Верный. 4:35

Тарасов вышел, красный, раздражённый, оставив записку на аналое. Диакон некоторое время смотрел на неё, потом осторожно взял двумя пальцами, как берут то, что может обжечь, и сунул в рукав.

Потом он вернулся к ектении, и голос его, который никогда не подводил его на службе, на словах «о упокоении душ усопших раб Твоих» неожиданно сорвался, как срывается человек на гладком камне. Регент заметил и ничего не сказал.

Вечером, на пороге дома, Одинцов задержался.

— Я не верю в записку, — сказал он негромко. — Не верю в воду, не верю в пенсне. Но и в то, что я не верю, я тоже не верю: у меня нет ни одного факта, только форма предмета, которого не должно быть. Мырзабаев, вы мне нужны завтра.

— Завтра Троица.

— Тем лучше. В праздники люди расслабляются и говорят больше, чем собирались.

Глава тринадцатая. Колодезник

Суббота, 23 мая, после полудня. За пять дней

Дунгане жили на восточной окраине Верного, за арыком, в тесных улочках, где дома стояли плечом к плечу, дворы были выметены до блеска, а в каждой калитке висела красная бумажная полоска с иероглифами. Здесь пахло не так, как в слободке: меньше дымом, больше кунжутным маслом, чесноком и жареным тестом. На плоских крышах сушились связки красного перца, и издали казалось, что дома одеты в бусы.

Юсуф Ма жил в последнем доме у самого арыка. Двор у него был узкий, чистый, с тремя грядками лука и старой яблоней, под которой стоял низкий стол. За столом сидела его жена, Марьям, полная, быстрая, с гладкими чёрными волосами, убранными под белый платок, и месила тесто. Руки у неё двигались сами, а глаза неотрывно следили за гостем.

— Ассалаумағалейкум, — сказал Асылбек. — Юсуф дома?

— В колодце, — ответила она по-русски, с мягким певучим акцентом. — Сейчас вылезет. Садитесь. Чай будете?

— Я пощусь.

— Тогда просто садитесь. — Она стукнула ладонью по табурету. — Дети! Не лезьте под ноги, у нас гость!

Из-за угла выскочили двое: мальчик лет девяти и девочка лет шести, обе чумазые, с одинаково круглыми щёчками. Они встали рядом и уставились на Асылбека, как на диковинку.

— Вы настоящий казах? — спросила девочка.

— Настоящий.

— А где ваша лошадь?

— В управлении.

— Почему?

— Потому что я там работаю.

Девочка задумалась, потом серьёзно сказала:

— У моего папы тоже нет лошади. Только лопата.

Марьям засмеялась и погрозила тестом. Дети убежали.

Из глубины двора донёсся скрип верёвки, и над срубом колодца показалась голова Юсуфа. Он вылез не спеша, перекинул ногу через край, отряхнул колени и подошёл, вытирая руки о штаны. Лицо у него было усталое, но спокойное; на подбородке белела извёстка.

— А, писарь, — сказал он. — Пришли. Я знал, что придёте.

— Почему?

— Все приходят. Все хотят знать, почему вода ушла. — Он сел и вытянул ноги. — Я не отвечаю. Я копаю.

— Вы сами себе колодец роете?

— Это не колодец. Это шахта для пробы. Я хочу посмотреть, на какой глубине идёт слой. — Он хмыкнул. — Хозяева платят за глубину, а я хочу за правду. Вот и копаю на своём дворе. Бесплатно.

Марьям поставила перед гостем пиалу с холодной водой.

— Вода у нас пока есть, — сказала она. — Пейте, потом, как положено, закат.

Асылбек поблагодарил, но пиалу отодвинул, чтобы не мучить себя. Юсуф заметил и одобрительно кивнул.

— Скажу прямо, — произнёс он. — Я знаю, зачем вы. Землемер Лукин. Я его хорошо знал.

— Как?

— Он учился у меня.

Асылбек удивился.

— Учился?

— Слушать землю. — Юсуф взял стебелёк, повертел в пальцах. — Это вам смешно, наверное. Землемер, образованный, с приборами, и вдруг идёт к неграмотному дунганину. Но он пришёл. Месяца два назад. Я копал колодец у Малой станицы, а он стоял, смотрел и не уходил. Потом спросил: «Как вы знаете, где копать?» Я сказал: «Я не знаю. Я слушаю». Он спросил: «Чем?» Я показал.

Он встал, достал из-под навеса длинную железную трубу с раструбом на конце, приставил один конец к земле, а другой к уху и замер. Лицо его стало пустым и внимательным.

— Вот так, — сказал он, опуская трубу. — Вода шумит. Если она есть, слышно. Тихий, ровный, как дыхание во сне. А если нет, слышно пустоту. Как в раковине. Я учил его неделю. У него был хороший слух. Лучше, чем у многих.

— Что он слышал?

— Сначала то же, что все. Потом стал слышать другое. — Юсуф помолчал. — Два месяца назад он пришёл ко мне и сказал: «Юсуф Ма, там внизу что-то изменилось». Я спросил: «Что?» Он сказал: «Раньше был шум. Теперь тишина. Но и тишина шумит». Я понял.

— Что поняли?

— Что земля сжимается. Перед тем, как раскрыться, она сжимается. — Он положил трубу на стол. — Мой дед, который был колодезником в Ганьсу, говорил: «Когда вода уходит, значит, земля набирает воздух». Я не умею объяснять по-вашему. Я умею копать.

Марьям вытерла руки, присела рядом с мужем.

— Скажи ему про девятый, — тихо сказала она.

Юсуф метнул на неё взгляд. Она не отвела глаз.

— Скажи. Если не скажешь ты, я сама.

— Это не нужно.

— Нужно.

Он вздохнул, потёр лицо ладонью.

— Хорошо. Скажу. Только вы не записывайте. — Он посмотрел на Асылбека. — Я рыл девятый колодец для Дымова в апреле. На Клеверных участках, по заказу его приказчика, Куприянова. Рыл три недели, один, за хорошие деньги. Нужно было дойти до воды. Пять саженей. Так мне сказали.

— И дошли?

— Нет. На пяти саженях воды не было. Я углубился. На шести тоже. На семи упёрся в красную глину, сухую, как печной кирпич, и дальше не пошёл. Воды не было совсем. Я вылез и сказал приказчику: «Колодец пустой».

— Что он ответил?

— Он молчал долго. Потом велел написать бумагу. — Юсуф понизил голос. — Что колодец девятый вырыт, глубиной пять саженей, вода в нём есть. Я сказал: нет воды. Он сказал: «Подпишите». Я не умею писать по-русски, поставил крест. Он дал мне двадцать рублей и сказал: «Забудь».

— Вы не забыли.

— Нет. — Юсуф посмотрел на жену. — Я боялся. У меня дети. Хозяин Дымов — человек сильный. Я ждал, когда придёт тот, кто спросит. А пришёл не он. Пришёл землемер.

Асылбек почувствовал, как внутри что-то натянулось, словно кто-то тронул струну.

— Лукин спрашивал про девятый?

— Он пришёл в среду. Мы пили чай. Он сказал: «Юсуф Ма, мне нужно знать, правда ли в бумаге, что в девятом колодце есть вода». Я сказал: нет. Он спросил: «Вы готовы повторить это при свидетеле?» Я сказал: «Если вы скажете, когда». Он ответил: «Скоро. Мне нужно ещё несколько дней. Подготовиться». Он пожал мне руку и ушёл.

— Это было в среду двадцатого?

— Да. Тем вечером мне заплатили ещё десять рублей, чтобы я не работал на других участках. Я понял: они знают, что он ходит.

Марьям наклонилась и поправила ему халат на плече. Движение было нежным и властным, как у матери.

— Я сказала, — произнесла она, — чтобы ты шёл к судье. Сказала три дня назад. Он не пошёл.

— Потому что я боялся.

— Чего?

— Чтобы с нами не случилось того же.

Асылбек не сразу нашёл слова. Он смотрел на этого сильного, кряжистого человека с мозолистыми руками, привыкшими вгрызаться в землю, и видел в нём не робость, а честную осторожность отца, который сначала прикидывает, чья беда цену выдержит.

— Юсуф Ма, — сказал он наконец. — Вы можете подтвердить это судье?

— Могу.

— Когда?

— Не сегодня. — Юсуф покачал головой. — Дайте мне до вторника. Я должен сказать, что у меня есть подмастерье, которому не хочу вредить. Сначала я его уберу из дела. Потом сам приду.

— Хорошо.

— И вот ещё что. — Он наклонился. — Не берите письменного. Записывайте, что хотите, но бумагу не берите с моим крестом. Пусть они думают, что у меня нет следов.

— Они?

— Не знаю. — Юсуф пожал плечами. — Может, Куприянов. Может, кто повыше. Может, никто. Я копаю колодцы, писарь. Я привык бояться невидимого.

Марьям встала.

— Лагман, — объявила она. — Я приготовила. Вы не едите, ладно. Завернём с собой. Жене отнесёте, пусть вечером разогреет.