Подлинник

Он хотел спросить ещё.

Не успел.

Новицкий появился слишком быстро.

— Наш котелок тоже в Крыму.

Набоков сразу повернулся.

— Видели?

— Нет.

— Тогда?

— Телеграмма.

— Какая?

Новицкий достал лист.

Не саму телеграмму.

Запись содержания.

— Местному посреднику пришёл запрос: когда группа из Петербурга выедет к Чуфут-Кале.

— От кого?

— Имя не установлено.

— Из Петербурга?

— Передача шла через несколько пунктов.

Надо проверять.

— Адресат?

— Человек, который организует лошадей и проводников.

— Почему сказал вам?

— Потому что я спросил.

— Вы показали удостоверение?

— Сначала деньги.

Потом удостоверение.

— Очень государственно.

— Эффективно.

Гаркави подошёл на последних словах.

— Англичанин? — спросил Набоков.

Новицкий ответил:

— Пока человек.

Гаркави одобрительно кивнул.

— Вы учитесь.

— Ненавижу.

— Полезно.

Набоков взял запись.

— Запрос мог быть коммерческим.

— Да.

— От наследников.

— Да.

— От людей, которые знают о нашей научной поездке.

— Да.

— От человека с вокзала.

— Тоже да.

— Значит, пока ничего.

Новицкий усмехнулся.

— Хорошо.

— Что?

— Раньше вы бы уже отправили двух человек искать котелок.

— Отправлю одного.

— Так лучше.

Подъём к Чуфут-Кале оказался хуже, чем рассказывал Соломон.

— Вы говорили «прогулка».

— Для девятилетней Анны.

— Почему для меня иначе?

— Вы взрослый.

— Это наказание?

— В основном.

Дорога шла вверх.

Камень.

Пыль.

Склон.

Лошади быстро стали казаться умнее всадников.

Набоков понял, почему древние крепости любят строить там, куда следователь не хочет идти.

Новицкий шёл легче.

— Кавказ, — объяснил.

— Это уже второй раз, когда вы оправдываете Кавказом всё.

— Работает.

Гаркави тяжело дышал, но упрямо не отставал.

Штрак ругался по-немецки.

Соломон делал вид, что ему легко.

Анна шла впереди.

Несколько раз останавливалась.

Не ради себя.

Ждала остальных.

Набоков впервые видел её не в салоне, не в доме, не за столом с семейными бумагами.

Ветер выбил прядь волос.

Она смеялась над Соломоном.

Потом помогла Гаркави подняться через неудобный участок.

Это тоже оказалось уликой.

Только не для дела.

Он отвёл взгляд.

Новицкий шёл рядом.

Ничего не сказал.

По-прежнему.

Набоков начал подозревать жестокость.

Город возник не сразу.

Сначала каменная линия.

Потом ворота.

Потом пустота, разделённая стенами.

Кырк-Ер.

Чуфут-Кале.

Несколько имён на одном месте.

Несколько историй в каждом.

Соломон остановился у стены.

— Здесь Анна впервые узнала, что «сорок» может означать всё, что угодно.

— Я узнала, что ты выдумщик.

— Это позже.

Набоков спросил:

— Версии?

Соломон перечислил.

Сорок воинов.

Сорок родов.

Сорок укреплений.

Старое название, смысл которого позднее начали объяснять заново.

— Какая верная?

— Авраам Яковлевич?

Гаркави посмотрел на стены.

— Не знаю.

Анна рассмеялась.

— Теперь это уже официальный язык экспедиции.

Штрак сказал:

— Можно напечатать на бланках.

Соломон повёл их дальше.

— Есть ещё история, что город не любит, когда его называют мёртвым.

Новицкий посмотрел на пустые окна.

— Кто жалуется?

— Ветер.

— Опять?

— Он здесь самый старый житель.

Они прошли между домами.

Набоков заметил, что звук шагов меняется от улицы к улице.

Где-то камень возвращал эхо.

Где-то поглощал.

В одном узком проходе голос Новицкого пришёл назад с задержкой.

Полковник остановился.

— Кто сказал?

Соломон улыбнулся.

— Город.

Гаркави посмотрел на стену.

— Каменная ниша.

Звук отражается.

Соломон развёл руками.

— Вы убили легенду.

— Объяснил один звук.

— Именно.

Анна посмотрела на Набокова.

— Видите? Это заразно.

Дом Фирковича стоял тише остальных.

Смотритель открыл дверь.

Запах пыли.

Сухого дерева.

Старой бумаги.

Кожи.

Чего-то аптечного, давно выветрившегося.

Гаркави изменился.

В библиотеке он был хозяином пространства.

Здесь — гостем.

И это делало его осторожнее.

— Ничего не двигать без описания.

Новицкий посмотрел на стул.

— Даже его?

— Особенно, если под ним рукопись.

— Часто?

— С Фирковичем я перестал бы удивляться после третьего ящика.

Набоков достал постановление.

Смотритель подписал присутствие.

Представитель наследников подтвердил разрешение на осмотр.

Штрак сверил комнаты с предыдущей описью.

И только после этого начали.

Набокову понравилось.

Мёртвый человек уже не мог возразить.

Поэтому право живых надо было соблюдать особенно точно.

Первая комната дала почти ничего.

Книги.

Письма.

Часть уже известна.

Несколько дорожных тетрадей.

Набоков хотел сразу открыть.

Гаркави остановил:

— Сначала положение.

— Почему?

— Потому что через месяц будем спорить, лежала ли эта тетрадь рядом с Кавказом или Палестиной.

— И это важно?

— Может стать.

Новицкий сказал:

— Начинаю ненавидеть слово «рядом».

— Поздно.

Вторая комната была рабочей.

Полки.

Стол.

Чернильницы.

Связки бумаг.

На стене след, где когда-то висела рама.

Штрак медленно сверял опись.

Вдруг остановился.

— Здесь должен быть ящик.

Набоков поднял голову.

— Какой?

— Тёмный.

Небольшой.

В описи после смерти.

— Содержимое?

— «Личные письма и бумаги».

Новицкий подошёл.

— Кто составлял?

Штрак назвал.

— Надёжен?

— Насколько может быть надёжен человек, который описывает чужой дом после смерти хозяина.

— То есть?

— Номер есть.

Размер есть.

Место есть.

Подробной описи содержимого нет.

Смотритель подошёл.

— Ящика не помню.

Соломон сказал:

— Был.

Все повернулись.

Набоков спросил:

— Когда видели?

— До смерти Фирковича.

— Насколько задолго?

— Несколько лет.

— Здесь?

— На этой полке.

— Уверены?

Соломон посмотрел на полку.

— Нет.

— Но сказали «был».

— Потому что помню тёмный ящик примерно здесь.

Могу ошибаться на одну полку.

— Что внутри?

— Не знаю.

— Открывали?

— Нет.

— Кто имел доступ?

Соломон усмехнулся.

— Полгорода, если верить тому, как Авраам Семёнович жил.

Набоков нахмурился.

— Это не ответ.

— Поэтому хороший.

Штрак проверил ещё раз.

Ящика не было.

Первая реальная пропажа.

Но неизвестно, когда.

Неизвестно, кем.

И неизвестно, была ли важна.

Набоков записал именно так.

На нижней полке нашлась театральная программа.

Сложенная.

Петербург.

Балет.

Дата.

Список исполнителей.

Имя:

Любовь Суворова.

Соломон изменился.

Совсем немного.

Но после двух дней разговоров Набоков уже видел его маленькие движения.

— Знаете?

— Имя.

— Откуда?

— Семейные разговоры.

— Какие?

— Старые.

— Связь с Фирковичем?

Соломон молчал.

Анна повернулась.

— Дядя?

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что не уверен.

Набоков взял программу через тонкую ткань.

— Что помните?

Соломон нахмурился.

— Фразу.

— Какую?

— «Если бы не Любочка...»

— Что дальше?

— Не помню.

— Кто сказал?

— Тоже не помню.

— Бобович?

— Может быть.

— Фиркович?

— Может быть.

Гаркави тихо сказал:

— Наконец кто-то использует слово добровольно.

Соломон не улыбнулся.

— Это было в семье. Очень давно.

— Хорошая история? — спросил Набоков.

Соломон посмотрел.

— Не знаю.

— Плохая?

— Не знаю.

— Значит, важная.

— Это уже ваша версия.

Программа перестала быть мусором.

Но ещё не стала уликой.

Она открыла дверь в личное пространство Фирковича, которого в деле до сих пор почти не существовало.

Набоков записал имя.

Ничего больше.

За шкафом обнаружили первые следы движения.

Не сразу.

Гаркави заметил полоску пыли.

Она была слишком ровной.

— Стойте.

Набоков подошёл.

Шкаф стоял у стены.

Тяжёлый.

Смотритель сказал:

— Всегда здесь.

Гаркави присел.

— Нет.

— Что?

— Смотрите.

У ножки была старая пыль.