Подлинник

Посмотрел на Гаркави.

Потом на лампу.

Потом снова на Гаркави.

— Вы ночевали здесь?

— Нет.

— Жаль. Тогда у вас нет оправдания так выглядеть.

Гаркави подвинул лампу.

— Смотрите.

Штрак снял перчатки.

Сел.

Сначала ничего не говорил.

Гаркави ценил это качество в людях выше образования.

Особенно в учёных.

Штрак наклонил первую страницу.

Не коснулся.

— След соскоба.

— Да.

— Поздняя тушь?

— Предварительно.

— Что изменено?

Гаркави показал.

Датирующий знак.

Маленькая разница.

Для неподготовленного глаза — не разница вовсе.

Штрак достал стекло.

Повернул.

Подвинул лампу.

— Уверены?

— В механическом вмешательстве — почти.

— «Почти»?

— Пока без химии.

— А в цели?

— Эффект меняет дату в сторону удревнения.

— Я спросил не про эффект.

Гаркави поднял взгляд.

— Именно поэтому вы здесь.

Штрак усмехнулся.

Проверили второй образец.

Там результат оказался хуже.

Не потому, что вмешательство было очевиднее.

Наоборот.

Чернила отличались, но механический след не давал той же ясности.

— Может быть поздняя поправка владельца, — сказал Штрак.

— Может.

— Не Фирковича.

— Может.

— Без намерения изменить возраст.

— Может.

— Вы сегодня разговорчивы.

— Я пытаюсь научиться у документа.

— У него небольшой словарь.

— Зато меньше тщеславия.

Третью рукопись осмотрели особенно тщательно.

Штрак даже сменил стекло.

Гаркави приготовил другой свет.

Ничего.

Ни соскоба.

Ни подозрительного штриха.

Ни разницы, которую можно было бы честно назвать вмешательством.

Гаркави отодвинул.

Штрак спросил:

— Разочарованы?

— Обрадован.

— Лжёте.

— Немного.

— Почему?

Гаркави провёл пальцем над полем, не касаясь текста.

— Если бы вмешательства были везде, объяснение стало бы проще.

— Систематическая фабрика.

— Да.

— А теперь?

— Теперь кто-то выбирал.

Штрак помолчал.

— Или мы нашли разные истории.

— Ещё хуже.

На столе лежали три вещи, прошедшие через одного собирателя.

Одна явно требовала вопросов.

Вторая — вероятно.

Третья сопротивлялась обвинению.

Гаркави взял лист.

Написал три номера.

Напротив первого:

позднее вмешательство подтверждается предварительно.

Напротив второго:

требует проверки.

Напротив третьего:

видимых признаков поздней правки не обнаружено.

Штрак прочёл.

— Вы специально поставили чистую в середину.

— Да.

— Чтобы не забыть?

— Чтобы не захотеть забыть.

Штрак посмотрел на него внимательнее.

— Тогда начинаю волноваться.

— Почему?

— Вы нашли не подделку.

— А?

— Работу на несколько месяцев.

Кони выслушал Гаркави в Министерстве юстиции без единого перебивания.

На столе лежала четырёхстраничная записка.

Рукописей не было.

Это делало разговор одновременно спокойнее и опаснее: бумага уже начала говорить вместо вещи.

Кони прочёл первую страницу.

Вернулся.

— Вы употребляете выражение «признаки позднего вмешательства».

— Да.

— Не «фальсификация».

— Нет.

— Не «подлог».

— Нет.

— Почему?

— Потому что установил вмешательство. Не автора и не весь умысел.

Кони перечитал.

— Изменение делает дату древнее?

— Да.

— Существенно?

— Да.

— Научное значение?

— Большое.

— Для исторического вопроса о древности караимской общины?

— Потенциально.

Кони отложил лист.

— Тогда дело уже не только библиотечное.

Гаркави посмотрел.

— Почему?

Кони достал другую папку.

Толще.

Караимские торговые дома.

Кредиты.

Южные облигации.

Поставки.

Строительство железной дороги к Севастополю.

Фамилии.

Связи.

Люди, которые никогда не держали подозрительную рукопись, уже лежали в папке рядом с ней.

Гаркави пролистал первые страницы.

— Как это связано с чернилами?

— Пока никак.

— Хорошо.

Кони чуть улыбнулся.

— Вы единственный человек за утро, который обрадовался.

— Потому что соединять это сейчас опасно.

— Именно.

Он закрыл финансовую папку.

— Существует риск.

— Какой?

— Если вопрос о действиях одного собирателя превратится в доказательство коллективного обмана караимов, последствия будут не научные.

— Но я этого не утверждал.

— Вы — нет.

— А кто?

— Пока никто.

Поэтому я разговариваю с вами до того, как кто-нибудь решит утверждать.

Гаркави снял очки.

— Что от меня нужно?

— Продолжать быть неприятным.

— Это легко.

— Не обвинять раньше доказательства.

— Ещё легче.

— И не защищать коллекцию только потому, что боитесь за её научную репутацию.

Гаркави помолчал.

Вот это было труднее.

Тысячи рукописей.

Публикации.

Репутации исследователей.

Исторические построения.

Если первые сомнения разойдутся достаточно далеко, люди начнут считать заражённым всё собрание.

Но если страх перед этим заставит эксперта смягчить материальный след, он станет тем же человеком, которого ищет.

— Кто будет вести проверку? — спросил Гаркави.

Кони назвал фамилию.

— Набоков.

— Знаю.

— Это хорошо?

Гаркави подумал.

— Не знаю.

Кони поднял бровь.

— Уже хороший знак.

Николай Платонович Набоков получил дело после полудня.

Сначала решил, что произошла ошибка.

На обложке стояло:

«О возможных поздних вмешательствах в датировку рукописей собрания А. С. Фирковича».

Слово «возможных» ему понравилось.

Самые опасные дела обычно начинались с уверенности человека, который ещё ничего не проверил.

Кони сидел у окна.

— Читали Фирковича?

— Нет.

— О караимах?

— Недостаточно, чтобы иметь мнение.

— Хорошо.

— Почему?

— Не успели полюбить версию.

Набоков раскрыл записку Гаркави.

Читал медленно.

Несколько раз возвращался к одинаковой формуле:

«не установлено».

— Хороший эксперт.

— Очень.

— Не любит выводы.

— Чужие.

— Свои?

— Ещё меньше.

Набоков закрыл.

— Предмет дела?

— Пока узкий.

— «Пока» не люблю.

— Привыкайте.

— Преступление установлено?

— Нет.

— Потерпевший?

— Наука, возможно.

— Она заявление написала?

Кони улыбнулся.

— Поэтому позвал вас.

Набоков снова посмотрел записку.

— Что вас беспокоит больше всего?

Кони не ответил сразу.

Для Набокова пауза почти всегда означала, что вопрос приблизился к настоящему.

— Последствия.

— Не преступление?

— Последствия возможного преступления.

— Тогда договоримся сразу.

— О чём?

— Если последствия начнут диктовать факты, я уйду.

— А если факты начнут диктовать последствия?

— Это их право.

Кони кивнул.

— Поэтому дело ваше.

В тот же вечер генерал Потапов вызвал Новицкого.

У Третьего отделения были свои способы узнавать о делах Министерства юстиции.

Обычно быстрее самого Министерства юстиции.

Василий Иванович Новицкий вошёл без папки.

Потапов заметил.

— Не записываете?

— Если важно, запомню.

— А если забудете?

— Значит, было недостаточно важно.

Генерал не улыбнулся.

Новицкий и не рассчитывал.

На стол легла справка.

Фиркович.

— Умер, — сказал Новицкий.

— Это нам уже сообщили.

— Тогда арестовать будет трудно.

— Вы будете работать не по нему.

Следующая бумага.

Караимские торговые дома.

Связи.

Одесса.

Крым.

Кавказ.

Палестина.

Петербург.

Деньги на поездки.

Рекомендательные письма.

— Видите?

Новицкий пролистал.

— Купцы знают купцов.

— Очень смешно.

— Пока только это.

— Проверите больше.

— Что именно?

— Не существовала ли организованная сеть, заинтересованная в создании ложной исторической базы для особого правового положения караимов.

Новицкий поднял глаза.

— Сеть или заговор?

— Установите.

— Набоков знает?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда он начнёт исследовать нашу версию вместо собственной.

Новицкий вернул первую бумагу на стол.

— Иногда полезная осторожность.

Потапов посмотрел внимательнее.

— Вы входите в группу как представитель безопасности.

— Иностранный след?

— Тоже.

— Какой?

— Имеются сведения об интересе британских коммерческих посредников к восточным рукописям.

— Это не след. Это рынок.

— Проверите.

— Хорошо.

Потапов убрал бумаги.

— И ещё, Новицкий.

— Да?

— Мне нужен результат.

Полковник посмотрел.

— Какой?

Потапов не ответил.

Новицкий запомнил именно это.

На следующий день они встретились в библиотеке.

Набоков пришёл первым.

Гаркави уже был там.

— Вы раньше.

— Я работаю здесь.

— Это не мешает опаздывать большинству людей.

Гаркави посмотрел.

— Кони предупреждал.

— О чём?

— Вы задаёте вопросы, которые считаете смешными.

— Иногда они единственные полезные.

Вошёл Новицкий.

Следом Штрак.

Набоков начал без вступления.

— Что установлено?

Гаркави показал первую рукопись.

— Пергамент древний.

— Основной текст?

— Древний.

— Датирующая запись?

— В неё вмешивались позднее.

— Когда?

— Точно не устанавливается.

— Кто?

— Не устанавливается.

— Эффект?

— Дата становится древнее.

— Значит, цель установлена.

— Нет.

Набоков поднял голову.

Гаркави продолжил:

— Установлен результат вмешательства. Мотив человека, который его сделал, — нет.

Новицкий прислонился к шкафу.

— Началось.

— Что? — спросил Набоков.

— Я думал, вы двое подерётесь после обеда.

Штрак сказал:

— Нет. Они будут наслаждаться.

Гаркави показал второй образец.

Потом третий.

Набоков быстро понял принцип.

Ни одна формулировка не должна была быть шире наблюдения.

Это раздражало и успокаивало одновременно.

— Фиркович имел доступ к трём?

— Да.

— Первый мог изменить?

— Физически — да.

— Второй?

— Да.

— Третий?

— Да.

— На третьем ничего.

— Видимого вмешательства не обнаружено.

— Значит, если Фиркович сделал первый, он не менял всё подряд.

— Если.

— Я сказал «если».

Гаркави впервые посмотрел одобрительно.

Новицкий заметил.

— Поздравляю. Вас приняли в науку.

Набоков проигнорировал.

— Вопрос собственности.

Гаркави удивился.

— Что?

— Первое собрание принадлежит библиотеке?

— Да.

— Второе?

— Наследникам. Сейчас только оценивается.

— Камни?

— Кладбище.

— Семейные бумаги?

— Разные владельцы.

Набоков записал.

— С этого и начнём.

— Почему? — спросил Штрак.

— Потому что прежде чем искать правду, полезно понять, что мы вообще имеем право трогать.

Новицкий сказал:

— Юрист вошёл.

Вечером Набоков оказался в салоне княгини Л*** исключительно потому, что Кони попросил.

Набоков не любил салонов.

Там люди слишком хорошо знали, кто кому представлен, и слишком плохо — зачем.

Кони обещал полезные знакомства.

Вместо них сначала был рояль.

Потом стихи.

Потом спор о Востоке между человеком, никогда не бывавшим южнее Киева, и человеком, считавшим Стамбул разновидностью Египта.

Набоков собирался уйти.

И увидел Анну Бобович.

Фамилию он уже читал в справках.

Оснований считать её причастной к чему-либо не было.

Именно поэтому заставил себя не подходить.

Княгиня сделала это за него.

— Николай Платонович, вы должны познакомиться.

— Почему?

— Потому что вы оба неприятно серьёзные.

Анна улыбнулась.

— Значит, наказание обоюдное.

Голос был ниже, чем он ожидал.

Опять ожидание.

Набоков мысленно выбросил.

— Анна Семёновна.

— Николай Платонович.

Княгиня исчезла, удовлетворённая собственной государственной деятельностью.

Анна сказала:

— Вы следователь.

Не вопрос.

— Иногда.

— Сейчас?

— Сейчас тоже.

— По Фирковичу?

Набоков посмотрел.

— Откуда?

— Петербург.

— Это не источник.

— Для Петербурга достаточный.

— Вы родственница Фирковича?

— Нет.

Семья Бобовичей помогала ему.

— Это знаю.

— Поэтому подошли?

— Поэтому не хотел подходить.

Она рассмеялась.

— Честно.

— Удобнее.

— Для кого?

— Для протокола.

— Здесь нет протокола.

— Именно поэтому.

Анна взяла бокал с подноса, но не пила.

— Вы будете искать, подделывал ли он рукописи?

— Я буду искать, что именно произошло с конкретными рукописями.

— Это уклонение.

— Это предмет.

— А человек?

— Потом.

Она посмотрела внимательнее.

— Вы всегда так разделяете?

— Стараюсь.

— Человека и поступок?

— Если иначе — получаются плохие приговоры.

— А народ и человека?

Набоков понял, куда она идёт.

— Тоже.

Анна чуть расслабилась.

— Тогда одна просьба.

— Уже?

— Не путайте человека с народом.

— Я ещё никого ни с кем не путаю.

— Хорошо.

— А вы не путайте семейную память с доказательством.

Её лицо изменилось.

Не обида.

Интерес.

— Это уже просьба мне?

— Да.

— Согласна.

Набоков не ожидал.

— Так просто?

— Нет.

Просто сказала быстро.

Княгиня снова позвала Анну.

Перед уходом она сказала:

— Фиркович был для нашей семьи не только собирателем.

— Кем?

Анна помолчала.

— Человеком, который помогал нам доказывать, что мы — это мы.

— Это опасная работа.

— Знаю.

Она ушла.

Набоков смотрел вслед дольше, чем требовал предмет дела.

Это ему не понравилось.

На следующий день он пришёл в дом Бобовичей с постановлением об осмотре бумаг.

Анна прочла.

Медленно.

Потом вернула.

— Нет.

— Что?

— Слишком широко.

Набоков взял.

— Здесь указаны документы, связанные с деятельностью Фирковича.

— «А также иные материалы, способные иметь значение для проверки».

— Обычная формула.

— Удобная.

— Законная.

— Это не одно.

Он посмотрел.

— Объясните.

— В доме есть деловая переписка семьи за десятилетия. Торговля. Долги. Частные письма. Чужие судьбы. По этой формуле вы можете взять всё, а потом решить, что было нужно.

Набоков перечитал.

Она была права.

Это раздражало.

— Что предлагаете?

— Ограничить: письма и счета, где прямо упомянуты Фиркович, его экспедиции, рукописи, поездки и финансирование поисков.

— А если рядом лежит документ, который объясняет контекст?

— Отдельно фиксируете основание и расширяете.

— Вы юрист?

— Я женщина из семьи, которую государство слишком часто просит доказать очевидное.

Набоков достал карандаш.

Зачеркнул широкую формулу.

Записал более узко.

Анна смотрела.

— Всё?

— Нет.

— Что ещё?

— Теперь вы будете свидетелем, что я сам испортил хороший ордер.

Она улыбнулась.

— Я сохраню память.

— Вот этого и боюсь.

Соломон появился через десять минут.

С тростью, хотя хромоты Набоков не заметил.

— Вы следователь?

— Да.

— Молодой.

— Это обвинение?

— Наблюдение.

Анна сказала:

— Дядя.

— Молчу.

Не молчал.

Они открыли семейный шкаф.

Именно шкаф.

Не тайник.

Не сундук с секретом.

Обычный тяжёлый предмет мебели, где бумаги лежали в том порядке, который устанавливается не архивистом, а поколениями домашних рук.

Соломон достал папку.

— 1827.

Набоков посмотрел на Анну.

— Вы уже рассказывали.

— Здесь бумаги.

Были поздние копии.

Письма.

Записи о поездке.

Проект прошения.

Несколько документов, происхождение которых требовало отдельной проверки.

Набоков спросил о миллионном займе.

Соломон улыбнулся.

— Семейная версия.

— Документ?

— Не видел.

— Тогда почему рассказываете?

— Потому что меня в детстве так учили.

— Кто?

— Человек, который тоже слышал в детстве.

— Значит, ненадёжно.

— Как доказательство — да.

Как память — вполне.

Набоков посмотрел.

— Вы легко отдаёте красивую историю.

Соломон пожал плечами.

— Она никуда не уходит.

Просто перестаёт притворяться бухгалтерией.

Документы 1839 года оказались интереснее.

Запросы.

Деньги на дорогу.

Имена людей, которым следовало написать.

Просьбы искать древние свидетельства.

Ничего похожего на прямую формулу:

подделать.

Набоков читал.

Анна стояла у окна.

Соломон сидел.

— Фирковичу нужен был результат, — сказал Набоков.

— Да, — ответил Соломон.

— Семья ожидала доказательств.

— Да.

— Давала деньги.

— Да.

— Мог он понять это как требование найти доказательство любой ценой?

Соломон подумал.

— Мог.

Анна резко повернулась.

— Дядя.

— Что?

— Ты не знаешь.

— Я сказал «мог».

Набоков спросил:

— Вы считаете, ему приказали подделывать?

— Не знаю.

— Но только что...

— Николай Платонович, человек может услышать приказ там, где его не произнесли.

Особенно если очень хочет исполнить то, чего от него ждут.

— Это ваша версия?

— Это мой возраст.

Я видел достаточно людей.

Набоков записал не фразу, а смысл.

Потом спросил:

— Фиркович подделывал?

Соломон посмотрел прямо.

— Не знаю.

Анна закрыла глаза.

Ненадолго.

Набоков это заметил.

Старик сказал то, что ей было труднее всего услышать.

Не «нет».

Не «не мог».

Не защита.

Граница.

Пока Набоков работал в доме Бобовичей, Новицкий строил собственную карту.

Он не любил слово «сеть».

Потапов любил.

На большом листе появились фамилии.

Бобовичи.

Одесские купцы.

Крымские посредники.

Люди в Петербурге.

Контакты на Кавказе.

Финансирование поездок.

Рекомендации.

Кто к кому писал.

Кто кому давал деньги.

Кто кого знакомил с чиновником.

Через час бумага действительно стала похожа на заговор.

Новицкий отодвинул.

Потом взял другую семью крупного торговца.

Не караима.

Нарисовал его связи.

Через полчаса получилось почти то же.

Купец знает купца.

Родственник помогает родственнику.

Человек, ездящий по империи, ищет людей, которые знают дорогу, начальника, переводчика, кредитора.

Если каждую линию нарисовать чёрной тушью, любая торговля выглядит преступной.

Новицкий зачеркнул сверху слово:

ЗАГОВОР.

Написал:

СВЯЗИ.

Потом ниже:

ПРОВЕРИТЬ ОБЩУЮ ОСВЕДОМЛЁННОСТЬ. НЕ ПРИНИМАТЬ САМ ФАКТ СВЯЗИ ЗА УМЫСЕЛ.

Он посмотрел на формулировку.

Слишком юридическая.

Значит, Набоков уже действовал на нервы, даже отсутствуя.

После полуночи Гаркави вышел из библиотеки один.

Не в первый раз.

Рабочая тетрадь лежала во внутреннем кармане.

В ней были не результаты.

Хуже.

Вопросы.

Какие рукописи сравнить.

Крым.

Кавказ.

Наблус.

Каир.

Имена владельцев.

Старые номера.

Что посмотреть в доме Фирковича.

Кому писать.

Где проверить происхождение.

Карта ещё не проведённого расследования.

Он услышал шаги поздно.

Первый удар пришёлся сбоку.

Не очень точно.

Но достаточно.

Гаркави ударился о стену.

Тетрадь попытались вытащить.

Он схватил чужую руку.

— Отпустите!

— Вы первый.

Второй человек ударил.

Теперь по голове.

Гаркави упал.

Но рука всё ещё держала край пальто нападавшего.

Раздались шаги.

Крик.

Кто-то бросился бежать.

Второй дёрнул тетрадь.

Карман порвался.