Шуйский. Хроники Смуты-2

Вор въехал в город на белом коне. Невысокий, рыжеватый, с редкой бородкой, в польском кунтуше поверх русского кафтана, без шапки. На царя он похож не был. Он походил на человека, который сам ещё не верит, что его впустили. Как-то нелепо улыбался, кланялся на обе стороны. Потом поднял руку для благословения, белую, без рукавицы. И я вдруг поймал себя на том, что смотрю на эту руку и не могу отвести глаз.

Белая рука. В перстне.

Перед глазами на миг встал Углич, сумасшедший звонарь на паперти, его шёпот: «Рука белая, без рукавицы, в перстне. И она его поманила». Меня качнуло. Я сжал кулаки и заставил себя смотреть не на руку, а на лицо.

- Не смотри ему в глаза, - шепнул дядя, не разжимая губ. - Узнает.

- Уже узнал, - ответил я так же тихо.

Потому что на миг, на один только миг, взгляд человека на белом коне скользнул по толпе, зацепился за меня и остановился. Мгновение. Не дольше удара сердца. Но мне хватило: в его глазах мелькнуло то, что я знал лучше всего на свете, - тоска человека, который не понимает, где он и зачем. Он меня не узнал. Он меня почувствовал. Так чувствуют в толпе того, кто тоже не отсюда.

Толпа колыхнулась, подхватила нас, понесла за конём к Кремлю. Дядя сжимал мне локоть, как клещами, и не давал выпасть из людской реки.

В Кремле, на паперти Архангельского собора, он сошёл с коня и пошёл к гробу отца. Он не вошёл внутрь. Остановился у порога, снял шапку, и все увидели, как он пошатнулся, будто что-то не пустило его дальше. Потом заплакал. Громко, по-бабьи, навзрыд, уткнувшись в плечо стоявшему рядом боярину.

Толпа взвыла от умиления. Плачет - значит, истинный сын, пришёл поклониться отцову гробу. А я смотрел и видел другое: не сына, что плачет над отцом, а человека, который дошёл до порога и вдруг осознал, что за этим порогом лежит не его отец. И заплакал он не от горя, а от ужаса - от того, что даже здесь, на самом дне чужой жизни, он не нашёл ни себя, ни покоя.

Дядя, стоявший рядом, тронул меня за рукав.

- Плачет, - прошептал он с холодным удивлением. - Гляди-ка, плачет.

- Да, плачет. Только не по отцу…

Князь покосился на меня, но спрашивать не стал. А я не стал объяснять.

К вечеру Москва пила и гуляла. Ворота Кремля стояли настежь, у соборов жгли костры, стрельцы и казаки вора ходили по кабакам, и никто уже не понимал, где свой, где чужой. Я вернулся домой затемно, оглохший от звона и крика, и долго стоял во дворе, не решаясь войти.

Анна вышла сама. Увидела моё лицо, взяла за руку и молча увела в дом. И только там, в тепле, у печи, я позволил себе выдохнуть:

- Я видел его. Вблизи. На белом коне.

- И кто он? - спросила она, глядя мне прямо в глаза.

- Никто. В этом-то и ужас. Он - никто. Пустой сосуд, в который не влилось ничего, кроме имени. И теперь это имя едет по Москве на белом коне, а за ним бежит вся страна.

Анна долго молчала, потом перекрестила меня, как мать сына перед дорогой.

- Тогда держись, - сказала она. - Пустых бояться не надо. Страшно другое: что пустота затягивает. Смотри, чтобы он не затянул и тебя.

Я кивнул. Но в ту ночь, лёжа без сна, я всё думал о том, как он остановился у порога отцова гроба и не смог войти.

Через неделю нас позвали к нему в палаты. Не на Думу, не на приём - отдельно, тихо, будто он хотел разглядеть тех, кто ещё недавно воевал против него. Дядя истолковал это по-своему: «Зовёт - значит, либо миловать будет, либо вынюхивать. Идём, но рты на замке».

Шли через Кремль, и Москва вокруг изменилась так, будто прошёл год, а не семь дней. У ворот стояли казаки в чужих жупанах, на площадях торговали вином и не стеснялись. По дворцовым переходам сновали поляки, бряцали саблями, громко смеялись. От этого смеха у меня сводило скулы: это уже был не русский двор, а проходной двор, в который ввалились гости и не собираются уходить.

В палате вор сидел не на троне, а на лавке у окна, в распахнутом кафтане, без шапки, и перебирал пальцами какую-то медную вещицу - не то крест, не то перстень. При нашем появлении он встал, шагнул навстречу и вдруг обнял дядю, как старого друга.

- Князь Василий Иванович! - произнес он радостно. Голос у него был лёгкий, не царский, как у человека, который привык нравиться. - А я уж думал, не придёшь. Сказывали, боишься меня.

Дядя поклонился ниже, чем следовало, и выговорил ровно:

- Государь, кого мне бояться, кроме Бога и тебя? А тебя я не боюсь - тебе служить хочу.

Он проговорил это так гладко, что даже я, знавший цену его словам, на миг поверил. Вор улыбнулся, махнул рукой, усадил нас, и началась беседа - лёгкая, пустая, как перебор струн. Он спрашивал про Бориса, про то, как тот умирал, про то, что говорили бояре, когда войско под Кромами присягнуло ему. Дядя отвечал, не поднимая глаз, и ни разу не сказал лишнего.

- А ты, - вдруг обратился он ко мне, и я вздрогнул, - ты же болезненный вроде? Но ты говорят, у Шуйских за писаря. Счётом ведаешь. Это хорошо. Мне такие нужны. Нынче все врут, а цифры не врут.

Он засмеялся, и смех у него вышел слишком громким, одиноким, как выстрел в пустой комнате.

- Сочти-ка мне, писарь, - продолжал он, подавшись вперёд, - сколько в Москве бояр, которые меня завтра продадут. Всех сочти. А то я их вижу, а сосчитать не могу: сбиваюсь, память у меня стала короткая. Иногда помню, как в Угличе на коня сажали, а иногда - пусто, будто не я жил.

Он осёкся, поймал взгляд дяди и быстро поправился: