Подлинник

— Следствие не компас для рынка.

— Полковник, вы представляете государственный интерес.

Вот снова.

Интерес.

Потапов хотел проверить заговор.

Финансы хотели стабильность.

Библиотека — репутацию собрания.

Хвольсон — научную процедуру.

Гаркави — точность.

Набоков — факты.

Каждый хотел от дела своё.

Новицкий впервые понял, что самое сильное давление может исходить вовсе не от преступника.

От людей, уверенных, что защищают полезное.

— Что вам от меня нужно? — спросил он.

— Понимание направления.

— Направление будет после фактов.

— Государству иногда нужно раньше.

— Тогда государству придётся потерпеть.

Чиновник посмотрел.

— Вы всегда так разговариваете?

— Только когда кормят цифрами вместо доказательств.

В библиотеке Хвольсон спорил с Гаркави уже о формулировке будущего заключения.

— «Подлог» нельзя.

— Я и не пишу.

— «Механическое вмешательство с целью изменения датировки»?

— Цель не установлена.

— Но эффект очевиден.

— Тогда и пишу эффект.

— Газета напишет цель.

— Это проблема газеты.

— Это проблема науки.

Гаркави снял очки.

— Если мы заранее изменим формулировку потому, что публика прочитает её неправильно, мы повторим сам принцип, который расследуем.

Хвольсон замолчал.

Набоков вошёл на последних словах.

— Продолжайте.

— Уже закончили, — сказал Хвольсон.

— Кто победил?

Гаркави пожал плечами.

— Текст.

Набоков посмотрел на заключение.

Фраза была сухая.

Скучная.

Точная.

Ни один редактор газеты её не полюбит.

Хорошо.

Кривенко допросили второй раз на следующий день.

На этот раз он был менее уверен.

Потому что понял: подвеска не стала тем доказательством, которого, вероятно, ожидали следователи.

Набоков начал не с Грина.

— Когда заказали тетрадь?

Кривенко назвал день.

— Что сказал Костя?

— Нужно забрать до того, как учёный поедет на юг.

Набоков остановился.

— Повторите.

— Пока не уехал.

— Куда?

— На юг.

— Крым?

— Не говорил.

Новицкий подался вперёд.

— Откуда заказчик мог знать о поездке следствия?

Кривенко пожал плечами.

— Не знаю.

Набоков молчал.

Потом понял.

Гаркави и Штрак собирались в Крым ещё до появления Набокова.

Научная поездка для оценки Второго собрания.

Значит, фраза «пока учёный не уехал на юг» могла вообще не относиться к расследованию.

— Тетрадь могли хотеть из-за научной экспедиции, — сказал он после допроса.

Новицкий кивнул.

— Рынок.

— Или кто-то, кому важно, что именно Гаркави собирается проверять в Крыму.

— Но уже не обязательно человек, знающий о нашем деле.

— Да.

Смысл нападения снова изменился.

Не исчез.

Стал честнее.

Кони собрал группу на следующий день.

Набоков.

Гаркави.

Новицкий.

Штрак.

На столе лежали карта юга, документы наследников и проект командировки.

— Едем в Крым.

Набоков спросил:

— Основание?

— Научная оценка Второго собрания всё равно планировалась.

После нападения и найденных вмешательств добавляется следственная проверка — в пределах законных полномочий.

— Дом Фирковича?

— С согласия наследников.

— Семейные бумаги Бобовичей?

— Только с владельцами или по отдельному основанию.

— Камни?

— Осмотр.

Не изъятие, — сказал Кони.

Новицкий вздохнул.

— Жаль.

Гаркави посмотрел.

— Вы хотели привезти кладбище?

— Для удобства.

— Оно плохо упаковывается.

Кони продолжил:

— Никаких широких изъятий.

Набоков кивнул.

— Правильно.

— Поездка должна оставаться научной там, где она научная, и следственной там, где следственная.

— Очень красивая граница, — сказал Новицкий.

— Постарайтесь не наступать.

Отправление назначили на 18 сентября.

Накануне Набоков дома разложил два листа.

На одном написал:

ФАКТЫ.

На втором:

ВЕРСИИ.

Фактов получилось меньше.

Позднее вмешательство в датирующий знак.

Вторая рукопись требует проверки.

Чистые контрольные предметы существуют.

Гаркави подвергся нападению.

Тетрадь украдена.

Кривенко задержан.

Грин существует пока только как имя, переданное через посредника.

Подвеска не имеет установленной этнической принадлежности.

Фраза «до поездки на юг» может относиться к давно запланированной научной поездке.

На листе версий было теснее.

Фиркович.

Другой поздний владелец.

Торговый интерес.

Караимская сеть.

Иностранный покупатель.

Попытка уничтожить расследование.

Попытка опередить исследование.

Личный мотив.

Набоков посмотрел.

Версии всегда размножались быстрее фактов.

В этом была их биологическая сила.

Он сложил листы отдельно.

Николаевский вокзал был переполнен.

Корзины.

Багаж.

Солдаты.

Купцы.

Чиновники.

Дети.

Пар.

Запах угля, кожи и мокрой шерсти.

Набоков приехал заранее.

Новицкий — вовремя.

Гаркави — слишком рано.

Штрак раздражался на всех троих.

— Научная экспедиция обычно выглядит спокойнее.

— Это потому, что вы раньше не ездили с жандармом, — сказал Новицкий.

— Я и сейчас не еду с жандармом.

— Уже лучше.

Набоков проверял бумаги.

Разрешения.

Согласия владельцев.

Перечень того, что группа вправе осматривать.

Гаркави посмотрел.

— Боитесь Крыма?

— Бумаг.

— Почему?

— Они чаще стреляют после дела.

Набоков поднял голову.

Увидел Анну.

Рядом Соломон.

На секунду всё остальное исчезло.

Это было непрофессионально.

Вернул.

— Что вы здесь делаете?

Анна подняла бровь.

— Здравствуйте.

— Анна Семёновна.

— Уже лучше.

— Вы едете?

— В Крым.

— Почему?

— Там семейные бумаги.

Дом.

Люди, которых вы будете спрашивать.

— Могли предупредить.

— Тогда вы бы возражали.

— Возможно.

— Вот.

Гаркави тихо сказал:

— Полезное слово.

Набоков посмотрел.

— Все против меня?

Штрак ответил:

— Я пока нет.

Но дорога длинная.

Соломон пожал Набокову руку.

— Не бойтесь.

— Чего?

— Я буду следить, чтобы Анна не мешала следствию.

Анна посмотрела.

— Дядя.

— И чтобы следствие не мешало Анне.

— Это хуже.

— Обычно так.

Когда поезд тронулся, Новицкий стоял у окна.

Высокий мужчина в английском котелке находился у колонны.

Багажа не было.

К поезду не спешил.

Смотрел.

Новицкий запомнил лицо настолько, насколько позволяла платформа.

Не подал вида.

Поезд пошёл быстрее.

Мужчина остался.

Подождал.

Потом повернул не к выходу.

К телеграфной конторе.

Новицкий продолжал смотреть, пока платформа не ушла назад.

Набоков заметил.

— Что?

— Ничего.

— Вы плохо врёте.

— Хорошо.

Человек в котелке.

— Какой?

— Высокий.

Остался на платформе.

— И?

— Пошёл к телеграфу.

— Знаете его?

— Нет.

— Видели раньше?

— Не уверен.

— Значит, пока ничего.

Гаркави, сидевший напротив, сказал:

— Прогресс.

Новицкий посмотрел.

— Что?

— Вы тоже научились.

Поезд набирал скорость.

Петербург уходил назад.

Впереди был Крым.

Камни.

Дом умершего собирателя.

Семейная память.

И теперь кто-то знал, что они едут в Крым.

Вопрос был только в том, кто именно ждал их там.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

КЫРК-ЕР

В дороге Набоков понял, что караимов представляет хуже, чем думал.

Это выяснилось за завтраком.

Поезд уже несколько часов шёл на юг. Петербург остался в другой погоде, Москва — в другой суете, а впереди начиналась та часть империи, которая на столичных картах выглядела спокойнее, чем жила.

В вагоне пахло чаем, дорожной пылью, кожей чемоданов и тем особым железнодорожным дымом, который проникал даже туда, куда, по уверению проводника, проникать не должен был.

Новицкий сидел у окна.

Соломон напротив.

Анна читала.

Гаркави пытался одновременно пить чай и делать пометы.

Штрак смотрел на это с немецким неодобрением.

Новицкий спросил:

— Вы евреи?

Соломон поставил чашку.

Очень осторожно.

— Осторожный вопрос для человека с оружием.

Полковник усмехнулся.

— Я серьёзно.

— Тогда хуже.

Анна закрыла книгу.

— Караимы признают Писание, но не талмудическую традицию в том виде, как раввинистический иудаизм.

Набоков сказал:

— Значит, отдельная религиозная община.

— Да.

— Этнически?

Анна посмотрела на него.

— Вот здесь начинаются споры.

— Какие?

Соломон вздохнул.

— Самые любимые.

— Почему любимые?

— Потому что никто не может окончательно победить.

Гаркави поднял голову.

— Исторические версии происхождения различаются. И очень сильно.

— Какие именно? — спросил Набоков.

— Николай Платонович, — сказал Гаркави, — если начать сейчас, до Крыма доедем уже специалистами по тому, что всё равно не установим.

— У нас длинная дорога.

— Именно этого я и боюсь.

Новицкий вмешался:

— А семейная версия?

Анна сказала:

— Зависит от семьи.

— У вашей?

Соломон улыбнулся.

— У нашей было несколько.

— Почему?

— Мы люди состоятельные. Можем позволить себе больше одного прошлого.

Анна покачала головой.

— Не слушайте его.

— Поздно, — сказал Новицкий.

— У нас действительно рассказывали по-разному, — продолжила она. — Кто-то подчёркивал древность в Крыму. Кто-то — связь с Востоком. Кто-то любил хазарскую версию.

— А вы?

Анна посмотрела на окно.

— В детстве любила самую красивую.

— Хазарскую?

— Конечно.

— Почему?

— Потому что ребёнку приятнее происходить от царства, чем от нескольких семей, которые просто долго жили в одном месте.

Соломон одобрительно кивнул.

— Наконец честное историческое основание.

Гаркави сказал:

— Главное сейчас — не выбрать между этими версиями, а помнить, что каждая могла влиять на то, какие документы особенно ценили.

Набоков повернулся.

— Объясните.

— Если человек хочет доказать определённое происхождение, он иначе смотрит на находки.

— Может неосознанно отбирать подходящие?

— Может.

— А неподходящие?

— Не замечать.

— Или исправлять?

В вагоне стало тише.

Гаркави поставил чашку.

— Это уже другой вопрос.

— Но возможный.

— Возможный.

Набоков записал одно слово:

ОТБОР.

Новицкий заглянул.

— Уже новая версия?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы не забыть, что выбор начинается раньше ножа.

Гаркави посмотрел на него.

Одобрение было почти незаметным.

Почти.

К 1827 году вернулись после второй чашки чая.

Набоков уже видел бумаги семьи Бобовичей.

Теперь услышал человеческую версию.

Соломон рассказывал спокойнее, чем в Петербурге.

Без императора, который лично ждал их предка у двери.

Без сундука золота.

И, главное, без миллиона.

Набоков остановил.

— Где деньги?

Соломон посмотрел.

— Какие?

— Миллион.

— Вы портите мне легенду.

— Работа.

— В некоторых семейных рассказах Сима Бобович будто бы дал огромную сумму государству. Или императору. Или одолжил. Смотря кто рассказывал.

— Документ?

— Я не видел.

— Сколько людей рассказывало?

— Много.

— Видел кто-нибудь?

— Деньги?

— Документ.

— Не при мне.

Анна сказала:

— Я в детстве считала это фактом.

— А сейчас?

Она посмотрела в окно.

Поле за стеклом уходило назад длинными полосами.

— Сейчас считаю семейной историей.

— Разочаровались?

Анна подумала.

— Нет.

— Совсем?

— Стало труднее.

— Это не ответ.

— Именно ответ.

Она повернулась.

— Когда история красивая, её можно любить целиком.

Когда начинаешь проверять, приходится решать, что в ней любишь — событие или рассказ о событии.

Набоков промолчал.

Соломон сказал:

— Я всегда любил рассказ.

— Дядя.

— Что? Событие и без меня состоялось.

Новицкий усмехнулся.

— Вы опасный свидетель.

— Лучшие такие.

Гаркави тихо произнёс:

— Для литературы.

Набоков посмотрел.

— А для следствия?

— Лучше плохой свидетель, который знает границы памяти, чем хороший рассказчик, который их не знает.

Соломон поднял чашку.

— За меня.

В 1839 году всё стало менее уютно.

Соломон достал из дорожной папки несколько семейных копий писем.

Не оригиналы.

Набоков сразу спросил:

— Когда сняты?

— Не знаю точно.

— Кем?

— Часть семейными писцами.

Часть, возможно, уже позднее.

— С каких оригиналов?

— Вот здесь хуже.

— Почему?

— Некоторые оригиналы существовали ещё при моём отце.

Потом исчезли.

— Исчезли?

Новицкий поднял глаза.

— Не радуйтесь, — сказал Соломон. — Люди умирают, дома переезжают, бумаги уходят к родственникам, родственники перестают разговаривать. Это тоже способ исчезновения.

— Копии первого порядка?

Гаркави взял одну.

— Не установлено.

— Второго?

— Возможно.

— Третьего?

Соломон пожал плечами.

— Мы семья состоятельная. Можем позволить себе и третьего.

Анна посмотрела укоризненно.

— Дядя.

Гаркави сказал:

— Это важно.

— Что?

— Плохая характеристика источника лучше ложной хорошей.

Набоков кивнул.

В одном письме говорилось о необходимости представить убедительные сведения о древности караимов.

В другом — о людях, которые могли помочь Фирковичу в Крыму.

В третьем встречалась фраза:

«Камни отвечают тому, кто знает, что спросить».

Анна, прочитав её, едва заметно улыбнулась.

Набоков увидел.

Гаркави тоже.

— Осторожно, — сказал он.

Она сразу нахмурилась.

— Почему?

— Мы не знаем автора этой формулировки.

— Она стоит в письме о Фирковиче.

— В поздней копии.

— Но могла принадлежать ему.

— Могла.

Анна вздохнула.

— Я уже ненавижу это слово.

— Зато оно вас не обманывает.

— Иногда хочется, чтобы хоть одно слово обманывало красиво.

— Для этого есть поэзия.

Соломон сказал:

— И семейный архив.

Набоков взял копию.

— Можно установить, когда её сняли?

Гаркави посмотрел.

— Бумагу поздней копии — приблизительно.

Чернила — возможно.

Но это не вернёт оригинал.

— А почерк?

— Если найдём другие копии того же человека.

— Значит, фраза может быть старой, а может быть украшением более позднего переписчика.

— Да.

Анна взяла письмо обратно.

Несколько секунд смотрела.

— В детстве мне её говорил Соломон.

Набоков повернулся к старику.

— Откуда?

Соломон подумал.

Долго.

— Не знаю.

Анна тихо рассмеялась.

Не весело.

— Вот и всё.

Красивый афоризм потерял автора.

Но не исчез.

Смысл изменился.

Теперь он говорил не о мудрости Фирковича.

О том, как поздняя память умеет вкладывать в нужного человека подходящие слова.

Набоков записал:

Фраза известна по поздней семейной традиции. Авторство не установлено.

Анна посмотрела.

— Вы убили её.

— Нет.

— Вы лишили её Фирковича.

— Это не одно.

Она помолчала.

— Уже начинаю понимать.

До Крыма спорили ещё дважды.

Первый раз — о том, может ли правовой статус людей опираться на древность.

Второй — должен ли учёный учитывать последствия собственного вывода.

Первый разговор начался из-за Новицкого.

Он смотрел на схему железнодорожной линии.

Потом сказал:

— Допустим, завтра Гаркави докажет, что половина камней поздняя.

Что тогда?

Гаркави поднял глаза.

— Я не собираюсь доказывать половину.

— Хорошо.

Три камня.

— И?

— Государство скажет: значит, древность общины выдумана?

Анна ответила первой:

— Может сказать.

Набоков возразил:

— Только если государство очень хочет плохой судебный спор.

— Государство иногда хочет вещи хуже.

Новицкий кивнул.

— Подтверждаю.

Гаркави сказал:

— Один спорный камень ничего не решает о происхождении народа.

— Учёному это ясно.

— А чиновнику?

Анна посмотрела на Набокова.

Он понял, что вопрос ему.

— Чиновнику тоже должно быть ясно.

— «Должно» — опасное слово, — сказала она.

Соломон поднял палец.

— Запомните. Это пригодится.

Набоков не понял почему.

Пока.

Анна продолжила:

— Если вывод разрушит жизнь людей, учёный не может делать вид, что его это не касается.

Гаркави ответил:

— Может.

Она удивилась.

— Простите?

— Может учитывать последствия.

Но не должен позволять им менять наблюдение.

— Это другое.

— Именно.

— Значит, вы опубликуете всё, даже если знаете, что чиновник возьмёт первое слово и забудет остальные?

— Если установлю — да.

— И всё?

Гаркави посмотрел спокойно.

— Я обязан быть точным именно потому, что последствия есть.

— Точность формулировки не защищает человека от чиновника, который прочтёт только первое слово.

— Тогда проблема в чиновнике.

— Для человека разница небольшая.

Новицкий сказал:

— Вот наконец разговор о государстве.

Набоков спросил:

— Чья сторона?

Полковник посмотрел в окно.

— Сегодня никакая.

— А завтра?

— По обстоятельствам.

Все усмехнулись.

Никто не заметил, насколько точным был ответ.

На юг воздух менялся раньше пейзажа.

Свет становился жёстче.

Станции — ниже.

Люди на платформах говорили быстрее и громче.

В вагонах появлялись дорожные корзины с виноградом, арбузами, лепёшками, пахло шерстью, табаком, фруктами.

После Петербурга казалось, что сама дорога постепенно снимает мундир.

Набоков работал.

Анна читала.

Иногда он ловил себя на том, что не переворачивает страницу, потому что смотрит на её отражение в стекле.

Тогда начинал читать быстрее.

Это не помогало.

На второй день Новицкий заметил.

Не сказал.

Это настораживало сильнее шутки.

Гаркави большую часть пути разбирал старые копии надписей.

Штрак проверял списки Второго собрания.

Они спорили тихо, но непрерывно.

— Здесь номер не совпадает.

— Потому что опись поздняя.

— Или потому что предмет другой.

— Именно поэтому нельзя сливать.

— Я и не сливаю.

— Голосом сливаете.

— Что значит «голосом»?

— Вы уже решили.

Штрак посмотрел на Набокова.

— С ним невозможно.

— Полезное качество, — сказал Набоков.

Гаркави удовлетворённо вернулся к бумагам.

На станцию Бахчисарай прибыли после середины сентября.

Набоков первым делом отметил дату.

Новицкий увидел.

— Что?

— Ничего.

— Вы записали дату прибытия.

— Да.

— Почему?

— Через двадцать лет кто-нибудь напишет, что мы приехали поездом тогда, когда железная дорога сюда ещё не дошла.

Полковник рассмеялся.

— Вы испорчены делом.

— Уже.

Набоков посмотрел на станцию.

Всё вокруг ещё выглядело новым и временным одновременно.

Железнодорожная линия принесла сюда Петербург быстрее, чем Петербург успел понять, куда пришёл.

Солдаты.

Купцы.

Татары.

Русские чиновники.

Возчики.

Товары.

Разговоры на нескольких языках.

Пыль.

Запах лошадей.

Уголь.

Чай.

Чужие лица.

В одном месте империя становилась особенно честной: никто не был похож на карту.

Гаркави почти сразу исчез в разговоре с человеком, которого знал по переписке.

Штрак вступил в спор о багаже.

Соломон искал экипажи.

Анна стояла среди суеты спокойно, будто вокруг был не вокзал, а комната, где слишком много родственников.

Набоков подошёл.

— Вы здесь были?

— Ребёнком.

— Помните?

Она посмотрела в сторону города.

— Некоторые вещи.

— Какие?

— Ветер.

— Не дворец?

— Нет.

— Не ханские фонтаны?

— Нет.

— Удобная память.

— Честная.