Бутафория

В последнее время этот вопрос задают слишком часто. Наверное, надо придумать смешной ответ.

24 июля 2026 года

Вчерашняя девушка написала.

«Ты всегда такой неприятный или вчера старался?»

Ответил:

«Вчера старался».

Она поставила смеющийся смайлик. Очень унизительно, когда твой тщательно выращенный характер принимают за флирт.

25 июля 2026 года

У меня дурацкая память. Я помню преимущественно ночи. Дни, свет — это быстро забывается. Поэтому жизнь кажется мне полной огней. Ночью люди говорят то, что никогда не скажут днём, а утром стыдятся смотреть друг другу в глаза.

Но сегодня запомню день. Обедал у открытого окна, из двора пахло нагретым асфальтом, в тарелке плавала единственная веточка укропа. Было жарко, лениво, совершенно бессмысленно. Мне понравилось.

27 июля 2026 года

Попросил показать Большой блокнот. Не дал. Правильно сделал. Личные записи — почти единственная территория, где человек ещё может не объяснять себя окружающим. Мы почему-то считаем, что близость даёт право на доступ: к переписке, мыслям, прошлому, телефону, страхам. Будто любовь и дружба — форма таможенного контроля. Но вечером он сам начал рассказывать. Я слушал часа два и в какой-то момент понял, что давно стемнело. Обычно чужие сны невыносимы уже на третьей минуте. Здесь я забываю посмотреть на телефон.

С Олей, той девушкой из бара, встретились второй раз. На этот раз я пришёл раньше. Не из романтики. Просто перепутал время.

Она появилась с фотоаппаратом. Не телефоном — старой чёрной штукой с потёртым ремнём, которая выглядела так, будто ей можно либо снимать людей, либо отбиваться от них.

— Ты фотограф?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Затем же, зачем ты записываешь.

Я ещё не успел рассказать ей, что записываю. Оказалось, в прошлый раз я дважды доставал телефон и что-то туда печатал, а потом один раз сказал: «Подожди, я запишу, пока не забыл».

— И что ты фотографируешь?

— Балконы.

Я посмотрел вверх. Над кафе висели кондиционеры, бельё и один очень мёртвый фикус.

— Почему балконы?

— Потому что люди думают, что балкон — это снаружи квартиры. А на самом деле это самое честное место в доме. Всё, что жалко выбросить, но невозможно любить, в конце концов оказывается там.

— Ты сейчас описала половину моих знакомых.

Она засмеялась.

Потом минут десять объясняла, что собирает балконы уже несколько лет. Не красивые. Наоборот. Пластиковый таз на двадцатом этаже. Велосипед без переднего колеса. Дед в майке. Новогодняя гирлянда в июле. Четыре одинаковых банки с неизвестным содержимым. Иногда она специально выходит на остановку раньше, если видит хороший.

У неё есть папка. Называется «Чужое снаружи». Название мне понравилось. Она показала несколько фотографий. На одной женщина поливала цветы. На другой на балконе стоял мужчина и курил, а за стеклом комнаты кто-то смотрел телевизор. На третьей ничего не происходило: пустой стул, мокрое полотенце и голубь.

— Вот эта лучшая, — сказал я.

— Почему?

— Ничего не происходит.

— Поэтому.

Впервые за долгое время я разговаривал с человеком, которому не требовалось, чтобы происходило что-нибудь интересное.

30 июля 2026 года

Сегодня он рассказал, что во сне слышал мать. Она звала есть из соседней комнаты. Он ответил: сейчас. Потом ещё раз. Когда наконец встал, за стеной оказалось пусто. Даже комнаты не было, только узкое пространство между обоями и бетоном. А голос шёл оттуда.

Я несколько раз отвлекался: кто-то ругался у дороги, в листве шуршал пакет. Хотел спросить, та ли это квартира, но он уже замолчал. Не записываю весь сон. Пока запоминаю только то, что задело меня, и получится чужая ночь, старательно приспособленная к моей чувствительности. В его маленьком блокноте было записано «сейчас». Я видел. Всё остальное он вспоминал при мне.

Дома позвонил матери. Она была в магазине, выбирала крупу и плохо слышала. Я попросил перезвонить, а потом сам набрал через пять минут.

— Что случилось?

— Ничего.

И это была правда. У нас ничего не случилось.

31 июля 2026 года

После вчерашнего сна открыл старую заметку. Там я спрашиваю, как мы умудряемся заполнить жизнь хламом, сомнениями, прошлым, которого уже нет, и будущим, которое ещё не случилось, если смерть так близка и всё настолько очевидно. Потом предлагаю наполнить каждый вдох Любовью, а выдох Благодарностью. С больших букв, разумеется. В конце у меня вся реальность — зеркальная комната, где я кривляюсь изо всех сил: сам себя пугаю, сам себя смешу, сам обнимаю.

Читаю и злюсь. Я ведь помню, что тогда чувствовал. Не врал. Просто когда записал, стало похоже на пожелание на открытке. Матери вчера сказал только «ну ладно, давай». Как обычно. А здесь мне на благодарность потребовалась целая комната зеркал.

2 августа 2026 года

Дождь. Спрятались с ним под козырьком у закрытого киоска.

— Ты всегда всё записываешь? — спросил я.

— Нет.

— А что не записываешь?

Он посмотрел на дождь.

— То, что останется и без меня.

Хотел уточнить. Не стал. Через минуту он спросил, где здесь можно купить сигареты. Так лучше.

Рассказчик ушёл за сигаретами. Я остался под козырьком и злился на дождь, на мокрый рукав, на то, что его ответ опять застрял у меня в голове. Вселенная жестока. Прежде я написал бы это без всякой иронии. Вселенная не выбирала меня как жертву и никогда не делала идолом — она существовала до меня и будет существовать после. У неё нет «плохо» и «хорошо». А я всё равно стою и жду, что дождь закончится, потому что мне надо домой.

Судьбы нет. Есть то, что ты сделал, и то, чего никак не мог предусмотреть. Во всяком случае, так мне нравится думать. Когда случается хорошее, я быстро забываю вторую половину объяснения. Когда плохое — первую.

Пока держусь этого объяснения. Оно вполне вмещает человека, которому снится лестница, и другого человека, которому эта лестница оказалась интереснее собственной работы.

3 августа 2026 года

Спросил, можно ли ему присниться что-нибудь по собственному желанию. Он сказал, что пробовал, но обычно утром обнаруживал не то, чего ждал.

— А ты зачем спрашиваешь?

Мне захотелось узнать, сможет ли он в следующий раз войти в ту комнату, из которой его звали. Не искать голос в стене, а застать человека за самым обыкновенным делом. Сесть рядом. Ответить вовремя. Спросил и сразу почувствовал себя идиотом: заказываю чужому сну благополучный исход, как будто он обязан обслужить мои переживания.

Он сказал, что не знает. Это очень неприятный ответ, когда уже успел привязаться.

5 августа 2026 года

Август — это ещё лето, которое уже знает, чем всё закончится. Рассказчик сказал, что иногда боится засыпать.

— Почему?

— Иногда там дольше, чем здесь.

Промолчал. Он продолжал смотреть перед собой.

6 августа 2026 года

Оля спросила, почему у меня дома нет нормального кофе.

— Есть.

— Это не кофе.

Сегодня на кухне появилась пачка с надписью, которую я не умею правильно произносить. Стоит рядом с моим. Колонизация началась.

7 августа 2026 года

На работе полдня не отправлял письмо: всё казалось, что надо ещё раз проверить. Ничего сложного в нём не было. Просто пока оно лежит в черновиках, можно передумать. Отправишь — придётся жить с отправленным. Если смешать апероль и просекко, разделить их уже нельзя. Дым выходит из трубки, но не заходит обратно. Вот почему выбирать так трудно. Пока выбор не сделан — всё на свете возможно. Поэтому многие из нас стоят на правильном пути. Стоят.

Рассказал ему про выбор. Он долго думал, потом спросил, мог ли я сегодня не прийти в сквер. Конечно, мог. А почему пришёл? По дороге. Он кивнул, и мне стало неприятно: я ведь сделал крюк. Я на работе тоже часто не выбираю. Только последствия у меня обычно приходят на почту и требуют приложить уточнённую спецификацию.

10 августа 2026 года

Август почти на полпути к осени. Когда-то в это время мы с друзьями уезжали за город дышать свежим коньяком, жарить коньяк, загорать на коньяке и ловить в речке немного коньяка. Сейчас половина друзей обзавелась детьми, ипотекой и способностью произносить слова «хороший ортопед» без иронии. Вторая половина просто устала. Я тоже устал, но пока делаю вид, что это мировоззрение. Вечером Рассказчик говорил долго. После некоторых его рассказов мне хочется немедленно позвонить знакомым и убедиться, что они существуют. Не звоню. Интроверта на пути к спасению человечества всегда подстерегает сверхсложная подзадача: «позвонить по телефону и выяснить».

В ванной живёт паук. Назвал Фёдором. Это важная стадия одиночества: сначала разговариваешь сам с собой, потом с техникой, потом даёшь имя пауку. Фёдор, кстати, слушает лучше большинства. Главное — не знакомить его с Рассказчиком. Ещё начнут обсуждать меня.

12 августа 2026 года

Ночевала у меня. Утром долго искала второй носок. Я героически не стал рассказывать про собственную сложную историю отношений с носками.

13 августа 2026 года

Достал из ящика все свои старые записи. Есть посты, которые я помню почти наизусть, а есть такие, что хоть подпись сверяй. Десять лет спорил с человечеством. Человечество, судя по всему, не в курсе. Среди заметок нашёл: «Дома — это когда можно не вспоминать, зачем пришёл». Не помню, когда написал. Наверное, вернулся пьяный и не нашёл в холодильнике ничего, кроме света. Теперь читаю и вижу ту комнату. Вот тебе и собственная мысль: лежала десять лет, а понадобился незнакомый человек, чтобы я её заметил.

Надо когда-нибудь разобрать этот склад. Не сейчас, конечно. Сейчас у меня ответственное дело: гулять кругами, чтобы случайно пройти через определённую точку.

14 августа 2026 года

Мы всю жизнь пытаемся удержать то, что исчезает. Фотографии, переписки, билеты, старые вещи, чужие номера телефонов. Память — чудовищно ненадёжный архивариус. Она выбрасывает нужное, оставляет случайное и ещё имеет наглость редактировать документы без согласования.

Я спросил, зачем он продолжает записывать, если ему тяжело.

— Потому что утром всё исчезает.

— Ну и пусть.

— Жалко.

Может, он пишет не чтобы понять сны. Чтобы они не умерли утром.

Дома ответил на звонок матери. Она снова спросила:

— Ты ел?

Сказал, что да. На этот раз не соврал. Не знаю, почему это показалось маленькой победой.

15 августа 2026 года

Спросил, зачем он продолжает подниматься по лестнице, если знает, что там опять будет то же самое.

— Во сне не знаю.

— Но ты же дома.

Он посмотрел на меня.

— Я этого не говорил.

Начали вспоминать. Он говорил «квартира», «ключ», «вернулся». Кажется, «моя» тоже говорил. А может, это уже я, когда спрашивал, почему нельзя остановиться. Он достал маленький блокнот. На той странице — несколько слов, время пробуждения. Никакого дома. В большом дом был. Я рассказал про старую заметку. Он попросил повторить. Записал на полях. Так моя фраза оказалась у него. При мне, вполне законно. Ничего сверхъестественного. И всё-таки, когда он закрыл блокнот, захотелось попросить её обратно.

16 августа 2026 года

Сегодня был её день, а я в нём почти не участвовал. У неё открылась маленькая выставка в кофейне. Двадцать фотографий балконов. Хозяин дал одну стену возле туалета и сказал, что это «арт-пространство». В искусстве, как и в недвижимости, всё решает правильное название. Я пришёл раньше. Она бегала с уровнем, ругалась с рамками, спорила с баристой из-за скотча и вообще выглядела человеком, который совершенно способен существовать без моего присутствия. Это почему-то понравилось. Пришли её друзья. Много. Я не знал почти никого. Она с ними была другой.

Не загадочной женщиной, которая пьёт со мной вино и смеётся над моими идиотскими формулировками. Громкой. Быстрой. Командной. Она перебивала, кому-то поправляла воротник, у кого-то отбирала сигарету, одного человека называла только по фамилии. С какой-то девушкой минут десять обсуждала объектив, и я не понял ни одного слова.

Потом подошёл мужчина лет пятидесяти. Она обняла его и сказала:

— Пап, ты всё-таки пришёл.

Вот это «всё-таки» содержало отдельный роман, в котором меня не было вообще. Они отошли. Я видел, как она что-то ему объясняет, показывает фотографию. Он сначала смотрел на стену, потом на неё. Кивнул. Сказал что-то короткое. Она отвернулась и очень быстро вытерла глаз. Я сделал вид, что не заметил. Через пять минут она уже спорила с кем-то, можно ли считать сушилку с носками композицией. Когда всё закончилось, мы сидели на ступеньках возле кофейни. Она сняла туфли.

— Ну?

— Что?

— Скажи гадость.

— Зачем?

— Ты всегда говоришь гадость, когда тебе нравится.

Подумал.

— У тебя горизонт завален на семи фотографиях.

Она толкнула меня плечом.

— Придурок.

— Очень хорошая выставка.

Она замолчала. Потом положила голову мне на плечо. И вот здесь я, кажется, впервые понял неприятную вещь. Она мне не просто нравится. До этого всё ещё можно было списать на секс, любопытство, лето, алкоголь, удачное совпадение графиков и хроническую неспособность человека спокойно жить, когда ему внезапно хорошо. Теперь нельзя. Очень некстати.

17 августа 2026 года

Зашёл домой. Стоял посреди кухни и не мог вспомнить, зачем пришёл. Не домой — на кухню. Хотел взять что-то, пока снимал ботинки. Вспомнил через минуту: телефон заряжался возле чайника. В нём куча сообщений, ни на одно не хотелось отвечать. Начал писать, что интернет и телефон никого не сближают, что это скопление одиночества. Написал три предложения. На четвёртом пришло ещё одно сообщение. Оле всё-таки ответил. Она прислала фотографию: пакет порвался прямо возле её подъезда, помидоры выкатились на ступеньки. Спросила, заслуживает ли это серии. Сказал, что минимум ретроспективы.

18 августа 2026 года

Купила чашку. Не мне. Себе. Поставила справа от раковины. Сказал, что у нас вообще-то есть чашки.

— Теперь есть моя.

20 августа 2026 года

Ходишь, улыбаешься, шутишь, рассказываешь какие-то идиотские истории. А вечером ложишься и вдруг понимаешь, что внутри есть место, куда весь этот шум не доходит. Раньше я называл это одиночеством. Теперь не уверен. Одиночество — слишком социальное слово. Оно как будто предполагает, что проблему можно решить добавлением человека. Но людей вокруг меня всегда было достаточно. Иногда нас вообще пятеро: я и четыре стены. Рассказчик сегодня спросил, почему я не записываю собственные мысли регулярно. Я сказал, что они того не стоят. Он ответил:

— Ты всё равно их носишь.

И опять ушёл домой, оставив мне чужую фразу, которую теперь придётся несколько дней переваривать. Очень невежливо.

Фёдора больше нет. Уборка. Не буду делать из этого трагедию. Но странно: квартира осталась ровно той же, а одного знакомого существа в ней стало меньше. Вечером выпил за него. Очень надеюсь, что это дно антропоморфизма.

21 августа 2026 года

После людей у меня остаются три-четыре песни, чужое словечко, иногда чемодан. Одного человека давно нет, а его интонацией до сих пор отвечаю по телефону. Кто-то исчез — и ни слов про это, ни сожаления.

Имени Рассказчика я пока не знаю, а след уже есть. Удивительно легко чужой человек получает место среди тех, кто жил рядом годами. Даже не попросив.

23 августа 2026 года

Сходили к реке. Пахло мокрым железом, прелой травой и дымом с дальнего берега. Оля смеялась, потому что я пытался открыть бутылку с невозмутимым лицом, пока пробка унижала меня на глазах у прохожих. Дома обнаружил, что весь день ни разу не посмотрел рабочую почту. Вот это надо записать. А то потом начну утверждать, будто меня всегда всё раздражало, и сам себе поверю. Было хорошо. Смешно. Ветер запутался у неё в волосах, и мы никак не могли сделать приличную фотографию. Получилось шесть неприличных. Всё сохранил.

24 августа 2026 года

Встретились с друзьями. Один вернулся из отпуска. Другой собирается. Третий показал фотографии ребёнка. Я показал фотографию пива. Равновесие поколений восстановлено. Разговор почему-то всё время возвращался к тому, кто где был и куда хочет уехать. Когда-то я тоже очень хотел уехать из этого города. Теперь думаю: обязательно уеду. Но не сегодня. Завтра на работу.

25 августа 2026 года

Шли вечером пешком. Она взяла меня за руку. Без объявления, без обсуждения условий, без подписания акта приёма-передачи. Я минут пять думал, что делать со второй рукой. В итоге ничего. Хорошо.

26 августа 2026 года

Рассказчик сказал, что несколько ночей не видел той лестницы. Я обрадовался, словно у него прошёл кашель. Сегодня ему снился отец. Сидел рядом, примерял очки, жаловался, что дужка давит. Снял их, протянул — и на этом всё. Ничего не случилось. Рассказчик проснулся, не успев взять очки. Он долго тёр переносицу. Сказал, что вечером уже не помнит отцовского голоса, хотя утром помнил. Голос уходит первым, а очки остались. Записал про винтик, про царапину на стекле. Несколько раз пробовал записать, как отец произнёс «подержи». Выходило только слово.

Костя звонил. Потом перезвонил ему уже из дома. Пока он рассказывал, старался запомнить, как он дышит между фразами. Через минуту перестал понимать, о чём речь.

28 августа 2026 года

Последняя пятница августа. В баре открыли окна, и стало холодно. Все одновременно сделали вид, что ничего не заметили. Лето заканчивается примерно так же, как плохие отношения: сначала всем уже ясно, но никто не хочет первым надевать куртку.

29 августа 2026 года

Кажется, всё, чему мы научились, — это бросать. Работу, курить, слова на ветер, друг друга. К чёрту драмы и борьбу противоположностей. Дайте мне того, с кем можно набухаться и потрепаться. Пишу это и думаю: будущий я сейчас смотрит на меня сквозь воспоминания.

Будущий я, если действительно смотришь: запомни, что сегодня я сам пришёл. Меня никто не звал и ни на что не уговаривал.

31 августа 2026 года

Лето закончилось. Рассказчик дал мне Большой блокнот. Сам.

— Только верни завтра.

— Зачем?

— Ты всё равно хочешь прочитать.

Блокнот лежит сейчас на столе. Я его ещё не открыл. Почему-то страшно. Смешно. Человек спокойно пережил кредиты, отношения, ремонт и несколько корпоративов, а боится открыть тетрадь.

Часть II

Чужая память

1 сентября 2026 года

Прочитал. Не всё. Кроме лестницы и комнаты, о которых он рассказывал, там была целая жизнь человека по имени Бутафорий Идолович Ахинеев. Он ездил на остров к родителям, покупал старую машину, возил продукты. Я думал, сейчас закончится сон и начнётся следующий, но переворачивал страницу, а он всё ещё жил. Не стану переносить сюда всё прочитанное. Не хочу потерять за ним собственный день. Когда человек рассказывает сон вслух, между вами остаётся его голос. На бумаге голоса нет. Остаётся только происходящее. И почему-то без Рассказчика оно кажется ещё убедительнее. Вернул блокнот вечером. Он спросил:

— Ну?

Я сказал:

— Чёрт знает.

Кажется, это был самый точный литературный отзыв, который я когда-либо давал.

4 сентября 2026 года

Снова взял у него блокнот на вечер, читал, а потом минут двадцать смотрел в потолок. Нет, там нет никакой магии. Бумага, чернила, неровный почерк. Можно закрыть, убрать в ящик и пойти мыть посуду. Я так и сделал. И вот тут выяснилось, что посуда прекрасно моется руками человека, который в это время думает совсем о другом. Вообще удивительно, сколько бытовых действий не требуют присутствия личности. Можно чистить зубы, ехать на работу, отвечать «доброе утро», покупать хлеб, кивать в нужных местах — и находиться неизвестно где. Возможно, половину жизни мы именно так и проживаем.

Если это правда, сон хотя бы честнее: там никто не обещает, что ты бодрствуешь. В метро женщина читала бумажную книгу и всё время возвращалась на страницу назад. Я сначала решил, что она невнимательная. Потом понял, что сам три остановки смотрю на неё вместо телефона. У каждого своя форма чтения. Купил виноград. Половину съел по дороге. Дома обнаружил, что выбирал его минут десять. Вот она, взрослая свобода: никто не запрещает потратить четверть часа на виноград и потом есть его над раковиной.

5 сентября 2026 года

Осень пока только репетирует. Утром прохладно, днём жарко, вечером уже хочется закрыть окно. Город не может решить, кто он сегодня. Понимаю. На работе спросили, почему я улыбаюсь. Сказал, что вспомнил смешное. На самом деле вспомнил одну фразу из блокнота. Это первый раз, когда чужая запись пришла в голову сама.

Вечером шли с Олей через сквер. Она заметила Рассказчика.

— Это он?

— Кто?

— Мужик, про которого ты иногда говоришь.

Оказывается, я иногда говорю. Сказал:

— Он.

Она посмотрела на него, потом на меня.

— Нормальный вроде.

— Именно это и настораживает.

Засмеялась.

7 сентября 2026 года

Весь вечер писал ей. Сохраняю здесь, потому что иначе утром испугаюсь и удалю. Сегодня я сказал тебе, что родился не в том веке. Наверное, это не совсем то, что я имел в виду. Я опять сказал быстрее, чем успел подумать. Попробую теперь наоборот.

Современный мир избавляет человека от необходимости мыслить. Глаза заменяет воспитание: замечаем то, на что нас учили обращать внимание. Желания — рекламные ролики. Всё уже придумано, разложено по местам. Не думай, смотри и запоминай. О тебе позаботились. Право выбора, конечно, есть. Но пока выбираешь — время уходит.

И вот в мою тускнеющую жизнь входишь ты, Ольга Александровна. В обычной одежде, почти без косметики. Смотришь на закат над крышей магазина, а я смотрю, как ты смотришь, потому что сам давно перестал замечать, что там, над магазином. У тебя обо всём есть своё мнение. Иногда оно мешает моему, и тогда мне ещё интереснее. Я сейчас мог бы написать про океаны в твоих глазах, но ты спросишь, почему я несу эту чушь. Вот за это тоже.

Если мне понадобится доказательство, что мир не окончательно испортился, я, вероятно, начну рассказывать о тебе. Понимаю, какая это нагрузка на одного человека. Пока просто записываю, чтобы опять не отделаться шуткой.

И если все устроят «Пир во время чумы», объясняя, что ничего не поделаешь, время такое, я постою в стороне. Дождусь тебя. Когда они уйдут, разделим бутылку вина при уже оплывших свечах. Можно будет не спорить со всем человечеством хотя бы один вечер.

И за этим самым вином я скажу: «Спасибо тебе, Оль, за то, что когда-то подарила надежду и заразила меня жизнью». Отправил. Оля позвонила и спросила, можно ли ей быть обычной Олей, у которой сегодня болят ноги. Я замолчал. Она сказала, что ей понравилось письмо, только пусть я не жду, что она всё это сможет. Приехал к ней с едой. Про письмо больше не говорили.

9 сентября 2026 года

Осень наступила официально и немедленно начала вести себя как осень. Дождь, ветер, люди с лицами, будто погода задолжала им денег. Я продолжаю читать. Иногда Рассказчик рассказывает, а я потом читаю ту же запись. Между устной и письменной версиями есть разница. Не в событиях. В расстоянии. Когда он говорит, он ещё там. Когда пишет — уже здесь. Наверное.

В театральном буфете налили коньяк в пластиковый стакан. Вот за это я люблю культуру: она позволяет тебе бухать и одновременно чувствовать, что ты духовно развиваешься. На спектакле думал не о спектакле. Раньше хотя бы совесть делала вид, что ей стыдно.

Читал про память и сны. Не хочу превращать эту тетрадь в склад выписанных умных слов, но одно мне понравилось: вспоминать — не обязательно доставать из головы нетронутую вещь. Можно всякий раз собирать её заново и не замечать собственных рук.

Мне этого достаточно как предположения. Сколько раз я рассказывал одну и ту же историю и постепенно начинал помнить свою последнюю удачную формулировку лучше самого события. У Рассказчика в маленьком блокноте три слова. В большом — несколько страниц. Между ними что-то происходит. Там работают память, воображение, усталость. Он сам не обещает, что знает пропорции. Попросил показать маленький. Там действительно не было книги. Были слова, стрелки, повторения. Одно слово обведено три раза. Он не смог его прочитать.

12 сентября 2026 года

Сегодня он отказался рассказывать. Я сначала решил, что не помнит.