электроника в кабине сдохла мгновенно: свет погас, рации захлебнулись мертвой статикой, а двигатели, издав последний предсмертный хрип и выбросив снопы искр из сопел, замолкли окончательно. Винты начали медленно, издевательски вращаться по инерции. Мы превратились в сорокатонный гроб, беззвучно падающий в бездну. В кабине повисла тишина, нарушаемая только моим участившимся дыханием и треском разрядов на крыльях Охотника, который продолжал парить над нами, провожая нас в могилу.

— Всем пристегнуться! Максимально сгруппироваться! — крикнул я, наваливаясь всем весом на штурвал. Без работающих двигателей и гидравлики он стал тяжелым и неповоротливым, как бетонная плита. — Идем на жесткую посадку! Сэм, Коля, Рауль — держитесь за что можете!

Мы пробили нижний слой облаков, и перед нами открылась бесконечная, мрачная панорама карельских лесов. Внизу расстилался сплошной ковер из темно-зеленых игл, который казался монолитным и беспощадным. Самолет превратился в кусок мертвого, планирующего железа. Ветер с диким свистом врывался в многочисленные щели и пробоины обшивки, создавая звук, похожий на вой тысячи привидений, оплакивающих наш финал.

Я видел через остекление кабины, как верхушки вековых сосен стремительно приближаются, превращаясь из мелких точек в гигантские копья. Мы падали слишком быстро. — Сейчас будет очень больно! — Рауль успел только выкрикнуть молитву, прежде чем первый удар сотряс машину.

Ан-26 врезался в верхушки деревьев, срезая их как гигантской бритвой. Кабину наполнил оглушительный грохот ломающейся древесины и скрежет металла, который заглушил даже наши крики. Самолет бешено швыряло из стороны в сторону, тяжелые ветки хлестали по стеклам, разбивая их в мелкую крошку. Мы прорубали себе путь сквозь лес ценой собственного фюзеляжа, пока наконец не вошли в грунт. Последнее, что я помню — это ослепительная вспышка боли и темнота, пахнущая сосновой смолой и керосином.

С жутким скрежетом и воем рвущегося дюралюминия самолет пропахал глубокую, дымящуюся просеку длиной в добрую сотню ярдов, окончательно зарывшись носом в мягкий карельский мох и выворачивая с корнем столетние ели. Когда движение наконец прекратилось, в разбитом, искореженном салоне воцарилась оглушительная тишина. Её нарушало только шипение пара из разорванных радиаторов и зловещий треск остывающего металла. Весь этот хаос длился не более минуты, но для нас он растянулся в целую вечность.

Я медленно, с трудом открыл глаза. Лицо заливало что-то теплое и липкое, а в ушах стоял невыносимый звон. Перед глазами всё еще плыли лазурные пятна, смешиваясь с реальными искрами от короткого замыкания остатков проводки. — Все живы? Голос! — мой хрип казался чужим в этом разрушенном пространстве. — Вроде цел... только ребра, кажется, всмятку, — отозвался Сэм откуда-то из глубины заваленного ящиками хвоста. — Но наш «автобус», парни, приехал на конечную. Дальше только ножками.

Буров выбил заклинившую дверь кабины мощным ударом плеча, и в салон ворвался холодный, пахнущий сыростью воздух. Перед нами расстилался древний, мрачный лес, окутанный серым, вязким туманом Завесы. Мы были в сотнях километров от Мурманска, без транспорта, без связи, в самом сердце территории, где Рой чувствовал себя абсолютным хозяином. Но папка из Кремля всё еще была прижата к груди майора, а Кольская скважина звала меня через «зуд» в костях всё настойчивее, вибрируя где-то там, за горизонтом, в ожидании своего наследника.

Мы выжили только чудом — тем самым горьким, металлическим чудом, которое насквозь пахло гарью, авиационным керосином и смертью. Когда последняя пыль осела на изуродованный металл и последний скрежет рвущегося дюралюминия наконец смолк, Ан-26 представлял собой жалкое, пугающее зрелище. Самолет лежал в просеке, как хребет доисторического зверя: разорванный пополам фюзеляж, смятые в уродливую гармошку крылья и хвост, торчащий из карельской земли под неестественным, ломаным углом, словно указующий перст в небо, которое нас предало.

Рауль отделался лишь легким шоком и парой глубоких ссадин на лбу, которые он лениво вытирал рукавом. А вот Сэму повезло гораздо меньше — ударная волна при падении снова вскрыла его старую рану на плече, полученную еще в Москве. По камуфляжу быстро, дюйм за дюймом, поползло предательское темное пятно. Бойцы Бурова, эти железные люди, привыкшие к худшему сценарию еще в метро, уже деловито и молча вытаскивали уцелевшие ящики с патронами и сухпайки через рваный разлом в обшивке.

Мы с майором стояли в паре метров от обломков, пытаясь осознать, в какую именно часть ада нас выбросило небо. Вокруг расстилалась бесконечная, древняя карельская тайга, плотно окутанная ватным, неподвижным саваном тумана. Здесь стояла такая абсолютная, вакуумная тишина, что от нее начинало физически звенеть в ушах, словно весь остальной мир внезапно оглох или перестал существовать. Ни привычного пения птиц, ни шелеста ветра в иглах сосен — только тяжелое, липкое марево «Завесы», которое опустилось на самые верхушки деревьев, превращая их в острые призрачные копья, готовые проткнуть любого чужака.

— Still 800 kilometers to Murmansk, — Буров хмуро и зло сверился с магнитным компасом. Стрелка прибора не просто дрожала — она совершала хаотичные, нервные рывки, наотрез отказываясь указывать на истинный север. — Идти пешком через этот бурелом — это чистое самоубийство. Рой в этих лесах, Кинг, — это тебе не городские крысы-адаптанты из подвалов Тверской. Здесь твари за сорок лет слились с корой и камнем. Они почувствуют вибрацию наших шагов и тепло наших тел за мили, раньше, чем мы успеем сделать первый осознанный шаг. Мы для них — просто самодвижущийся концентрат белков.

Я посмотрел на свои руки. Лазурные нити под кожей пульсировали в такт этой тишине. Я чувствовал, как лес наблюдает за нами. Это не был страх жертвы, это было осознание того, что мы зашли в чужой монастырь со своим уставом, и настоящие хозяева этих мест уже начали затачивать свои когти.

Весь следующий день превратился в бесконечный, выматывающий кошмар. Мы буквально прогрызали себе путь сквозь густой, колючий подлесок, неся на плечах всё, что удалось спасти из чрева Ан-26. Рюкзаки врезались в плечи, ветки хлестали по лицам, оставляя кровавые росчерки. Мои руки не переставая пульсировали, отзываясь на каждый шаг глухим, ритмичным «зудом» в костях. Это было похоже на низкочастотный сигнал, который предвещал близость чего-то очень древнего, холодного и бесконечно голодного.

К вечеру, когда силы были уже на исходе, а Сэм начал бредить от потери крови и лихорадки, мы почти случайно вышли на заброшенную одноколейку. Она выглядела так, будто её не касался человек со времен Карибского кризиса. Наполовину поглощенная наступающим лесом, железная дорога казалась шрамом на теле тайги. Ржавые, покрытые густым рыжим налетом рельсы едва проглядывали сквозь толстый слой опавшей хвои и серого, пепельного мха.

И там, на путях, словно застывший в засаде доисторический зверь, стоял старый товарный состав. Возглавлял его маневровый тепловоз ТЭМ2, который в этом призрачном тумане выглядел на удивление сурово и даже величественно. Облупившаяся зеленая краска, массивная железная «морда» с советской звездой и высокая выхлопная труба, похожая на орудие.

— This is it... — я указал Бурову на едва заметный, тонкий столб дыма, лениво поднимающийся над лесом в паре миль впереди по путям. — Там должна быть старая станция снабжения или карьер. Если в баках этой железной колымаги осталось хотя бы ведро солярки, мы заставим её двигаться. Советское железо, майор, оно создано специально для того, чтобы работать в самом эпицентре ада, когда всё остальное превращается в пар. Это наш единственный шанс не сгнить в этом лесу и не стать частью биомассы Роя.