Подлинник

Бумаги ушли вместе с ним.

Но сам уйти не успел.

Городовой и ночной сторож прижали его у угла.

Первый нападавший исчез.

С тетрадью.

Набокова разбудили через час.

Новицкий уже был на месте.

— Жив?

— Да.

— Тяжело?

— Врач говорит — нет.

— Тетрадь?

— Ушла.

— Кто задержан?

— Некто Кривенко.

— Что говорит?

— Пока мало.

— Не допрашивали?

— Жду вас.

Набоков посмотрел.

— Почему?

— Первый вопрос иногда портит следующие десять.

Набоков надел пальто.

— Это Гаркави вам сказал?

— Нет.

Вы.

Вчера.

Набоков не помнил.

— Полезный человек.

— Иногда.

Гаркави сидел в небольшой комнате при участке.

Повязка была временная.

Он выглядел хуже, чем хотел показывать.

— Что украли?

— Тетрадь.

— Что в ней?

— Всё, чего мы ещё не знаем.

— Очень удобно.

— Именно поэтому ценна.

Набоков сел.

— Подробно.

Гаркави перечислил.

Сравнения.

Маршруты.

Вопросы.

Крымские адреса.

Кавказские контакты.

Наблус.

Каир.

Имена владельцев.

Сведения о том, что именно он хотел проверить в оставшемся собрании.

Новицкий тихо сказал:

— Карта расследования.

Гаркави посмотрел.

— Да.

— Результаты?

— Почти нет.

— Значит, человек украл не доказательство.

— Нет.

— Направление.

— Да.

Набоков почувствовал первый настоящий холод.

Кому-то понадобилось узнать не то, что следствие уже нашло.

То, куда оно собиралось идти.

В соседней комнате лежали вещи Кривенко.

Нож.

Деньги.

Билет.

Два адреса.

Небольшая металлическая подвеска с геометрическим узором.

Городовой сказал:

— Караимская.

Новицкий повернулся.

— Почему?

— Видел похожие.

— Где?

— У людей.

— Каких?

Городовой замялся.

— Южных.

— Очень точная наука.

Набоков поднял подвеску через платок.

— Записываем как металлическую подвеску.

— Но...

— Пока металлическая.

Новицкий посмотрел на него.

Набоков добавил:

— До заключения специалиста никакой этнической атрибуции.

Городовой пожал плечами.

Для него вещь уже успела быть караимской и теперь внезапно стала хуже.

Просто вещью.

Кривенко сидел за дверью.

Набоков посмотрел через маленькое окно.

— Сегодня не будем.

Новицкий поднял бровь.

— Почему?

— Устал.

Он тоже.

Мы знаем мало.

Он пока не знает, что именно знаем мы.

Пусть ночь поработает.

— А если сообщники уйдут?

— Первый уже ушёл.

Остальных мы ещё даже не доказали.

Новицкий кивнул.

— Хорошо.

Гаркави из соседней комнаты сказал:

— Тетрадь может быть нужна обычному торговцу рукописями.

Набоков обернулся.

— Почему?

— Там маршруты.

Владельцы.

Предметы.

Что считаю ценным.

— То есть нападение может не иметь отношения к вмешательствам.

— Может.

Новицкий вздохнул.

— Вы даже собственное нападение отказываетесь использовать как доказательство.

— А должен?

— Нет.

Просто непривычно.

Набоков вернулся к столу.

Перед ним лежали:

порванный карман Гаркави;

пустое место, где была тетрадь;

металлическая подвеска;

два адреса;

билет;

нож.

Очень легко было собрать из этого историю.

Караимский знак.

Сеть.

Нападение.

Учёный обнаружил подлог.

Люди, связанные с Фирковичем, пытаются уничтожить расследование.

История складывалась прекрасно.

И именно поэтому Набоков ей не доверял.

Он написал:

ФАКТЫ

Под словом:

Гаркави подвергся нападению.

Тетрадь похищена.

Один нападавший задержан.

Второй скрылся.

Подвеска найдена у задержанного.

Её происхождение не установлено.

Потом:

ВЕРСИИ

Коммерческий интерес.

Попытка остановить расследование.

Личная причина.

Этническая/семейная связь — не подтверждена.

Новицкий заглянул.

— Что делаете?

— Спасаю нас от хорошей истории.

— Получается?

— Пока.

За окном начинало светать.

Гаркави наконец позволили отвезти домой.

У двери он остановился.

— Николай Платонович.

— Да?

— Если нападение действительно связано с рукописями...

— Проверим.

— Я хотел сказать другое.

— Что?

— Не позволяйте ему доказать больше, чем оно доказывает.

Набоков кивнул.

— Не позволю.

В коридоре Новицкий ждал у окна.

— Ну?

Набоков посмотрел на закрытую дверь.

Ещё вчера спор шёл о чернилах.

Сегодня кто-то проломил человеку голову и унёс список будущих вопросов.

— Сегодня дело перестало быть академическим.

ГЛАВА ВТОРАЯ

СУДЕБНАЯ ПАЛЕОГРАФИЯ

Гаркави пришёл в библиотеку с повязкой.

Набоков встретил его у входа.

— Нет.

— Что?

— Домой.

— Почему?

— Потому что вчера вас били по голове.

— Сегодня не бьют.

— День только начался.

Гаркави сделал шаг.

Набоков не отступил.

— Врач разрешил?

— Врач не заведует рукописями.

— К счастью для рукописей.

Хвольсон, подошедший сзади, сказал:

— Пусть работает.

Набоков повернулся.

— Это медицинский совет?

— Научный.

— Ещё хуже.

Гаркави прошёл между ними.

— Если хотите установить, зачем украли тетрадь, сначала надо понять, что именно в ней было важного.

Это изменило спор.

Набоков пропустил.

— Два часа.

— Четыре.

— Три.

— Хорошо.

Хвольсон сказал:

— Вы умеете торговаться с учёными.

— Это опаснее преступников.

— Почему?

— Преступник хотя бы иногда понимает, что нарушает правила.

Гаркави уже открывал шкаф.

— Разговаривайте позже.

На столе лежали четыре рукописи.

Три вчерашние.

И ещё одна.

Набоков заметил.

— Четвёртая?

— Контроль.

— Третьей недостаточно?

— Хочу предмет, где Фиркович имел доступ, где удревнение было бы научно полезно, но видимого вмешательства нет.

— Зачем?

— Чтобы возможность не превратить в привычку.

Хвольсон посмотрел на Гаркави.

— Вы специально ищете невиновность?

— Нет.

Ищу отсутствие вмешательства там, где оно могло бы быть выгодно.

— Это почти одно.

— Нет.

Набоков сказал:

— Правильно.

Хвольсон повернулся.

— Уже союз?

— Нет.

Просто хороший метод.

Гаркави говорил теперь не как исследователь, а как эксперт.

Меньше предположений.

Больше границ.

Он положил современный лист бумаги.

Нарисовал две еврейские буквы.

— В еврейском письме буквы используются также как числовые обозначения.

Набоков наклонился.

Новицкий стоял у шкафа.

Хвольсон — у окна.

— Здесь, — сказал Гаркави, — нас интересует разница между «реш» и «далет».

— Я вижу почти одинаковые знаки.

— Именно.

— И сколько может стоить одно почти?

— В конкретной системе датировки разница способна составить сто девяносто шесть лет.

Новицкий присвистнул.

— Дешёвая древность.

Гаркави посмотрел.

— Не дешёвая.

Точный штрих требует понимания.

— Ещё хуже.

Набоков спросил:

— Покажите, что произошло с рукописью.

Гаркави повернул древний лист под свет.

— Основная линия вот здесь.

Письмо старой руки.

Посмотрите на край.

Набоков смотрел.

Ничего.

— Не вижу.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что неподготовленный человек не должен видеть то, чего ему объяснили заранее.

Гаркави изменил угол.

Теперь на одном участке появился едва заметный край.

— Здесь поверхность была механически затронута.

— Соскоб?

— Да.

— Потом?

— Проведён дополнительный штрих.

Иной тушью.

— Как понимаете, что иной?

— Цвет.

Реакция.

Проникновение в поверхность.

Старые чернила состарились вместе с материалом иначе.

— Можно датировать тушь?

— Не точно.

— Руку?

— Слишком мал фрагмент.

— Значит, человек мог изменить «реш» в «далет»?

— В упрощённом описании — да.

— И рукопись стала старше почти на два века.

— Дата, читаемая по знаку.

Не рукопись физически.

Набоков улыбнулся.

— Хорошо.

— Что?

— Вы поправляете даже обвинение в подлоге.

— Для этого и нужен эксперт.

Хвольсон прошёл к окну.

— Вы всё время говорите так, словно преступление уже доказано.

Гаркави не обернулся.

— Вмешательство доказано достаточно для дальнейшего исследования.

— Коллекцию изучают десятилетиями.

— Поэтому?

— Поэтому любое заявление ударит не по Фирковичу. Он мёртв.

По работающим учёным.

По публикациям.

По доверию к собранию.

— Это не основание изменить формулировку.

— Я не предлагаю изменить факт.

Предлагаю понимать последствия слов.

Гаркави повернулся.

— Если я назову вмешательство «особенностью письма» потому, что газета может испугаться, чем это будет отличаться от поздней правки документа ради полезного результата?

Хвольсон замолчал.

Набоков посмотрел.

Вот.

Не спор о репутации.

Спор о границе осторожности.

— Вы защищаете Фирковича? — спросил он Хвольсона.

— Нет.

— Тогда кого?

— Право древнего текста не стать ложью целиком из-за позднего штриха.

Гаркави посмотрел на него впервые за утро без раздражения.

— С этим согласен.

Смысл спора изменился.

Оба защищали не собирателя.

Подлинную часть вещи от удобного полного обвинения.

Четвёртую рукопись проверяли дольше остальных.

Набоков спросил:

— Почему именно её выбрали?

— По содержанию и предполагаемой датировке она могла быть полезна для тех же построений древности.

Фиркович ею владел.

Имел возможность вмешаться.

— И?

— Не вижу.

— Вообще?

— Видимых признаков.

Не заставляйте меня говорить «вообще».

Новицкий сказал:

— Ему физически больно.

— Правильно.

— Что это нам даёт? — спросил Набоков.

Гаркави подумал.

— Ничего о невиновности в первом случае.

— А о системе?

— Что простой формулы «он менял всё, что мог» пока нет.

— Следовательно, если вмешивался, мог выбирать.

— Или вмешательства делали разные люди.

— Да.

Набоков записал обе версии.

Хвольсон увидел.

— Не выбрали красивую.

— Рабочая привычка.

— Очень неприятная.

Кривенко заговорил после полудня.

Не потому, что Набоков нашёл психологический ключ.

Потому что Новицкий принёс завтрак.

Кривенко ел жадно.

Полковник сидел напротив.

— В Одессе кормят лучше?

Ложка замерла.

Набоков ничего не сказал.

Кривенко продолжил.

— Я был там один раз.

— Не спрашивал, — сказал Новицкий.

— Вы сказали.

— Я говорю много.

Кривенко ел медленнее.

Набоков вмешался:

— Кто нанял?

— Не знаю.

— Деньги получили?

— Да.

— От кого?

— Человек.

Новицкий посмотрел.

— Уже полезно. Мы боялись, что лошадь.

Кривенко промолчал.

— Петербургский?

— Нет.

— Откуда?

— Говорил, что по поручению из Одессы.

— Имя?

— Костя.

— Фамилия?

— Не знаю.

— Видели раньше?

— Один раз.

— Где?

— Трактир.

— Кто его привёл?

— Никто.

— Как нашёл вас?

Кривенко пожал плечами.

— Через людей.

Новицкий сказал:

— Все преступления совершают люди через людей. Нам нужны следующие.

Кривенко посмотрел на Набокова.

— Мне что будет?

— Пока зависит от того, что именно вы сделали.

— Я не убивал.

— Гаркави получил удар по голове.

— Не я.

— Кто?

— Другой.

— Имя?

— Не знаю.

— Очень дружная компания.

Набоков не спешил.

Первый допрос редко выигрывает от желания быстро услышать главное.

— Что надо было взять?

— Тетрадь.

— Почему?

— Не знаю.

— Что сказали?

— Рабочие записи учёного.

— Какого?

— Гаркави.

— Имя знали заранее?

Кривенко понял поздно.

— Да.

— Значит, заказчик знал конкретного человека.

— Наверное.

— Убить?

— Нет.

— Напугать?

— Нет.

— Только тетрадь?

— Да.

— Почему ударили?

— Он держал.

За дверью Гаркави, которому запрещали присутствовать, сказал:

— Убедительно.

Набоков повернулся.

— Вы почему здесь?

— Случайно.

— Домой.

— Через час.

— Сейчас.

— Договор был три.

— Договор отменён преступлением против режима.

Гаркави ушёл.

Не далеко.

Набоков слышал.

— Был англичанин? — спросил Кривенко неожиданно.

Новицкий не двинулся.

Набоков тоже.

— Почему спрашиваете?

— Костя говорил.

— Что?

— Заказ от англичанина.

— Имя?

— Грин.

Новицкий бросил короткий взгляд на Набокова.

Слишком удобно.

— Вы видели Грина?

— Нет.

— Слышали?

— Нет.

— Деньги от него?

— Нет.

— Почему уверены, что существует?

— Костя сказал.

Набоков записал.

— Значит, вы знаете не об англичанине Грине.

Вы знаете, что человек по имени Костя сказал слово «Грин».

Кривенко нахмурился.

— Какая разница?

— Пока огромная.

Металлическую подвеску показали специалисту отдельно.

Без слов «караимская».

Без объяснения, что городовой уже придумал ей происхождение.

Небольшой предмет.

Дешёвая работа.

Геометрический орнамент.

Специалист долго смотрел.

— Ну?

— Что «ну»?

— Откуда?

— Из кармана человека.

Набоков вздохнул.

— Я спрашиваю о традиции.

— Орнамент общий.

— Караимский?

— Может встречаться.

— Еврейский?

— Может.

— Татарский?

— Подобные мотивы — да.

— Христианский?

— В декоративной вещи — почему нет.

Новицкий сказал:

— Очень полезно.

— А что вы хотели?

— Чтобы металл признался в вероисповедании.

Специалист посмотрел.

— Тогда нужен другой металл.

— Какой?

— Колокол.

Даже Набоков улыбнулся.

Заключение получилось коротким:

этническая или конфессиональная атрибуция по предмету не устанавливается.

— Амулет? — спросил Набоков.

— Почему амулет?

— Так назвали.

— Маленький, металлический и непонятный?

— Да.

— Тогда это характеристика исследователя, не вещи.

Новицкий посмотрел на Набокова.

— Запишите.

Набоков уже писал.

Подвеска осталась уликой.

Но перестала быть караимской уликой.

Смысл, который ей почти дали, оказался создан следствием.

Это было неприятно.

Поэтому полезно.

Проверили одежду Кривенко.

Подвеска действительно находилась в подкладке.

Но кто её туда зашил — установить нельзя.

Сам Кривенко утверждал, что пальто купил ношеным.

Лавочник вспомнил похожую продажу.

Не человека.

Не дату точно.

Не подвеску.

Новицкий сказал:

— Значит, ни опровергнуть, ни подтвердить.

— Да.

— Прекрасная вещь.

— Почему?

— Она уже успела обвинить караимов, а теперь просто лежит.

Набоков положил её в пакет.

— Пусть учится.

Анна пришла в Мариинский дворец сама.

Кони прислал ей копию экспертной формулировки после согласования.

Набоков увидел её в коридоре.

— Вас не вызывали.

— Знаю.

— Тогда почему?

— Потому что вы всё равно вызовете.

— Возможно.

— Экономлю бумагу.

— Государство оценит.

Она была спокойна слишком тщательно.

В кабинете уже находились Кони и Гаркави.

Анна посмотрела на повязку.

— Мне сказали о нападении.

— Жив, — сказал Гаркави.

— Вижу.

— Хороший метод.

Кони предложил сесть.

Гаркави положил перед ней копию заключения.

Анна читала.

На словах «позднее вмешательство установлено» пальцы остановились.

— Это точно?

Гаркави ответил:

— Для этого предмета — признаки достаточно убедительны.

— Фиркович?

— Не установлено.

— Но он мог?

— Имел доступ.

— Значит, мог.

— Да.

Анна закрыла бумагу.

— Я надеялась, вы ошибётесь.

Гаркави кивнул.

— Я тоже иногда.

— Сейчас?

— Если появятся новые данные, изменю вывод.

— Это не утешает.

— Не должен.

Набоков смотрел.

В ней впервые не было готовой защиты.

— Если это сделал Фиркович... — сказала Анна.

Не закончила.

— Что? — спросил Набоков.

— Тогда мне придётся понять зачем.

— Чтобы оправдать?

— Нет.

Ответ прозвучал тише.

— Чтобы понять, что именно он сделал с нашей памятью.

Набоков ответил прежде, чем успел проверить фразу:

— Поддельный документ не делает поддельными людей.

Анна подняла глаза.

— Это юридическая формула?

— Нет.

— Тогда хорошая.

Он пожалел.

Не потому, что неверно.

Потому что фраза уже принадлежала не делу.

Им.

Кони вернул разговор к хронологии.

— Анна Семёновна, когда было получено освобождение крымских караимов от воинской повинности?

— В 1827 году.

— Экспедиция Фирковича?

— 1839-й.

Набоков спросил:

— Значит, популярная семейная версия «Фиркович изменял прошлое, чтобы спасти детей от набора» хронологически не работает.

Анна помолчала.

— Да.

— Вы сами это говорите.

— Потому что это правда.

— Хотя лишает возможный подлог доброго оправдания?

Она посмотрела резко.

— Я не прошу красивого оправдания.

Потом тише:

— Но долго хотела.

Кони ничего не сказал.

Анна продолжила:

— Потому что оно было добрым.

Вот.

Не убедительным.

Не доказанным.

Добрым.

И поэтому особенно живучим.

Набоков понял: версия умерла не от вражеского доказательства.

Анна сама её отпустила.

Это стоило больше.

В галерее после разговора они оказались вдвоём.

Не случайно.

Но оба могли сделать вид.

Анна остановилась у окна.

— Я должна вас попросить.

— Что?

— Не ищите встреч со мной.

Набоков молчал.

— Почему?

— Потому что вы расследуете мою семью.

— Фирковича.

— И семью тоже, если потребуется.

— Да.

— Тогда нельзя.

— Что именно?

Она посмотрела.

— Не заставляйте меня объяснять вам то, что вы объяснили бы любому другому.

Набоков почувствовал раздражение.

На себя.

— Вы правы.

— Не говорите так быстро.

— Почему?

— Тогда кажется, что вам легко.

— Не легко.

Она отвернулась.

— Вот теперь хуже.

— Анна Семёновна...

— Не надо.

— Хорошо.

— И не обещайте, что не будете думать.

— Я не собирался лгать.

Она посмотрела.

Улыбнулась почти незаметно.

— Именно это опасно.

И ушла.

Новицкого вызвали в Министерство финансов вечером.

Чиновник был вежлив.

Это сразу насторожило.

— Мы не вмешиваемся в следствие.

— Хорошее начало.

— Я серьёзно.

— Ещё хуже.

На стол легли расчёты.

Южные кредиты.

Торговые дома.

Строительство и финансирование железнодорожных проектов.

Репутационные риски.

Сценарии.

Новицкий прочёл первую страницу.

— Это не факт.

— Конечно.

— Тогда зачем?

— Сценарий.

— Сценарии нужны государству, чтобы заранее бояться того, что ещё не произошло?

— Чтобы понимать последствия.

— Последствия чего?

— Если расследование даст основание считать караимские финансовые круги участниками организованной исторической фальсификации...

— Пока не даёт.

— Мы не утверждаем обратного.

— Вы уже нарисовали таблицу.

— Потому что должны.

Новицкий закрыл.