Адаптация. Трилогия.

Они не шли по земле в привычном смысле этого слова — они плавно скользили между искривленными, карликовыми стволами чахлых северных берез, напоминая обрывки рваного, серого дыма. Эти фигуры постоянно меняли свою форму прямо на ходу: то вытягиваясь, то сжимаясь, словно они не имели постоянного веса и объема. У них не было лиц, не было привычных глаз или ртов — только вытянутые, полупрозрачные тела, внутри которых, где-то в самой глубине, мерцало тусклое, гнилостное сияние. Оно напоминало свет гнилушек на заброшенном болоте или фосфоресценцию разлагающейся органики.

Они не издавали звуков, которые мог бы уловить человеческий слух, но сам воздух вокруг них вибрировал с такой жуткой, низкой частотой, что у меня мгновенно начала кружиться голова. К горлу подступила тошнотворная тошнота, а в висках застучали невидимые молотки. Это было присутствие абсолютной чуждости.

— Пули их не берут... забудьте об оружии, — едва слышно прошептал я Бурову на английском, вжимаясь лицом в мох. В памяти всплыли те самые обрывочные, сумбурные пометки моего отца в кремлевских отчетах, которые мы лихорадочно изучали в Спецхране. — Это энергетические слепки, майор... «эхо» тех несчастных, кто не успел превратиться в полноценных адаптантов и навсегда застрял в этой промежуточной фазе между мирами. Они не видят нас как физические объекты. Они ищут наш страх... нашу биологическую активность, наше тепло. Они питаются самой сутью жизни, поглощая движение молекул и оставляя после себя лишь абсолютную, мертвую пустоту.

Буров только крепче сжал челюсти. Мы лежали неподвижно, надеясь стать для этих существ частью холодного ландшафта, но Призраки чувствовали наши бьющиеся сердца. Они были здесь не для того, чтобы есть нашу плоть — они пришли за нашей энергией, за самой энтропией наших тел.

Один из Призраков, двигаясь плавно и неотвратимо, остановился прямо над тем местом, где лежал Рауль, зарывшись лицом в холодную грязь. Мексиканец зажмурился до боли, вжавшись в мох всем телом. Я видел, как его пальцы, побелевшие до самых суставов, судорожно сжимают в руке старый, потертый деревянный крестик. Его губы беззвучно, лихорадочно шевелились в бесконечной молитве.

Существо медленно наклонилось над ним. Его бесформенная, колышущаяся конечность, больше похожая на плотный обрывок тумана, чем на руку, потянулась к затылку Рауля. Это не было агрессивным жестом — Призрак словно изучал новую, необычно теплую форму жизни, которая случайно оказалась на его пути.

Я с ужасом увидел, как трава и зеленый мох под фигурой Призрака мгновенно, на глазах, покрываются толстым слоем белого инея. Капли воды в воздухе вокруг него замерзали в крошечные ледяные кристаллы, которые с тихим, едва слышным звоном осыпались на землю. Призраки высасывали не кровь и не плоть — они поглощали тепловую энергию, превращая всё живое вокруг себя в абсолютный температурный ноль. Они выпивали само движение.

Еще секунда — и сердце Рауля просто остановилось бы от внезапного, запредельного и неестественного холода, превратившись в хрупкий кусок льда в его грудной клетке. Я понял, что больше нельзя просто лежать и ждать. Наш отряд должен был стать еще меньше прямо сейчас, и я был единственным, кто мог это предотвратить. Мой «дар» требовал выхода, и цена этого выхода была мне уже безразлична.

В этот критический момент, когда иней уже коснулся воротника Рауля, моя правая рука самопроизвольно и резко дернулась. Тело прошила острая, обжигающая судорога, словно через позвоночник пропустили разряд тока. Ладонь сама по себе, без моего осознанного приказа, вспыхнула тем самым «приглушенным» лазурным светом, который дремал под моими ребрами со времен встречи с карельскими лосями.

Сияние не было ослепительно ярким в этом белом молоке тумана, оно было матовым и глубоким. Но этот свет резал мглу, как боевой лазер, оставляя в тяжелом воздухе отчетливый запах озона и паленого электричества. Это была частота, враждебная холоду Призраков.

Существо, склонившееся над Раулем, резко, почти судорожно отшатнулось назад. Оно издало звук, похожий на шелест тысяч сухих осенних листьев или треск старой, рассыпающейся на глазах кинопленки. Для этого создания, целиком сотканного из холода и антиматерии, мой внутренний свет был подобен раскаленному добела железу, которое приставили прямо к его воображаемым глазам.

Фигура Миража задрожала всем телом, начала стремительно терять свои и без того зыбкие, дымчатые очертания и поспешно отступила обратно в белую мглу болота. Призрак бежал от тепла, которое он не мог переварить. Остальные тени тоже начали медленно, словно нехотя, дрейфовать в сторону, не желая сталкиваться с этой непонятной и опасной для них энергией. Путь был временно очищен, но свет в моей руке стоил мне огромных усилий.

— King... — выдохнул Сэм, ошарашенно глядя на мою руку, которая продолжала слабо, ритмично мерцать под кожей, подсвечивая вены лазурным неоном. — Они тебя боятся. Или, черт возьми, они принимают тебя за какую-то аномалию своего же мира. За вожака, которого физически нельзя трогать, чтобы не сгореть.

— Уходим, пока есть окно, — Буров первым рывком поднялся на ноги. Он не сводил напряженного, профессионального взгляда с мерцающих вдали, за пеленой тумана, фигур. — Быстро и тихо. Пока они не осознали, что нас можно просто задавить массой, или пока не позвали кого-то покрупнее из черных глубин этих проклятых карельских болот.

Майор поправил лямки своего тяжелого рюкзака, в котором лежал архив Кольской, и посмотрел на меня с новой, пугающей и тяжелой серьезностью. В его глазах больше не осталось места для подозрения или отчужденности — там был только холодный расчет командира, осознавшего истинную ценность своего ресурса. — У нас нет поезда, Джон. У нас нет половины патронов, и мы застряли посреди топей, где сама реальность трещит и рвется по швам. Но у нас есть ты. И теперь я вижу, что ты — наш единственный реальный шанс дойти до Мурманска живыми.

Он положил руку мне на плечо, и я почувствовал, как тепло его ладони контрастирует с лазурным холодом в моих жилах. — Ты теперь — наша батарейка, наш единственный факел и наш щит. Иди в самом центре группы, Джон. Не давай этому свету погаснуть, чего бы тебе это ни стоило. Мы двинулись дальше в белизну, и туман послушно, почтительно расступался перед моим слабым лазурным мерцанием, словно признавая законное право нового, пугающего хозяина на эту мертвую, забытую Богом дорогу.

— Бегом! Не останавливаться! Колени выше, мать вашу! — Буров почти сорвал голос до хрипа, подгоняя нас сквозь вязкую, черную жижу карельских топей.

Болота хлюпали под нашими сапогами с мерзким, чавкающим звуком, пытаясь утянуть нас на дно с жадностью голодного, вечно несытого зверя. Каждый шаг давался с невероятным, выматывающим трудом: ледяная, пропитанная торфом вода мгновенно преодолела все защитные слои одежды, сковывая движения и методично высасывая последние остатки телесного тепла. Мы не просто шли — мы сражались с самой землей, которая превратилась в жидкий капкан.

Туман вокруг стал настолько плотным, что казался почти твердым, осязаемым — он лип к лицу холодными склизкими пальцами, забивался в легкие тяжелой сыростью и превращал мир в бесконечный серый лабиринт. Здесь не было ни сторон света, ни надежды на твердую почву под ногами. Мы превратились в тени, пытающиеся убежать от самой Смерти по колено в ледяной грязи. Я чувствовал, как мои мышцы деревенеют, а разум начинает подергиваться серым маревом усталости, но крик Бурова заставлял сердце толкать кровь дальше.

Сзади, всего в паре десятков метров, меж кривых, иссохших сосен, похожих на костлявые пальцы покойников, беззвучно скользили Призраки. Они не бежали, не тратили силы на борьбу с вязкой почвой — они летели, едва касаясь поверхности стоячей воды, бесстрастные и неумолимые, как само время.

Каждый раз, когда один из них приближался на критическое расстояние, воздух за нашими спинами мгновенно превращался в жидкий азот. Затылок обжигало невыносимым, колючим холодом, от которого темнело в глазах, а иней мгновенно покрывал наши рюкзаки, воротники курток и даже металлические ремни винтовок. Призраки не торопились; они были идеальными хищниками энтропии. Они знали, что живая плоть рано или поздно устанет, споткнется, захлебнется, и тогда они заберут своё — наше тепло, наше движение, нашу жизнь.

— Кинг, рука! Черт тебя дери, Джон! — крикнул Сэм, задыхаясь от бега и веса мокрого снаряжения, которое теперь весило вдвое больше. — Подсвети им, пока мы не превратились в куски мороженого мяса! Они уже на пятки наступают, я чувствую их холод кожей!

Я понимал, что Сэм прав. Мои легкие горели от морозного воздуха, а сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Нам нужно было выиграть хотя бы минуту, чтобы не захлебнуться в этом марше через гниль и лед. Холод за спиной уже не просто пугал — он начинал замедлять ток моей крови.

Я на бегу вскинул правую руку через плечо, даже не оборачиваясь назад. Лазурный свет вспыхнул мгновенно, пульсируя рваными, болезненными вспышками в такт моему бешеному пульсу. Казалось, моё сердце теперь билось прямо в ладони, прогоняя раскаленную энергию через пальцы.

Каждый раз, когда это сияние достигало полупрозрачных фигур Призраков, их очертания начинали дрожать и рассыпаться на мелкие синие искры, как помехи на экране старого, неисправного телевизора. Они издавали болезненный, тонкий шелест — звук рвущейся фольги — и отпрянули обратно в туман, давая нам крошечную фору в несколько драгоценных секунд, пока их структура не стабилизировалась снова.

— Там! Впереди! Вижу крыши! — Рауль, шедший впереди со своим тяжелым щитом, который теперь служил ему скорее опорой в трясине, указал в сторону небольшой возвышенности. — На холме, там строения! Бегом туда!

Это был наш последний шанс укрыться от преследования на открытом болоте. Мы рванули из последних сил, выдирая ноги из цепкой грязи, чувствуя, как холод за спиной снова нарастает с новой силой — Призраки оправились от вспышки и начали финальное сближение, сжимая кольцо.

Сквозь рваные разрывы в тумане проступили черные, покосившиеся остовы изб. Это была деревня, которой не было ни на одной современной карте — возможно, старое поселение спецпереселенцев тридцатых годов или забытый хутор староверов, покинутый людьми еще задолго до того, как Рой пришел в наш мир. Полусгнившие бревна, провалившиеся внутрь крыши и звенящая, мертвая тишина, от которой буквально чесались зубы под деснами. Здесь даже Завеса казалась неподвижной, застывшей в вечном ожидании новых жертв.

Мы влетели в самую крепкую на вид избушку, чьи стены из толстого северного леса еще сохранили остатки былой мощи. Буров с грохотом захлопнул тяжелую дубовую дверь и задвинул её массивным кованым засовом, который чудом не рассыпался от многолетней ржавчины.

Мы были внутри, но чувство безопасности было иллюзорным — эти стены могли защитить от ветра, но не от того холода, что ждал нас в тумане. Мы забились в углы, пытаясь согреться собственным дыханием в этом деревянном склепе. Темнота внутри пахла пылью и забвением, но она была сухой — и это казалось высшим благом.

Мы рухнули на пыльный, усыпанный сухой хвоей пол, жадно глотая воздух, который казался сладким после болотных испарений. Внутри избы пахло сухими лекарственными травами, старой кожей и чем-то очень древним, почти первобытным. Снаружи воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Призраки не пытались выломать дверь или разбить окна — они просто окружили дом плотным кольцом, выжидая.

Мы видели сквозь узкие щели в заколоченных ставнях, как их тусклое, сизое свечение медленно дрейфует за окнами. По бревнам стен поползли белые узоры инея, дерево начало жалобно трещать, теряя тепло. — Мы заперты, как крысы в банке, — прошептал Рауль, дрожащими пальцами проверяя магазин своего пистолета. — Они просто выморозят нас здесь.

— Нет, — Буров зажег крошечный огарок свечи, найденный на полке. Его лицо в неверном, прыгающем свете казалось маской, сошедшей со страниц секретного архива. — Мы получили передышку, чтобы подготовиться к последнему рывку. Кинг, посмотри на свои руки. Они всё еще светятся, даже когда ты спокоен. Ты — наш костер, Джон. Пока ты горишь внутри, они не рискнут войти. Твой свет для них — яд.

Я посмотрел на свои ладони. Лазурный свет медленно и плавно перетекал под кожей, как жидкий неон. В этот момент я действительно почувствовал, как где-то далеко на Севере, под многокилометровой толщей мурманских скал, что-то огромное, древнее и родственное откликнулось на мой беззвучный зов. Мы были в ловушке, но я впервые почувствовал, что я — не просто добыча. Я был частью этой силы.

Мы буквально рухнули на пыльный, усыпанный сухой хвоей пол, и Буров с нечеловеческим, животным усилием задвинул массивный железный засов. Тяжелый лязг металла отсек наш отряд от ледяного, высасывающего душу дыхания Призраков. Внутри избы воцарился вязкий полумрак, пропитанный запахами старой хвои, плесени и чем-то еще... чем-то сухим и невыносимо древним, как бинты забытой мумии, пролежавшей в песках тысячи лет.

Сэм тяжело привалился к бревенчатой стене, судорожно хватая ртом воздух, который казался слишком плотным и пыльным для легких. Его лицо в тусклых, мечущихся сполохах наших фонарей выглядело неподвижной восковой маской. Мы всё еще физически слышали, как снаружи, за тонкими и ненадежными бревнами стен, вибрирует сама реальность, расслаиваясь под напором Роя.

— Мы... мы оторвались? — Рауль сжимал свой «Витязь» так сильно, что его костяшки пальцев побелели и стали похожи на обточенную, лишенную плоти кость. Его глаза, полные лихорадочного, безумного блеска, метались по темным углам избы, выискивая угрозу там, где пока была лишь пустота. Буров осторожно, едва дыша, выглянул в узкое, затянутое мутной пленкой окно, которое напоминало бельмо на глазу покойника. — They are outside. Standing at the fence like statues, — он обернулся ко мне, прищурив холодные, как свинец, глаза. — Твой свет обжег их, Кинг. Но не расслабляйся. Они не ушли. Они просто сели в засаду и ждут, когда твое внутреннее сияние окончательно погаснет, оставив нас беззащитными в этой тьме. А оно гаснет, Джон. Я вижу это по твоим глазам.

Я сел на вскрипнувшую под моим весом лавку, тупо и отрешенно глядя на свои ладони. Лазурный свет под кожей почти затух, превратившись в едва заметные синие прожилки. Они медленно пульсировали в такт моему бешеному пульсу, напоминая светящиеся татуировки какого-то безумного художника-сюрреалиста. В углу избы мой фонарик выхватил старую печь, облицованную треснувшими, почерневшими изразцами, и потемневшую икону в «красном углу».

Лики на иконе были стерты до самого дерева — не от времени и не от влаги. Было видно, что кто-то специально, с пугающим, маниакальным упорством долго соскребал краску острым ножом, лишая святых их лиц, превращая их в анонимные деревянные доски. Это было похоже на акт отчаяния или окончательного отречения.

— This village... it's been empty for fifty years, — прошептал я, проводя рукой по столу. Пыль под моими пальцами ощущалась как серый, безжизненный пепел, оставшийся от сгоревшей заживо цивилизации. — Но посмотрите на пол, Буров. Мой луч света выхватил из темноты дорожку следов, прорезавших толстый слой многолетней пыли. Это не были отпечатки тяжелых армейских сапог или босых человеческих ног. Это были тонкие, пугающе длинные следы, будто кто-то неестественно высокий и легкий ходил здесь на самых цыпочках, едва касаясь досок пола. И эти следы, петляя между старой мебелью, вели прямо к приоткрытой, дышащей холодом крышке люка, ведущего в глубокий подпол. Кто-то ждал нас там, внизу, в самой утробе этой избы.

— Major, we are not alone here, — я медленно, стараясь не шуметь, вскинул автомат, указывая на черную, дышащую сыростью и плесенью щель подпола.

Бойцы Бурова мгновенно среагировали, взяв темный проем на мушку. В избе воцарилась такая тяжелая, вакуумная тишина, что было слышно, как в воздухе медленно оседает потревоженная нами пыль. И в этот миг из темноты под нашими ногами донесся звук. Это не было влажное, мерзкое бульканье адаптантов и не электрический, сухой шелест Призраков. Это был человеческий шепот — хриплый, надтреснутый от десятилетий молчания, перемешанный с тихим, издевательским старческим смехом, от которого волосы на моем затылке встали дыбом.

— So... the Beacons have come... — раздалось из бездны под досками пола. — Совсем как в восемьдесят четвертом. Только те были в погонах и с красными звездами, а этот... этот уже наполовину «их». Светится в темноте, как гнилушка в карельском болоте.

Я вздрогнул. Человек внизу говорил на русском, но его интонация была настолько жуткой, пророческой и лишенной надежды, что мне не нужен был переводчик, чтобы почувствовать угрозу. Он знал обо мне то, что я сам еще боялся признать вслух. Он видел мой свет не как спасение, а как признак того, что я стремительно перестаю принадлежать миру людей, превращаясь в часть системы Роя.

Крышка люка со скрипом, похожим на стон умирающего, медленно откинулась до самого конца. На резкий свет наших тактических фонарей из темноты показалась голова. Это был старик, настолько иссохший и изможденный, что его желтоватая кожа обтягивала череп, как древний пергамент. Его глаза были полностью затянуты белесой катарактой, лишавшей его обычного зрения, но он смотрел точно на меня, будто его слепота позволяла видеть мой лазурный резонанс сквозь физическую оболочку тела. На его шее, на куске грязной веревки, висел странный амулет — обломок буровой коронки со скважины СГ-3, оплетенный медной проволокой.

— Who are you? — Буров шагнул вперед, сокращая дистанцию, но не опуская оружия. Ствол его автомата смотрел прямо в иссохшую грудь старика. — Я тот, кто остался сторожить дверь, которую вы, дурни, опять дергаете за ручку, — старик с неожиданной, почти насекомоподобной ловкостью выбрался на пол. Его пальцы были неестественно длинными, а ногти — острыми и загнутыми, как когти хищной птицы. — Я видел твоего отца, малый. Анатолий был умнее всех вас. Он понимал: чтобы закрыть Колодец в Ад, нужно самому стать частью этого Ада. Ты — его наследство. Его последний, самый важный эксперимент, который должен искупить грехи всей этой проклятой экспедиции. Ты не сын человека, ты — ответ на сигнал.

Старик бесстрашно, игнорируя направленные на него стволы автоматов, присел у холодной, мертвой печи. — В восемьдесят четвертом здесь горела сама земля, Кинг. Солдаты выжигали леса на десятки миль вокруг, чтобы скрыть то, что вылезло из трубы с двенадцатого километра. Твой отец оставил здесь кое-что важное. Не в Кремле, не в Мурманске, а именно здесь, в этой забытой всеми богами деревне — «нулевой точке» своего отступления.

Он указал своей костлявой, дрожащей рукой на бревенчатую стену за печью. Там, под многолетним слоем жирной копоти, начали проступать странные расчеты, диаграммы и формулы, нацарапанные чем-то очень острым прямо по дереву. — Он знал, что однажды вернется. Или что придет его кровь, носитель его генетического кода. Слушай внимательно, маяк... Скважина — это не просто дыра в граните. Это рот. Это точка входа. И если ты не дашь ей то, что она просит, она не просто сожрет тебя — она съест этот мир целиком, превратив его в серую, безжизненную пыль.

Снаружи Призраки начали с новой силой биться в стены избы, и я почувствовал, как резонанс внутри моих собственных костей ответил им мощным, болезненным толчком. Укрытие перестало быть безопасным. Оно стало местом инициации. Начиналось время правды, за которую мне придется платить собственной кровью. Старик смотрел на меня, и в его белесых глазах я видел отражение своего собственного конца.

Крышка люка в полу скрипнула с надрывным, почти человеческим стоном, и из вязкой, пахнущей сырым черноземом темноты показалось иссохшее лицо. В резком свете наших тактических фонарей старик мучительно зажмурился, прикрывая глаза ладонью с неестественно длинными пальцами, но уже через секунду его белесые, затянутые катарактой глаза безошибочно остановились на моей ладони. Он не вскрикнул от испуга, не попытался спрятаться обратно в свою нору. Напротив, на его тонких, как пергамент, губах заиграла пугающая, понимающая улыбка — так радуются встрече с тем, кого ждали слишком долго.

— I waited for someone to "light up" again... — прохрипел он на ломаном, скрипучем английском, словно его голосовые связки были покрыты слоем ржавчины. — Я ждал, когда здесь снова станет светло не от огня, а от крови.

Я опустил ствол автомата, завороженно глядя на его истлевший, местами прожженный ватник. Там, под слоем пятидесятилетней пыли, всё еще можно было разобрать выцветшую нашивку: «Мингео СССР. СГ-3». Этот человек не просто жил здесь — он был там. Он был частью того самого кошмара, который мой отец — Анатолий Кингисепп — пытался утопить в бутылках дешевого виски и забыть в пригородах Нью-Джерси. Старик был живым, дышащим свидетелем того момента, когда стальной бур впервые прокусил оболочку реальности и открыл врата, которые нельзя было закрывать простым бетоном. Он смотрел на меня, и в его слепых глазах отражалась вся тяжесть моего наследства.

— В восемьдесят четвертом мы были самонадеянными дураками, — старик с трудом выбрался из люка и присел у холодной печи, поджав ноги, как старая птица. — Мы думали, что Земля — это просто камень, а мы — её хозяева. Думали, что запечатали прорыв пятиметровым слоем спецбетона и забыли. Но на двенадцатом километре была не просто скважина, Кинг. Там была лаборатория прямо в забое, на глубине, где плавится сталь и кричит само время. Мы изучали «Эфирный шум» — тот самый голос из-под коры, который сводил с ума операторов.

Он обвел костлявой рукой стены избы, по которым уже начали ползти змеи инея от присутствия существ снаружи. — Те существа в тумане, которых вы так боитесь... это не призраки в вашем понимании. Это энергетические отголоски, «слепки» тех, кого Источник поглотил и вывернул наизнанку сорок лет назад. Они застряли между мирами, расщепленные частотой скважины, как помехи на испорченной ленте. Они — это то, что ждет всех нас, Кинг. Если «Печать» не будет восстановлена, если этот шум не будет заглушен оригинальным сигналом, планета превратится в один сплошной эфирный шквал, где живая плоть станет просто топливом для вечного стона бездны.

Старик внезапно, с пугающей быстротой, подался вперед и схватил меня за светящуюся руку. Сэм и Рауль одновременно вскинули оружие, пальцы легли на спусковые крючки, но я коротким жестом остановил их. Его пальцы были ледяными, как арктический лед, но в ту секунду, когда они коснулись моей кожи, я почувствовал странный, покалывающий резонанс. Было такое ощущение, что он впитывает мой лазурный свет, используя его как топливо для своего угасающего сознания.

— Listen, soldier! Time is running out, — его голос внезапно стал тверже, в нем зазвучала сталь советского инженера. — Ключи к частотам, которые могут закрыть эту рану, находятся не на самой станции в Заполярном. Станция — это только рубильник, огромный исполнительный механизм, груда железа. Чтобы она сработала как нужно, а не просто взорвала кору планеты, вам нужен первичный сигнал. Чистая волна, записанная в момент первого контакта.

Я чувствовал, как лазурные нити под моей кожей пульсируют в такт его словам. Он говорил о физике, которую не преподают в университетах, о физике, которую мой отец принес в нашу кровь. — Без этой «золотой записи» вы просто слепые щенки, тыкающие палками в спящего бога. Вам нужна гармония, которая уравновесит хаос Роя. И эта гармония была спрятана там, где её никто не стал бы искать.

Старик приблизил свое иссохшее лицо к моему так близко, что я почувствовал запах пыли и древних лекарств. Его слепые глаза, отражая моё лазурное сияние, казались двумя бездонными озерами. — Был секретный архив в Лоухи. В здании ГРЭ-1, в сейфе глубокого подвала, до сих пор лежат магнитные кассеты в свинцовой упаковке. На них — запись «нулевого кода». Оригинал. Чистая волна без искажений, снятая прямо с буровой коронки в восемьдесят четвертом.

Буров, стоявший в тени, нахмурился, лихорадочно сверяясь со своей помятой картой, подсвечивая её фонариком. — Louhi... Это поселок на нашем пути на Север, — глухо произнес майор. — Прямо на трассе. Это всего в паре сотен миль отсюда. — Именно, — кивнул старик, и его амулет из обломка бура качнулся на груди. — Только этот код, эта частота сможет заглушить стрекот Роя и заставить Источник захлопнуться. Без него в Мурманске вы — просто куски мяса. Вы даже не подойдете к устью скважины, Завеса раздавит ваши мозги прежде, чем вы увидите вышку. Идите в Лоухи. Найдите ГРЭ-1. Это ваш единственный шанс пережить встречу с «отцом» всех этих тварей.

Снаружи раздался мощный, сокрушительный удар в стену избы — Призраки окончательно теряли терпение, их голод пересиливал страх перед моим светом. Бревна жалобно затрещали, с потолка посыпалась сухая труха. Стены задрожали, словно здание попало в эпицентр землетрясения. Старик медленно отпустил мою руку, и я почувствовал, как сияние под моей кожей стало тусклым, словно он забрал часть моей силы.