Бутафория

— Помню.

— Тогда что?

— Не хочу.

И вот тут я почему-то обиделся. Совершенно нелепо. Будто мне не выдали оплаченный контент. Он заметил.

— Ты чего?

— Ничего.

— Врёшь.

— А ты теперь психолог?

— Нет. Просто у тебя лицо мерзкое.

Посидели молча. Через некоторое время он сказал:

— Там был человек, которого я знаю.

— В жизни?

— Да.

— И?

— И ничего. Поэтому не хочу.

Я не спросил кто. Минут через десять он сам начал рассказывать, как в детстве украл у двоюродного брата пластмассового солдатика, а потом несколько лет боялся признаться.

— До сих пор боишься?

— Он умер.

Вот и всё. Мы ещё минут двадцать обсуждали, почему в детстве чужая игрушка иногда кажется важнее уголовного кодекса. Про сон он так и не рассказал. Домой я шёл раздражённый. Только возле подъезда понял, что впервые он мне ничего не дал. И всё равно вечер был не пустой.

13 сентября 2026 года

С Рассказчиком сидели почти два часа. Сегодня впервые спорили.

— Если ты утром не помнишь половину, почему уверен, что остальное помнишь правильно?

— Не уверен.

— Тогда зачем записывать?

— Чтобы ошибаться одинаково.

Он вдруг засмеялся. Громко, запрокинув голову. Я раньше не видел его таким.

15 сентября 2026 года

Вспомнил свои школьные тетради. Долго считал, что без той истории писал бы хуже. Удобно: хотя бы задним числом получить что-нибудь за то, чего уже не вернёшь.

Чтобы стать умным «не по годам», нужно лишиться своего детства. Ты не научишься говорить о любви раньше, чем обретёшь и потеряешь её. Я искал закономерность. Ту, которую предлагают близкие, когда утешают: «Любая потеря или трудность делает тебя сильнее, это опыт, который закаляет твой дух». И всё бы хорошо, ведь по собственному желанию или против него, мы всё время что-то теряем, а значит, становимся лучше, учимся. Но есть ли предел этому совершенству? Раз потери делают нас лучше, то, до тех пор, пока нам есть, что терять — мы небезупречны? Это объясняет, почему никто не видел идеальных людей, ведь чтобы такими стать, они должны были потерять всё, а значит, идеальный человек — мёртвый человек.

Слишком стройно получилось. Я знаю людей, которых беда сделала только несчастными. Никакого гениального вознаграждения. Мысль оставлю, но рядом запишу это. Мне не хочется однажды сказать страдающему человеку, что из него выходит отличный материал.

17 сентября 2026 года

Пытался читать про квантовую механику. Очень быстро понял, что моя способность произносить слово «наблюдатель» сильно опережает способность понять, что именно наблюдают. Соблазн, конечно, колоссальный: объявить, что всё зависит от меня, и сослаться на физику. Но пока от меня зависит только, забрал ли я вещи из химчистки. Не забрал.

18 сентября 2026 года

Сегодня весь день думал о том, насколько человек принадлежит собственной памяти. Мы любим говорить: «Я — это мой опыт». Красиво. Тогда плохие новости: большая часть опыта забыта, часть переписана, часть никогда не была понята, а некоторые вещи мы помним только потому, что много раз рассказывали их одинаковыми словами. Если память меняется — кто именно остаётся собой? Вечером рассказал это Рассказчику.

— Поэтому я записываю.

Ненавижу людей, которые одной фразой портят тебе целый день размышлений.

20 сентября 2026 года

Она сегодня пришла злая. Не на меня. Это оказалось непривычно. На работе её фотографиями заинтересовался какой-то журнал. Не теми, что на выставке, а серией, которую она снимала прошлой зимой. Редактор попросил прислать десять кадров, а потом написал, что «концепция интересная, но желательно добавить человеческого присутствия».

— Какого ещё человеческого присутствия? — сказала она, снимая куртку. — Там в каждой фотографии человек. Просто его нет в кадре. Там кружка на подоконнике. Там детские санки. Там мужские трусы на верёвке. Сколько ещё им нужно человека? Чтобы он стоял посередине и держал табличку «Я человек»?

Я сказал:

— Можно добавить стрелочку.

Она посмотрела.

— Вот поэтому я тебя люблю.

Сказала и пошла на кухню. Я остался в коридоре. Вот так. Никакой музыки. Никакого дождя. Никто не умер. Даже свет не мигнул. Человек снял куртку, сказал, что любит меня, и пошёл искать штопор. Я догнал её.

— Что ты сказала?

— Что в журнале идиоты.

— После.

Она замерла с ящиком столовых приборов в руке.

— А.

— «А»?

— Ну да.

— Это всё?

— А что надо?

— Не знаю. Я не готовился.

Она засмеялась.

— Я тебя люблю. Так лучше?

Почему-то стало страшно. Не в плохом смысле. Просто я всегда считал, что большие вещи должны как-то предупреждать о приближении. Сирена. Метеорологическая служба. Красная строка. А они, оказывается, происходят между курткой и штопором. Сказал:

— Я тебя тоже.

Она посмотрела внимательно.

— Ты сейчас это потому что надо?

— Нет.

— Хорошо.

— А если бы потому что надо?

— Тогда было бы очень смешно.

Мы открыли вино.

Позже вспомнил, как мы одновременно предложили добавить стрелочку к журнальному «человеческому присутствию». Я успел сказать первым, она потом призналась, что собиралась сказать то же. Небольшая вещь. Но сегодня после её признания мне почему-то понадобилось вспомнить именно её.

Наверное, поэтому мне с ней хорошо. Не приходится сперва объяснять, в каком месте я пошутил, а потом извиняться за то, что было смешно.

21 сентября 2026 года

Вечером позвонил друг.

— Ты где?

— Дома.

— Чем занимаешься?

Посмотрел на тетрадь.

— Ничем.

Это прозвучало гораздо честнее, чем хотелось.

22 сентября 2026 года

В последнее время мне тяжелее жить оттого, что я слишком много думаю. Звучит самодовольно: интеллектуальный мученик, раздавленный весом познания. На деле я полчаса объяснял себе, почему не хочу отвечать на простое сообщение. Усталость, привычка защищаться, страх близости. Пока выбирал объяснение, Оля позвонила и спросила, покупать ли хлеб. Вот и весь разобранный мир. С Рассказчиком мне проще: слушаю чужую жизнь и на время забываю объяснять собственную.

24 сентября 2026 года

У родителей моей подруги было принято рвать её рисунки. Гитару однажды продали: дурью мается, учиться надо. А я с ранних лет писал прозу. Как-то вернулся из школы и не нашёл ни тетрадей, ни дневников, ни даже привезённых родственником книг. Оказалось, родители жаловались друг другу: сын слишком много читает. Мало того — сочиняет нелепые фантастические рассказы. Не отвести ли к доктору?

А потом все жалуются: почему их выросших детей интересуют только спиртное и наркотики? Вспомнил об этом, когда он бережно убрал блокнот от чужого локтя. Не отобрали бы, не пролили бы, не потерялось бы. Знакомое движение. Я раньше думал, что защищаю в своих записях талант, а может, защищал просто право довести мысль до конца.

25 сентября 2026 года

Рассказчик сегодня пришёл позже обычного и принёс контейнер с котлетами.

— Это что?

— Мать дала.

— Тебе двадцать сколько?

— Достаточно, чтобы не отказываться от котлет.

Одну съел холодной прямо на скамье. Вторую предложил мне. Сказал, что был у матери менять лампочку в коридоре. Лампочка меняется за минуту. Просидел три часа.

— О чём говорили?

— Ни о чём.

Она показывала ему новые занавески. Потом искала квитанцию, которая лежала на столе. Потом рассказывала про соседку снизу, хотя он эту соседку никогда не видел. Потом они смотрели какую-то передачу, которую оба считали идиотской и оба досмотрели.

— И всё?

— А что ещё?

Я не знал. Он доел котлету, вытер пальцы салфеткой и сказал:

— Она стала медленнее ходить.

Вот после этого мы некоторое время молчали. Потом он достал тетрадь. Я почему-то подумал, что тетрадь сегодня лишняя. Ничего не сказал.

27 сентября 2026 года

Есть два типа тишины. Первая — когда нечего сказать. Вторая — когда говорить уже не требуется. Сегодня мы сидели почти час молча. Он писал, я смотрел, как ветер гоняет листья. Раньше я бы счёл это потраченным временем. С возрастом вообще многое меняется. В юности хочется изменить мир. Потом хотя бы квартиру. Потом выясняется, что на кухне опять грязный холодильник, и мировая революция переносится на выходные. Позже заехал к родителям. Мать спросила, помню ли я, как в детстве рисовал всё подряд. Помню. Она помнит лучше. Странное дело: часть детства хранится у других людей, потому что тебе самому было некогда архивировать собственную жизнь. Спросил, остались ли рисунки.

Не осталось. Расстроился, хотя после истории с тетрадями мог бы догадаться.

А у Рассказчика сегодня, перед тем как разойтись, всё-таки спросил имя. Он назвал своё, я — своё. Пожали руки, почувствовали себя идиотами и засмеялись. Потом обменялись телефонами. В контактах я так и оставил: «Рассказчик». Дома хотел исправить и не стал. В дневнике тоже пусть пока будет так.

1 октября 2026 года

Кончился первый месяц осени. Мысль о человеческих жертвоприношениях ради хорошей погоды кажется всё менее дикой. Сегодня с утра было темно так, будто город проспал. Из дома выходить не хотелось. Вечером всё-таки вышел. Рассказчик пришёл мокрый, сел, достал блокнот. Я спросил, почему не остался дома.

— Надо записать.

— Можно завтра.

Он посмотрел на меня.

— Завтра будет уже другое.

Почему-то это прозвучало не о записи.

Оля оставила у меня зубную щётку. Никаких разговоров не было. Просто утром в стакане стояли две. Весь день почему-то хотелось домой.

2 октября 2026 года

Оля спросила, зачем я хожу его слушать. Ответил: интересно. Она сказала, что это она поняла, а зачем? Раньше меня бы раздражала сама постановка вопроса. Сейчас подумал. В его рассказе человека можно лишить страны, не сдвинув с места ни дом, ни дерево. Он просыпается, а над ним уже другие правила. Снаружи почти ничего не меняется. Даже начальник остаётся тем же идиотом. Только теперь этот идиот по-другому объясняет, почему ты ему должен. Это не похоже на сказку. Или сказки гораздо менее вымышленные, чем принято считать. Оля сказала, что я наконец нашёл коллегу по обсуждению работы. Возможно. Только у него хотя бы море.

6 октября 2026 года

Поймал себя на странной привычке. После пробуждения несколько секунд лежу и пытаюсь вспомнить, что мне снилось. Раньше никогда этого не делал. Сегодня не вспомнил ничего. Было почему-то обидно.

Костя увидел чужую большую тетрадь.

— Роман пишешь?

— Нет.

— Тогда хуже.

Я спросил, почему.

— Романы хотя бы заканчиваются.

Посмеялись. Тогда это была просто шутка.

10 октября 2026 года

На остановке женщина уронила пакет. Апельсины покатились по асфальту. Помог собрать. Она сказала:

— Спасибо, молодой человек.

Вот и всё. Я почему-то запомнил этот эпизод лучше половины вчерашнего разговора с Рассказчиком. Может быть, память тоже иногда хочет отдохнуть.

Вечером смотрели с Олей плохой фильм. На середине она уснула у меня на плече. Рука затекла. Не двигался минут сорок. Есть разновидность счастья, которая в основном состоит из неудобства и боязни испортить.

15 октября 2026 года

Рассказчик спросил:

— Тебе самому что-нибудь снится?

— Конечно.

— Записываешь?

— Нет.

— Почему?

Хотел сказать: потому что это всего лишь сны. Не сказал. Не понравилось выражение «всего лишь». Есть слова, которыми мы закрываем вопрос, когда не хотим признаться, что ответа нет: «просто», «случайность», «ерунда», «показалось». У магазина встретил человека, который очень уверенно объяснял другому, как надо жить. Стоял с банкой пива и пакетом кошачьего корма. Люблю специалистов-практиков. Потом подумал, что сам делаю примерно то же самое в этом дневнике. Только без кота.

23 октября 2026 года

Поссорились. Из-за ерунды. То есть из-за того, что сначала было ерундой, а через пятнадцать минут стало вопросом уважения, доверия, моего характера и почему я всегда так делаю. Я не всегда так делаю. Иногда.

24 октября 2026 года

Сегодня весь город пах мокрыми листьями. Удивительная вещь — запах. Фотография напоминает, музыка возвращает, а запах буквально вышибает дверь. Ты не вспоминаешь прошлое — на несколько секунд снова оказываешься внутри него. Если мозг способен сделать это наяву, почему мы так уверены, что ночью он обязан вести себя приличнее? Я всё меньше люблю слово «реальность». Слишком самоуверенное.

26 октября 2026 года

Помирились. Никаких выводов. Она принесла пирожные. Я купил вино. Высокая дипломатия.

28 октября 2026 года

Он спросил, почему я всё время пытаюсь понять, правда ли то, что он рассказывает.

— Потому что должен же быть какой-то критерий.

— Зачем?

— Чтобы отличать.

— Что от чего?

Разозлился. Не на него. Наверное.

29 октября 2026 года

Есть только миг между «да чёрт с ним, поехали» и «к чёрту, я сегодня дома», и именно он называется жизнь…

В целом ничего не меняется: утром душ, чай или кофе, ленивый взгляд на завтрак. Только с каждым днём за окном всё темнее. Однажды будильник звонит, ты открываешь глаза и видишь ночь. Значит, в городе настоящая осень.

Сначала осенью любуешься: хватаешь руками листопады, испытываешь тихую нежность к людям, которых летом едва замечал. Потом листья превращаются в мокрую грязь, и остаётся любить людей без всякой помощи природы. Сегодня хотелось только домой, к мягкому свету над столом.

Сегодня рано стемнело. Возвращался через сквер и думал о том, что пока различаю оба дома: свой, в котором оставил свет, и тот, до которого он никак не может добраться во сне. Первый в нескольких кварталах. Второй — непонятно где, но до него почему-то дольше.

30 октября 2026 года

На работе сломался принтер. Сразу выяснилось, что современная цивилизация держится не на электричестве, интернете и международном праве, а на одном старом аппарате, который отказывается печатать договор. Пять взрослых людей стояли вокруг него и давали советы. Я тоже. Принтер не уважал ни одну из наших версий реальности. Пришёл системный администратор, открыл крышку, вытащил смятую бумагу. Иногда истина всё-таки существует. И выглядит как лист А4, зажёванный роликом. Достал зимнюю куртку. В кармане прошлогодний чек, две монеты и номер телефона без имени. Чек выцвел почти полностью. Номер сохранился. Не позвонил.

В сквере Рассказчик разозлился. По-настоящему. Я в очередной раз спросил, почему он не перестанет записывать, если ему от этого хуже. Он резко закрыл тетрадь.

— Потому что я уже пробовал.

— И?

— И было хуже.

— Чем?

— Всем.

— Очень информативно.

— А я тебе ничего не должен.

Сказал громко. На соседней скамье женщина посмотрела. Он встал, прошёл несколько шагов, вернулся.

— Извини.

— Не за что.

— Есть за что.

Сел. Руки дрожали. Я раньше не замечал.

— Я не хочу быть этим человеком, — сказал он.

— Каким?

Показал на тетрадь.

— Который только это и делает.

— Так не делай.

Он посмотрел на меня с такой злостью, что я наконец заткнулся. Потом сказал:

— Ты всё ещё думаешь, что выбор — это когда перед тобой две двери.

Больше ничего не объяснил. Через пять минут спросил, смотрел ли я новый сериал. Обсуждали сериал. Он оказался никуда не годным.

2 ноября 2026 года

Начал переписывать некоторые записи Рассказчика себе. Купил для этого толстую синюю тетрадь. Дневник остаётся в кремовой; его сны — в зелёной; моя копия будет в синей. Нашёл ещё одного Бутафория Идоловича. Имя то же, только вырос он в другом доме, и отец у него совсем другой. Сначала решил, что пропустил страницы. Проверил: ничего не пропустил. На полях поставил «остров» и «легион», чтобы самому не путаться.

— Почему у них одно имя?

Он перелистнул назад, проверил начало.

— Так их зовут.

— Обоих?

— Пока обоих.

Я спросил, сколько их ещё будет. Он сказал, что не считал. Что это вообще не он решает, кому кем сниться. Сказал так, будто где-то существует порядок, по которому это решается, просто нам его не показывают.

Его почерк местами похож на кардиограмму человека, которого только что ударили током. Я сказал, что когда-нибудь он сам ничего не разберёт. Он пожал плечами:

— Поэтому переписывай.

Сказано было так буднично, будто мы договорились поливать цветы. Мне это не понравилось.

Мать спросила:

— Ты ел?

Я посмотрел на пустую кастрюлю. Сказал:

— Сейчас.

Она почему-то удовлетворилась. Сварил гречку. Некоторые обещания легче выполнить, если они уже даны.

5 ноября 2026 года

До двух ночи переписал одиннадцать страниц. Потом ещё читал. К концу буквы стали мельче, будто я пытался уместить остаток ночи на бумаге. Утром пошёл за кофе. Девушка спросила:

— Большой или маленький?

Я секунд пять не мог понять вопрос. Взял большой. Размеры — хорошая система. Два варианта. Никакой метафизики. Раньше бессонница у меня была довольно необязательная. Можно было выключить музыку, закрыть книгу. Этой ночью выключил свет только в три. На третьей странице было: «Он хотел уйти. Он не ушёл». Я написал: «Уйти он не решился». Красивее. Только в исходнике не было сказано, что он боялся. Может, ждал кого-то. Зачеркнул, вернул два раза «он». На одиннадцать страниц ушла ночь, а я ещё и задерживал людей в комнатах по собственному усмотрению.

6 ноября 2026 года

Она спросила:

— Ты меня слушаешь?

Сказал:

— Да.

И понял, что последние минуты думал о тетради. Оля убрала тарелку и стала вытирать стол.

7 ноября 2026 года

Сфотографировал несколько страниц. Зачем переписывать от руки, если можно сохранить? Оля права, я выбираю самый мучительный способ и потом горжусь усталостью. На снимках всё видно. Никаких пропавших слов, размытых лиц, подобной кинематографической ерунды. Обычный почерк на обычной бумаге. Но когда читаю с экрана, сразу хочется перелистнуть. Я уже знаю, что будет дальше. Когда переписываю, почему-то не могу. Приходится быть рядом с каждой фразой столько, сколько нужно руке. Наверное, ради этого и затеял. Только не знаю, зачем мне нужно оставаться там так долго.

10 ноября 2026 года

Завтрашний я уже ненавидит меня нынешнего за то, что я сейчас не сплю, хотя возможность имеется. И я уже чувствую, как я устану завтра.

Отматываю жизнь назад, глядя на прошлое сквозь дно пустого стакана. Сейчас всё могло быть куда лучше, но я, надо признать, очень постарался. Хочется, чтобы кто-нибудь увёз меня за сто морей. Желательно без необходимости собирать вещи и объясняться на работе.

Людям, которые советуют всегда выбирать только то, что хорошо лично мне, хочется пожелать такого же хирурга. Чтобы под конец операции он сказал: «Я устал, мне сейчас лучше домой». А потом думаю, что эти люди, вероятно, предлагали мне просто выспаться. До хирурга я додумал сам.

Знаете, если бы жизнь периодически не водила нас лицом по асфальту, то Ромео бы успел, родители подружились. Крепостное бы отменили, Муму бегала счастливая. Поезд бы задержали, Анна передумала. Теремок бы расширили, медведь вместился.

Так и тянет исправить им всем жизнь хотя бы на бумаге. Только в собственной опять три часа ночи.

11 ноября 2026 года

Ночью переписывал до трёх. На работе сегодня существовал исключительно юридически. Коллега спросил, всё ли нормально. Ответил, что да. Универсальная человеческая традиция: спрашивать «всё нормально?» таким тоном, чтобы человек ни в коем случае не начал рассказывать. Мать позвонила и спросила, почему давно не приезжал. Сказал: работа. Это универсальный ответ взрослого человека. Им можно объяснить отсутствие денег, времени, сна, друзей и желания жить. Она сказала:

— Понятно.

И мне сразу стало стыдно, потому что ей действительно понятно.

13 ноября 2026 года

Сегодня Рассказчик ничего не рассказывал. Вообще. Пришёл, сел, поздоровался. Я ждал. Он смотрел на людей. Минут через пятнадцать спросил:

— У тебя бывает, что разговаривать просто лень?

— Постоянно. Поэтому я такой приятный.

Кивнул. Ещё минут двадцать молчали. Я несколько раз собирался спросить, что случилось. Не спросил. Потом мимо прошла женщина с огромным букетом укропа. Именно укропа. Не цветов. Рассказчик посмотрел ей вслед и сказал:

— Вот человек подготовился к жизни.

Он засмеялся, сел поудобнее и всё-таки начал рассказывать.

15 ноября 2026 года

Сегодня поймал себя на том, что мысленно спорю не с людьми, а с записями. Раньше внутренний диалог был проще: я, воображаемый собеседник и великолепная версия меня, которая всегда находит правильный ответ секунд через сорок после окончания настоящего разговора. Теперь туда добавился Рассказчик. Хуже того — иногда он побеждает. Я начинаю понимать, почему люди с возрастом становятся молчаливее. Возможно, они не мудрее. Просто внутри уже слишком много участников совещания.

Сегодня специально не пошёл в сквер. Мы ужинали. Она рассказывала про работу, я рассказывал про идиота на работе. Потом мы мыли посуду.

В какой-то момент подумал: вот, наверное, и всё, что мне было нужно. Мысль испугала сильнее большинства снов, которые я слышал.

16 ноября 2026 года

Друг позвонил вечером.

— Ты дома?

— Да.

— Один?

— Нет. Со мной холодильник, стиральная машина и два неоплаченных счёта.

— Значит, компания нормальная.

Он приехал с крыльями и пивом. Есть рестораны, куда можно сводить кого угодно. А есть люди, с которыми можно ночью есть руками из одной коробки и не чувствовать необходимости быть интересным. Я ничего не рассказывал про блокнот. Он ничего не спрашивал. Хороший вечер. Друг сказал:

— Ты когда слушаешь, у тебя лицо становится как у человека, который читает сообщение и не хочет отвечать.

Спросил, откуда он знает.

— У тебя всегда такое лицо.

Успокоил.

17 ноября 2026 года

Настроение: устроить пьяный дебош с элементами эротики. Пока просто лёг вчерашним числом в сегодняшний день. Жёсткий диск с мыслями водкой всё равно не форматируется, а утром приходится запускать эту систему ещё и с головной болью.

«— Что с тобой?

— Я схожу с ума.

— Подожди, я схожу с тобой».

Сейчас такой момент, когда мне одиночества хочется больше, чем наличных и загорелых девиц. Кстати, одиночество — это не когда тебя бросили. Одиночество — это когда тебя некому забрать из морга. Всё остальное — это так, временные затруднения. В юности боялся, что люди из интернета найдут меня в реальной жизни. Сейчас боюсь, что люди из реальной жизни найдут меня в интернете. Просто порой люди несут такой бред, что единственное спасение — прикинуться идиотом. И знаете, как прекращается больше половины разговоров с моими «друзьями»? Я просто перестаю писать им первым. Вот и весь фокус-покус, чёрт. Крымское вино сегодня было по акции за 450 рублей.

Вино купил, но не открыл. Надо всё-таки разобраться, чего здесь больше: недосыпа, выпивки или моего желания придать происходящему значение. Решил неделю не пить. Запишу это без героизма. Неделя ещё не началась.

18 ноября 2026 года

Она прочитала дневник. Не весь. Страницу. Я оставил его открытым на столе и ушёл в душ. Когда вернулся, она сидела там же. Я посмотрел на дневник.

— Ты читала?

— Да.

— Зачем?

— Он был открыт.

— Это не ответ.

— Тогда не знаю.

Я взял дневник и закрыл. Очень аккуратно. Настолько аккуратно, что самому стало противно. Она сказала:

— Прости.

Я молчал.

— Я правда не собиралась. Там было про меня.

— Всё равно.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь.

— Хорошо. Не знаю.

Пауза. Потом она сказала:

— Но знаешь, что самое мерзкое?

Я посмотрел.

— Ты там меня слышишь.

Не понял.

— Что?

— В дневнике. Ты записал всё, что я тебе говорила вчера. Про редактора. Про отца. Даже фразу про женщину на балконе. Почти дословно.

— И?

— А когда я это говорила, ты два раза переспросил одно и то же.

— Я устал.

— Нет.

— Тогда что?

Она долго молчала.

— Ты меня лучше записываешь, чем слушаешь.

Я отодвинул чашку и сказал:

— Ты залезла в мой дневник и теперь объясняешь мне, какой я плохой слушатель?