Адаптация. Трилогия.

До легендарного здания на Петровке, 38 мы добирались почти час, хотя в нормальное время это заняло бы десять минут неспешным шагом. Но в Мертвой Москве время и расстояние стали переменными величинами. Нам приходилось замирать на несколько минут, когда из-за угла доносилось странное скрежетание, или обходить целые кварталы, затянутые густой сетью лазурной паутины.

В самом отделении милиции на Петровке стояла гробовая, пыльная тишина, от которой закладывало уши. Мы вошли через черный ход, разбивая стекло, которое осыпалось с тонким, хрустальным звоном. Внутри здание напоминало декорации к фильму ужасов: разбросанные по полу рапорты, перевернутые столы и засохшие бурые пятна на стенах, которые уже начали прорастать черным мхом Роя.

Мы пробились к оружейной комнате. Массивная стальная дверь была заперта, но для парней из Нью-Джерси, которые полжизни провели на стройках, это не было преградой. Рауль нашел тяжелую кувалду в каптерке, и через несколько минут оглушительных ударов, от которых у нас ныли зубы, замок сдался.

Внутри пахло ружейным маслом, холодным металлом и порохом — лучшим парфюмом для этого мира. Сэм, чей взгляд в последние часы был потухшим, впервые довольно оскалился. Он отбросил свою побитую М4 и схватил новенький, пахнущий заводской смазкой пистолет-пулемет «Витязь». — Наконец-то нормальный калибр для этих узких коридоров, — пробормотал он, ловко проверяя затвор. — С этим дерьмом я чувствую себя гораздо увереннее.

Мы начали лихорадочно набивать рюкзаки гранатами Ф-1, цинками с патронами и дымовыми шашками. Рауль нашел несколько бронежилетов пятого класса и быстро переоделся, кряхтя от веса. Мы понимали: это оружие — наш единственный шанс прожить еще хотя бы час на поверхности. В этом городе патроны были ценнее золота, а граната была единственным способом вежливо попрощаться с Роем.

— Кинг, бери этот АК-12, — Буров бросил мне автомат. — Твоя «Беретта» хороша для Голливуда, а здесь тебе нужно пробивать хитин. И бери побольше магазинов. Когда начнется Волна, у тебя не будет времени на перезарядку.

Я взял автомат, чувствуя его тяжесть. Металл был холодным и надежным. В этот момент я почувствовал странное единство с этим местом. Я был морпехом США, стоящим в центре Москвы, вооруженным российским автоматом, готовясь защищать свою жизнь бок о бок с человеком, которого мои инструкторы в Куантико называли бы «вероятным противником». Но здесь, в пепле Петровки, все эти границы стерлись. Был только Рой, и были мы. И Рою было плевать, на каком языке мы молимся перед смертью.

Пока парни снаряжались, азартно обмениваясь короткими фразами о достоинствах нового оружия, я отошел к столу дежурного. Там, под слоем пепла и битого стекла, лежала развернутая карта Москвы. Она была вся испещрена пометками красным карандашом, но моё внимание привлекло одно: все стрелки, все маршруты эвакуации, которые так и не состоялись, сходились в одной точке — в самом центре, в Кремле.

— Major, — позвал я, не отрывая взгляда от карты. — Ты ведешь нас к Кремлю. Зачем? Мы поредели, у нас раненые. Нам нужны медикаменты и еда, а не экскурсия в замок. Почему мы не идем к окраинам, прочь из этого пепла?

Буров подошел вплотную. Он не злился, он просто смотрел на меня, и его лицо было похоже на неподвижную маску древнего воина. Он достал помятую папиросу, прикурил её от Zippo Сэма и глубоко затянулся. — В Кремле есть то, что важнее еды, Кинг. Там находится архив спецобъектов. Отчеты из восьмидесятых. Секретный проект, который сорок лет назад назывался «The Deep Well» — Глубокий Колодец.

Он сделал долгую паузу, вглядываясь в меня так, будто пытался прочитать мои мысли через кости черепа. — Сорок лет назад, на севере, они тоже услышали этот «зуд», — Буров выпустил струю едкого дыма прямо мне в лицо. — На глубине двенадцати тысяч метров датчики записали звуки, которые ученые приняли за движение тектонических плит. Но это был не гранит. Это был первый «хлюп». Первая трещина в защите земли.

Я замер, чувствуя, как сердце пропустило удар. В голове, словно вспышка магния, всплыла та самая пожелтевшая тетрадь отца и жирно выведенное число: «12 262». Число, которое я считал бредом старика. — Зачем ты рассказываешь мне это сейчас? — мой голос прозвучал глухо. — Потому что, — Буров наклонился ближе, — человек, который первым записал эти «голоса из бездны», который понял, что мы разбудили нечто голодное... он исчез. Сбежал через границу, забрав с собой все расчеты и единственный ключ к частотам. Мы думали, он погиб. Но теперь я вижу тебя, Кинг. Вижу твои руки. Вижу, как ты резонируешь с этим адом.

Он замолчал на секунду, давая мне осознать масштаб катастрофы. — Нам нужны эти данные. Нам нужно знать, что он нашел там, внизу, прежде чем залить скважину бетоном и сбежать. Нам нужно понять, почему Рой выбрал именно твою кровь как маяк.

Я сжал автомат так сильно, что костяшки пальцев побелели. Буров не назвал имени. Он не сказал: «Твой отец, Анатолий Кингисепп». Но холод внутри меня стал почти осязаемым. Вся моя жизнь, от гаража в Нью-Джерси до пепла Москвы, оказалась одной долгой дорогой к этой дыре в земле. — Move, — отрезал Буров, разворачиваясь к выходу. — Время уходит. И если мы не доберемся до архива сегодня, завтра отвечать на вопросы будет некому.

Мы вышли из участка. Небо над Москвой стало еще темнее, а вибрация в воздухе усилилась. Код «12 262» перестал быть цифрой. Он стал приговором. И я был единственным, кто мог его исполнить.

Красная площадь встретила нас мертвым, звенящим безмолвием, от которого закладывало уши сильнее, чем от разрывов гранат. Ветер, ледяной и насквозь пропитанный запахом ржавчины и старой крови, гонял по серой, заваленной пеплом брусчатке обрывки пожелтевших газет и пустые бутылки. Эти осколки прежней жизни с сухим, костяным стуком бились о камни, словно чей-то скелет пытался выбраться из-под мостовой. Мы прошли сквозь Боровицкие ворота, и ощущение было такое, будто мы переступили порог гигантского гранитного склепа, где время замерло в момент своего окончательного краха.

Внутри Кремль казался огромным кладбищем былого величия. Золотые купола соборов, которые веками слепили глаза своим блеском, теперь потускнели под маслянистым, липким налетом Завесы. Тишина здесь была иной — плотнее, гуще и ядовитее, чем на Тверской. Она буквально давила на грудь многотонным прессом, заставляя нас дышать через раз, короткими и осторожными глотками, чтобы не нарушить покой этого каменного монстра. Каждый раз, когда подошва моего сапога касалась камня, мне казалось, что я бью по живому нерву.

Я шел, вскинув винтовку и до боли сжимая цевье, чувствуя, как каждый мой шаг отдается в позвоночнике странным, вибрирующим эхом. Буров двигался впереди. Его силуэт в поношенной, выгоревшей «горке» почти полностью сливался с глубокими тенями крепостных стен. Он не шел — он скользил, как призрак. — Не расслабляться, Кинг, — процедил он сквозь зубы, не опуская ствола АК. Его голос был тихим, но отчетливым, как щелчок предохранителя. — Здесь стены имеют уши. И эти уши сейчас явно не человеческие. Этот древний камень впитал слишком много крови и боли за последние пятьсот лет, а теперь Рой использует его структуру как гигантский резонатор. Мы здесь не почетные гости, а инородные тела, вызывающие воспаление. Мы здесь — раздражитель.

Я посмотрел на Царь-пушку, которая теперь была оплетена сизыми жилами Роя, похожими на вздувшиеся вены покойника. Рауль перекрестился, проходя мимо Архангельского собора. Страх здесь не был острым — он был хроническим, пропитывающим саму ткань реальности. Кремль переваривал историю, превращая её в строительный материал для чего-то нового и ужасного. И мы были единственными, кто всё еще пытался держаться за старые смыслы в этом месте, где камни начали дышать в унисон с бездной.

Мы спустились в глубокие, многоуровневые подвалы одного из массивных административных корпусов. Воздух здесь мгновенно изменился. Он стал неподвижным, сухим и тяжелым, как в неразграбленных гробницах фараонов. Лампочки наших фонарей выхватывали узкие коридоры, облицованные старой пожелтевшей плиткой, которая местами потрескалась и вывалилась от постоянных подземных вибраций. Под нашими ногами хрустел мелкий крошево — бетонная пыль, осыпавшаяся со сводов.

За массивной стальной дверью с тремя степенями защиты, которую Буров вскрыл с помощью своего спецключа и длинной серии тяжелых, сочных русских матов, мы нашли то, что искали. Это был Спецхран №4 — место, о существовании которого знали единицы даже в лучшие времена.

Внутри стояли бесконечные, уходящие во тьму ряды стеллажей. Они были забиты архивными папками, перетянутыми грубой бечевкой, с грифом «Хранить вечно». Запах старой бумаги, сургуча и многолетней пыли здесь был настолько сильным, что у меня начало нестерпимо щекотать в носу. Я выхватил одну из папок, на которой стоял синий штамп «1984 год», и начал лихорадочно листать пожелтевшие, ломкие страницы. Мои руки дрожали так, что бумага жалобно шуршала.

Когда я наткнулся на серию зернистых микрофотографий образцов породы, поднятых со скважины СГ-3, у меня подкосились ноги. — Ребята... Сэм, Рауль, смотрите на это, — мой голос сорвался на хриплый шепот, который гулко разнесся по тишине архива. — Посмотрите на эти кристаллы. Те же самые фрактальные структуры, та же жуткая геометрия, что мы видели в Атлантик-Сити. В глазах у тех тварей на побережье Нью-Джерси.

Я ткнул пальцем в снимок сорокалетней давности. Лазурные прожилки на камне, поднятом с глубины в двенадцать километров, смотрели на нас как живые. Советские ученые нашли это сорок лет назад под Мурманском. Они нашли семена Роя задолго до того, как мы в США решили, что открыли новый источник энергии. Весь мир всё это время жил на пороховой бочке, фитиль к которой был подожжен еще до нашего рождения. Архив хранил не просто бумаги — он хранил свидетельство нашего общего, коллективного самоубийства.

Буров буквально вырвал у меня из рук лист с машинописной расшифровкой аудиозаписей, сделанных на предельной глубине. Его глаза быстро и жадно бегали по строчкам, а губы беззвучно шевелились, повторяя сухие, казенные слова советских отчетов, за которыми скрывался чистый первобытный ужас. Сэм подошел ближе, светя фонариком на страницу, и я увидел, как коптится пламя в его глазах.

— «Объект СГ-3. На глубине 12 000 метров зафиксированы акустические аномалии, напоминающие коллективный разумный стрекот», — читал Буров вслух, и каждое слово падало в мертвую тишину архива как тяжелый кусок свинца. — «Температура среды растет нелинейно. Риск биологического прорыва оценивается как критический. Рекомендация: экстренная консервация объекта с использованием многослойного бетонирования и закачки жидкого азота в ствол скважины».

— Они знали... Господи, они всё знали! — прошептал Сэм, нервно потирая рукоять своего «Витязя» и испуганно оглядываясь в темноту бесконечных проходов между стеллажами. — Они наткнулись на это дерьмо еще до того, как мы пошли в первый класс. И они просто решили залить его бетоном, надеясь, что оно никогда не проснется. Как будто можно просто заклеить пластырем рану на теле планеты!

— Не просто наткнулись, Сэм, — Буров медленно перевернул страницу, и его лицо потемнело, став похожим на грозовую тучу. — Скважина была зондом. Понимаете? Они не случайно туда попали. Они пытались достучаться до этого «Источника» снизу. Им нужна была эта сила. Но тогда, в 84-м, у них не было «Аида» в Тихом океане, чтобы создать резонанс и пробить барьер полностью. А у вас, американцев, сорок лет спустя он был. Мы сами, своими руками, дали Рою ключ, когда начали ковырять землю с двух сторон одновременно. Мы создали идеальный канал связи.

Я слушал его и чувствовал, как внутри меня что-то обрывается. Тетрадь моего отца была не дневником безумца, а дневником свидетеля конца света. Код «12 262» был не паролем, а глубиной, на которой человечество совершило свой последний, роковой прыжок в бездну. Мы были не первооткрывателями — мы были взломщиками, которые наконец-то открыли сейф, внутри которого не было ничего, кроме пустоты, жаждущей заполнить наш мир.

В этот момент, когда правда наконец выплыла на поверхность, пол под нашими ногами ощутимо и страшно вздрогнул. Вибрация была настолько мощной, что у меня заныли зубы, а в голове возник резкий, ультразвуковой свист. Старые, перегруженные бумагами стеллажи жалобно и протяжно заскрипели, с потолка посыпалась едкая, сухая штукатурка, забивая нам глаза и легкие.

Из самой глубины архива, из той непроглядной, вековой темноты, куда не доставали наши фонари, донеслось знакомое бульканье. Но теперь это не был вкрадчивый, робкий шепот разведчика. Звук стал мощным, утробным, захлебывающимся и резонирующим. Казалось, само монументальное здание Сената наверху вдруг ожило и начало тяжело, натужно дышать всем своим каменным телом.

Лазурные нити на моих руках вспыхнули так ярко, что свет пробился сквозь плотную ткань моей тактической куртки, заливая подвал мертвенно-голубым, призрачным сиянием. Я почувствовал этот звук каждой клеткой своего тела, каждым нервом. Он проникал в кости, заставляя их вибрировать в унисон с бездной, которая ворочалась прямо под Кремлем. Это был не просто шум — это был зов. Требовательный, беспощадный и лишенный всякой жалости.

— Они здесь, — Буров вскинул автомат, привычным движением щелкнув предохранителем. Его лицо в лазурном свете моих рук казалось маской покойника. — И, кажется, они очень не хотят, чтобы мы дочитали этот отчет до конца. Мы потревожили святилище.

Из темноты между полками на нас смотрели десятки, а затем и сотни светящихся лазурных точек. Они зажигались парами, как огни в аду. В этом коллективном взгляде не было ярости, не было ненависти — в нем была лишь холодная, математическая логика очистки территории от инородных организмов. Мы нашли правду, но теперь правда пришла, чтобы забрать нас. Воздух в архиве стал густым и наэлектризованным, волосы на затылке встали дыбом. Мы больше не были охотниками. Мы были загнанной добычей в самом центре мертвой империи.

Из густой тени между стеллажами начали медленно и плавно отделяться массивные, пугающие фигуры. Это были не те мелкие и дерганые адаптанты, которых мы привыкли видеть на платформе «Охотного ряда». Эти существа были крупнее, мощнее, их кожа казалась угольно-черной и лоснилась, как мокрый камень в свете луны. Они были «охраной» — высшей кастой Роя, созданной для защиты критических узлов связи.

Их вертикальные рты не хлюпали — они издавали сухой, вибрирующий звук, от которого у меня закладывало уши и темнело в глазах. Словно тысячи цикад запели в моей голове одновременно. — Назад к выходу! Держать дистанцию! — заорал я, первым открывая огонь. Грохот выстрелов в замкнутом пространстве архива был оглушительным. — Сэм, Рауль, забирайте папки! Всё, что с пометкой СГ-3! Живо!

Мы начали методично отступать к лестнице, поливая свинцом пространство между полками. Пули рвали бумагу, пожелтевшие листы из «Особой папки» разлетались во все стороны под ударами очередей, кружась в воздухе как белые крылья мертвых птиц. Архив, хранивший тайну сорок лет, на глазах превращался в зону кровавой, безнадежной бойни.

Буров прижал папку к груди под бронежилет, одной рукой короткими, расчетливыми очередями отсекая очередную тварь, которая пыталась перерезать нам путь. Существо рухнуло, обливая бесценные документы черной, дымящейся жижей. — Кинг, если мы не вынесем эти записи, Кольская так и останется нашей общей могилой! — прокричал майор, стараясь перекрыть грохот боя и ультразвуковой визг Хозяев Кремля. — Бегом к Боровицким воротам! Не останавливаться! Если нас зажмут в этих подвалах, мир никогда не узнает правду о «Голосе Глубины»! Мы — свидетели конца, но мы обязаны стать началом сопротивления!

Мы ворвались на лестницу, чувствуя, как за нашими спинами схлопывается тьма. Кремль не хотел нас отпускать. Он пробовал нас на вкус, и этот вкус ему явно не нравился. Но в моих руках был Код, а в сердце — ярость строителя, чей мир был разрушен до основания. Мы пробивались к свету, не зная, что снаружи нас ждет еще большая тьма.

В бесконечных подземельях Кремля резонанс усилился до предела, превращая узкие архивные коридоры в гудящую, смертоносную ловушку. Это не был просто звук — это была физическая волна, которая дробила кости и выворачивала суставы. Мои руки начали светиться ослепительным, пульсирующим голубым светом, который теперь жил своей собственной жизнью. Он отбивал яростный, лихорадочный ритм в такт тяжелым подземным толчкам, сотрясавшим фундаменты древней крепости. С каждым ударом этого невидимого, колоссального сердца боль в моих костях становилась острее, превращаясь в чистую агонию, будто кто-то методично и безжалостно выжигал мои нервные окончания лазером прямо под кожей.

Я едва удерживал винтовку скользкими от черной слизи пальцами. Мне казалось, что лазурная энергия внутри меня стала настолько плотной, что она вот-вот прорвется наружу сквозь поры, превращая мою плоть в светящиеся лоскуты.

— Нас здесь зажмут, Кинг! — крикнул Сэм, перекрывая грохот боя. Он стоял на колене, отсекая короткими, экономными очередями стремительные тени, которые отделялись от стеллажей. — Ты работаешь как гребаный маяк в ночи! Ты горишь всё ярче, Джон! Они прут на твой свет со всего города, как насекомые на раскаленную лампу! Мы для них — главный приз!

Буров с силой захлопнул папку с документами, едва не порвав пожелтевшие страницы, и судорожно втиснул её под бронежилет. Его лицо, обычно каменное, теперь было бледным от предельного напряжения, а в глазах, отражающих мой лазурный свет, читалась холодная ярость. — Здесь только половина данных, Кинг! — прорычал он, перезаряжая автомат. — Сводки, общие отчеты... Основные архивы по проекту «СГ-3» — расчеты частот, графики подавления, записи того, как именно они «глушили» ту тварь в восемьдесят четвертом — всё это осталось на самой станции в Мурманской области. Там был эпицентр.

Майор схватил меня за плечо, и я почувствовал, как его рука дрожит от вибрации, исходящей от моего тела. — Если мы хотим исправить то, что ваш «Аид» натворил в океане, нам нужно на Север. К самому истоку заразы. Туда, где эта дыра еще не успела разрастись до размеров континента. Двигаем к выходу, пока Кремль не стал нашей братской могилой!

Мы рванули по коридору, и я чувствовал, как стены архива дышат нам в спину. Я был не просто солдатом — я был частотой, которую Рой жаждал поглотить. Моя кровь превратилась в жидкий неон, и каждый шаг давался мне так, словно я продирался сквозь густой кисель. Мы были «раздражителем», и иммунная система этого места уже мобилизовала всё, чтобы нас уничтожить.

Мы пробились к выходу из Кремля, буквально выгрызая каждый метр пути. Когда патроны были на исходе, мы использовали последние светошумовые гранаты. Ослепительный белый магниевый огонь на мгновение выжигал сетчатку черным тварям, давая нам те драгоценные пять-шесть секунд, чтобы совершить рывок через открытую площадь к вентиляционной шахте. Мы бежали по пеплу, не оглядываясь, чувствуя, как за спиной захлопывается тьма.

Но когда мы — измотанные, покрытые вонючей черной слизью и пороховой гарью, с гудящими от ультразвука головами — наконец вернулись на родную станцию «Охотный ряд», нас ждала не радостная встреча соратников и не горячая еда. Нас ждали холодные, безжалостные стволы своих же людей.

Прямо на платформе, за импровизированной баррикадой из мешков с песком и бетонных блоков, стоял плотный вооруженный заслон. Десятки стволов смотрели нам в грудь. — Стоять! Ни шагу дальше, Кинг! — выкрикнул Коля. Он стоял в центре, преграждая нам единственный путь к жилым секторам и карантину. Его автомат АК заметно дрожал в руках, но взгляд был решительным и, что самое страшное, полным беспросветного страха. — Уходите отсюда! Пока не поздно!

— Коля, ты что, белены объелся? — прохрипел я, опуская винтовку. — Это мы, 76-й! Мы вернулись! — Профессор Савельев сказал правду! — Коля сорвался на крик, и его голос эхом разнесся по сводам станции. — Это вы притягиваете Рой! С тех пор как вы трое здесь появились, нападения идут каждые три часа! Мы не успеваем выносить трупы! Мы захлебываемся кровью из-за вашей «особенности», американец! Вы прокляты, и вы тащите это проклятие в наш дом!

— Коля, остынь, малый, — Буров сделал медленный, тяжелый шаг вперед, опуская ствол автомата к полу в знак того, что он не собирается стрелять в своих. — Мы принесли данные. Мы нашли зацепку. Мы нашли способ всё это остановить, понимаешь? Мы не враги вашим женам и детям. Мы — единственные, кто может дать им шанс дожить до осени.

Но заслон не шелохнулся. Солдаты, с которыми мы еще вчера делили одну миску гречки, смотрели на нас как на зачумленных. Страх перед неизвестным оказался сильнее воинского братства. Нас вычеркнули из списка живых еще до того, как мы успели пересечь черту платформы.

Коля не опустил автомат, наоборот, он прижал приклад плотнее к плечу, его палец побелел на спусковом крючке. Я видел, как капля пота катится по его виску. За его спиной, в глубокой, вязкой тени массивной гранитной колонны, я увидел фигуру профессора Савельева. Он стоял неподвижно, поправляя свои очки в тонкой оправе, и в его взгляде за толстыми линзами не было ни капли сочувствия или человеческого сомнения. Там был только холодный, сухой математический расчет человека, который привык оперировать цифрами и вероятностями, а не живыми людьми.

— Майор Буров, мы вас уважаем, вы наш командир и наш единственный защитник все эти месяцы, — голос Коли дрожал, сорвавшись на высокий, почти истеричный крик. — Но они... посмотрите на них! Посмотрите на Кинга! Разве это человек? Они уже не люди в нашем понимании. Савельев говорит, что они — детонаторы! Биологические бомбы замедленного действия!

Коля указал стволом на мои руки, которые в полумраке станции горели ровным, жутким лазурным светом. — Пока они находятся внутри защитного периметра станции, «Охотный ряд» — это просто мишень для Роя! Мы подсвечены для них, как рождественская елка! Мы не можем так рисковать нашими женщинами и детьми ради трех залетных американцев, чье прошлое покрыто мраком и секретами их сумасшедших отцов! Уходите, майор, или нам придется выполнить приказ комитета выживания.

— Мы не просто американцы, Коля! — рявкнул Рауль, делая яростный шаг вперед. Его лицо покраснело от гнева. — Мы те, кто прошел сквозь ад портала и Бруклинского моста, чтобы принести вам единственный шанс на спасение! Мы притащили вам документы, за которые в Кремле умирали люди! Вы что, ослепли от страха?!

Сэм железной хваткой придержал Рауля за плечо, не давая ему спровоцировать бойню. Мы стояли на грани гражданской войны внутри последнего убежища. Десять секунд отделяли нас от того, чтобы начать стрелять друг в друга. Савельев в тени продолжал наблюдать, и мне казалось, что он уже списал нас всех со счетов. Для него мы были всего лишь переменными в уравнении, которое он не мог решить.

Конфликт, который должен был разрешиться свинцом и кровью, был прерван самой планетой. Это произошло внезапно и настолько страшно, что у нас не осталось времени на споры. Мощный, утробный удар пришел снизу, из самой глубины земли. Он был такой силы, что люди на платформе повалились с ног, а пустые стреляные гильзы на полу подпрыгнули на фут вверх. Звук удара был похож на хлопок лопающегося гигантского паруса.

Затем раздался жуткий, леденящий душу скрежет. Тяжелые гранитные плиты в самом центре платформы «Охотного ряда», которые казались вечными, треснули, как тонкий лед. Из образовавшейся рваной щели начал медленно и густо сочиться маслянистый черный дым, пахнущий серой, озоном и гнилой морской водой.

Люди вокруг закричали. Та хрупкая дисциплина, которую Буров выстраивал два месяца железной рукой, мгновенно испарилась, сменившись первобытной, животной паникой. Гражданские бросились вглубь туннелей, давя друг друга. — Видишь?! — снова заорал Коля, пытаясь подняться на колени и указывая дрожащей рукой на разлом в полу. — Видишь, что ты наделал, Кинг?! Они уже лезут прямо из-под земли! Твой проклятый «маяк» прожег нам пол, как концентрированная кислота! Вы пробили нашу последнюю защиту!

Из разлома донеслось то самое хлюпанье, но теперь оно было усилено акустикой пустых туннелей. Рой не просто шел — он вскрывал станцию, как консервную банку. — Из-за вас мы все превратимся в корм для этих тварей прямо здесь, в своих постелях! — Коля вскинул автомат, его глаза были полны безумия. — Буров, если ты не уведешь их в эту секунду, я нажму на спуск! Клянусь всеми святыми, я лучше пристрелю вас, чем дам им войти!

Я смотрел, как из щели в граните начинают показываться первые черные жвалы. Савельев из своей тени медленно попятился назад, исчезая в проходе «Сектора Зеро». Он получил свои данные. Теперь мы были ему не нужны. Мы были отработанным материалом.

Буров посмотрел на меня, потом на своих перепуганных, обезумевших от страха людей, которые в ужасе пятились от растущего разлома, и наконец — на Колю. В его стальных глазах больше не было сомнений или колебаний. Он понял, что станция обречена, и единственное, что он может сделать — это спасти миссию.