Ликвидация. Проект Т

И тут, словно вспышка света, внутри что-то вспыхнуло. Сила воли, укрытая глубоко внутри, оказалась невосприимчива к этому холодному прикосновению. Вместо того чтобы раствориться, воспоминания не исчезли — они стали ярче, чётче, будто кто-то резко повернул ручку фокуса. Картины прошлого заиграли новыми красками, каждая деталь встала на своё место. Фая ощутила прилив сил, как будто её наполнили энергией, плотной и горячей, разгоняющей ледяную тьму.

Парень глухо выругался, пальцы его дрогнули, когти втянулись так же внезапно, как и появились. Он отшатнулся, будто сам испугался той границы, которую не смог пересечь, и, покачиваясь, побрёл прочь, растворяясь в полумраке коридора, оставляя после себя только запах озона и звенящую тишину.

В сознании Фаи воцарилась беспощадная ясность. Воспоминания об атаке, о монстре, о смерти родителей обрушились с новой силой. Но вместе с болью пришла ярость — та, что заставляет бороться, двигаться, выживать.

Напрягая все силы, она попыталась пошевелиться. Пальцы дёрнулись, сжались в кулак. Нога, сломанная и пульсирующая болью, не слушалась. Но Фая не сдавалась. Медленно, миллиметр за миллиметром, она начала освобождаться из ловушки искорёженного металла. Скрежет, боль, отчаяние — ничто не могло её остановить.

Наконец, с нечеловеческим усилием, Фая вырвалась из машины. Тело было в крови, ушибах и порезах. Но Фая была жива. Она лежала на мокрой земле, тяжело дыша, глядя на разбитую машину и тела родителей. Слёзы навернулись — она тут же смахнула их. Сейчас не время для слабости.

Опираясь на обломки, Фая с трудом поднялась. Нога подломилась, и тело упало обратно на землю. Боль была невыносимой. Но вдали, сквозь деревья, мерцал слабый огонёк — единственная надежда.

Прежде чем двинуться, она должна была попрощаться.

С трудом подойдя к искорёженному передку, Фая посмотрела на родителей. Их лица были бледными и неподвижными в свете луны. Слёзы, которые сдерживались до этого, хлынули потоком.

— Ма… Па… — шептала она. — Простите меня…

Фая не знала, за что именно просила прощения. За упрямство, заставившее их поехать ночью? За то, что не ценила каждую минуту рядом? За все невысказанные слова?

Фая нежно коснулась щеки матери, сжала холодную руку отца.

— Я вас люблю. Я буду помнить вас всегда.

Фая постояла ещё несколько мгновений, впитывая последние воспоминания. Потом вернулась к салону: телефоны разбиты вдребезги, вещи разбросаны. Но удалось найти небольшой рюкзак — сменные вещи, памятный фотоальбом, бутылка воды, остатки аптечки, несколько энергетических батончиков. Немного, но это давало шанс.

Утерев слёзы, Фая снова посмотрела на далёкий огонёк. Путь к нему казался невозможным. Но сдаться она не могла.

— Прощайте, — прошептала Фая, в последний раз глядя на застывшие лица родителей. — Мне будет вас очень не хватать.

Стиснув зубы, Фая поплелась к далёкому огоньку.

Внезапно перед ней снова возник тот человек — теперь уже совсем похожий на обычного, без звериных черт. Он был в одежде, непонятно откуда взявшейся: мешковатая чёрная толстовка, спортивные штаны, шлёпки на несколько размеров больше. Будто он накинул на себя первое, что попалось под руку.

Его кожа оставалась такой же бледной, почти прозрачной, будто сквозь неё можно было разглядеть хрупкую сеть вен, пульсирующих от каждого удара сердца. А глаза — слишком светлые, почти льдистые — выглядели странно чужими на этом измученном лице, словно принадлежали кому‑то другому, более спокойному, не знавшему боли.

Он выглядел встревоженным, словно сомневался в чём‑то, будто каждое слово, которое он собирался произнести, могло всё испортить. В его взгляде мешались странная надежда и страх — не тот животный ужас, который она видела раньше, а тихий, человеческий страх сделать неверный шаг и потерять последний шанс.

— Ты… ты помнишь что-нибудь? — хрипло спросил он.

Фая похолодела: он вернулся проверить, стёрлась ли память. И тогда она решилась подыграть. Склонив голову, Фая изобразила растерянность:

— Где я? Что произошло?

Он внимательно вгляделся в лицо Фаи, пытаясь понять, врет она или нет.

— Ты попала в аварию, ударилась головой. Ничего не помнишь?

Фая покачала головой, шепнув:

— Только боль… и пустоту.

В его взгляде мелькнуло облегчение.

— Хорошо… значит, всё получилось, — пробормотал он себе под нос и отвернулся, собираясь уйти.

— Постой! Помоги мне, пожалуйста… — слабо позвала Фая, стараясь звучать беспомощно. — Я совсем одна…

Он замер, в нём шла внутренняя борьба. Потом произнёс ледяным тоном:

— Нет. Я не могу.

И прежде, чем Фая успела что‑либо сказать, он развернулся и быстро скрылся в темноте леса, оставив её одну, раненую и беспомощную, на обочине дороги, недалеко от искореженных останков прошлой жизни. Слёзы смешались с кровью на щеках. Накатила волна тошноты — Фая наклонилась, её вырвало. Когда приступ прошёл, она утерла рот рукавом и снова подняла взгляд на огонёк. Теперь тот был не просто надеждой — обещанием, которое Фая дала себе.

Стиснув волю в кулак, Фая продолжила путь. Боль в ноге вспыхивала с каждым шагом, но мысли о родителях придавали сил: папа всегда говорил «Главное — не сдаваться», а мамины объятия будто и сейчас согревали изнутри.

Время потеряло смысл. Фая шла, цепляясь за деревья, волоча ногу, повторяя как заклинание: «Я дойду. Я обязана дойти». Огонёк то исчезал за стволами, то снова появлялся, дразня и маня.

Лес вдруг стих — даже ветер замер. Фая насторожилась. Где-то совсем близко треснула ветка. Она резко обернулась, но тьма скрыла всё. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь лес.

«Это просто ветка, — шептала Фая себе. — Просто лес живёт своей жизнью». Но страх уже скользнул под кожу, заставляя судорожно сжимать лямку рюкзака.

Собрав остатки сил, Фая снова двинулась вперед. И тут из темноты, прямо перед ней, возникла фигура. Не монстр, не тот странный человек, а кто-то другой — мужчина, высокий, в плотной куртке, с фонариком, направленным не в лицо, а чуть в сторону, чтобы не ослепить.

— Эй! — голос прозвучал неожиданно мягко, почти успокаивающе. — Ты кто? Что ты делаешь здесь одна?

Фая хотела закричать, броситься прочь, но тело не слушалось. Ноги подкосились, и она рухнула на землю, не в силах больше держаться.

— Не подходи! — прохрипела Фая, хотя голос звучал жалко и слабо. — Не трогай меня!

Незнакомец замер, медленно опустил фонарик, чтобы свет не бил прямо в глаза, и поднял руки, показывая, что не опасен.

— Я не причиню тебе вреда, — спокойно сказал он. — Я лесник, живу вон там, в сторожке у старой просеки, на границе Т-6-А4 и Т-6-Б1. Услышал шум, пошёл проверить… А тут ты. Ты ранена?

Фая смотрела на него, пытаясь понять, можно ли верить этим словам. В её мире, где за каждым деревом пряталась угроза, доверие стало роскошью, которую она не могла себе позволить. Но сил сопротивляться уже не было — ноги будто приросли к полу, а внутри разливалась странная, почти пугающая усталость.

И вдруг взгляд зацепился за самую обычную деталь: глаза. Не льдисто‑голубые, не светящиеся, не пугающие своей чуждостью — а самые обычные карие. Тёплые, чуть усталые, в них не было ни хищного блеска, ни холодной расчётливости, ни той бездонной пустоты, которая заставляла сжиматься от одного взгляда. Просто человеческие глаза, в которых читалась неловкость и отчаянное желание быть понятым.

А ещё — кожа. Никакой болезненной прозрачности, никаких неестественно синих вен, будто проступающих сквозь тонкую пелену. Обычная кожа, чуть смуглая, с лёгкой тенью усталости, как у человека, который слишком долго не спал и слишком много пережил

— Машина… авария… — выдавила Фая, и слова дались ей с трудом, будто каждое царапало горло изнутри. — Родители… они…

Голос сорвался, и слёзы, которые она так старательно сдерживала, снова покатились по щекам, смешиваясь с грязью и кровью. Мужчина тихо выругался себе под нос, потом быстро опустился рядом с ней на колени, стараясь не делать резких движений.

— Давай я помогу тебе встать, — тихо сказал он. — Тут недалеко. У меня есть аптечка, теплая вода. Ты сможешь дойти, если я тебя поддержу?

Фая колебалась всего мгновение. В чужих глазах не было ни хищного блеска, ни безумия — только усталость и искреннее желание помочь. И этого оказалось достаточно.

— Да, — прошептала она. — Пожалуйста… помогите.

Лесник аккуратно подставил плечо, помог подняться. Фая стиснула зубы, чтобы не закричать от боли, и оперлась на него. Каждый шаг теперь давался чуть легче — не потому, что боль ушла, а потому что она больше не была одна. Пока они медленно шли к сторожке, мужчина тихо рассказывал:

— Тут у нас глухо, редко кто ездит. Я лесник, уже третий год тут живу. Иногда кажется, что весь мир забыл про это место. Но сегодня… сегодня я будто почувствовал, что случится беда. Поэтому и пошёл проверять дорогу.

Фая слушала его голос, ровный и спокойный, и впервые за эту бесконечную ночь стало чуть теплее внутри. Не физически — тело всё ещё сотрясала дрожь, — а где-то глубоко, там, где пряталась надежда.

Когда впереди показалась маленькая деревянная сторожка с тусклым светом в окне, у Фаи на секунду перехватило дыхание. Это был не просто дом — это было убежище. Место, где можно было упасть, закрыть глаза и позволить кому-то другому хоть ненадолго взять ответственность на себя.

Лесник открыл дверь, усадил её на жёсткую, но такую желанную кровать, зажёг лампу. Комната наполнилась тёплым желтоватым светом, который казался почти волшебным после тьмы леса.

— Сейчас я всё сделаю, — пообещал он, доставая аптечку. — Сначала обработаю раны, потом дам горячего чая. А потом расскажешь, если сможешь.

Фая кивнула. Напряжение, сковывавшее её с момента аварии, понемногу отпускало. Но в глубине души она знала: это лишь короткая передышка. Тайна, скрытая за кодом Т‑5‑В1‑4, всё ещё висела над ней. Но не сегодня. Сегодня ей просто нужно было выжить.

Пока лесник возился с бинтами, Фая закрыла глаза. Перед внутренним взором мелькнули лица Сони и Лизы. «Я должна им написать, — подумала она. — Должна дать знать, что жива». Но телефоны разбились, а здесь связь не ловила. Оставалось только надеяться, что подруги не сдадутся и будут её искать.

— Как тебя зовут? — тихо спросил лесник, промывая порез на её щеке.

— Фая, — прошептала она.

— Хорошо, Фая, — кивнул он. — Теперь ты в безопасности. Хоть ненадолго.

Фая хотела ему поверить. Очень хотела. Но где-то на краю сознания всё ещё шевелился страх: а вдруг и это место — часть чьей-то зловещей игры?

Когда мужчина протянул кружку с чаем, тепло обожгло ладони, и по телу медленно растеклось долгожданное облегчение. Впервые за ночь Фая позволила себе подумать: «Может быть, я действительно выживу».

Она не заметила, как веки стали невыносимо тяжёлыми. Тепло, тихий голос, мягкий свет — всё слилось в убаюкивающее ощущение, будто её наконец укрыли от ветра и холода. Слова рассыпались, не успев сложиться во фразы, и Фая провалилась в беспамятство.

Время внутри сторожки текло странно. Фая то приходила в себя, то снова уплывала в вязкий сон, где кошмары смешивались с воспоминаниями. Лесник — его звали Игорь — терпеливо ухаживал за ней: промывал раны, менял повязки, приносил тёплый бульон, тихо сидел рядом, если она просыпалась в панике.

— Ты в безопасности, — повторял он спокойно. — Я здесь. Ты просто отдыхай.

На четвёртый день Фая смогла сесть, опираясь на спинку кровати. Голова кружилась, нога ныла, но она чувствовала, что больше не может просто ждать.

— Игорь, мне нужно идти, — хрипло сказала Фая. — Мои подруги… Они не знают, где я. А в нашем секторе А1 что-то происходит — я чувствую это.

Игорь замер, потом подошёл к окну, отодвинул занавеску и посмотрел в сторону дороги.

— Единица в Альфе, — повторил он тихо. — Туда уже несколько дней не доходят даже наши рации. Связи нет.

— Значит, я должна туда попасть, — настаивала Фая. — Даже если придётся ползти.

Игорь повернулся к ней, и во взгляде мелькнуло уважение.

— Ты упрямая. Но ты права: сидеть тут и делать вид, что ничего не происходит, уже нельзя. У меня есть старый квадроцикл. До ближайшей развилки довезу тебя. Дальше придётся идти пешком, но хотя бы часть пути сэкономишь.

Фая хотела возразить, что справится сама, но прикусила язык. Сейчас она действительно не справится.

— Спасибо, — тихо сказала Фая. — Я верну долг. Когда всё закончится.

Игорь усмехнулся без веселья:

— Не надо ничего возвращать. Просто постарайся выжить.

Путь до границы Т‑6‑А1 оказался мучительным: квадроцикл трясся на кочках, каждый толчок отдавался в повреждённой ноге. Игорь ехал впереди, иногда оборачивался, коротко проверял, держится ли она, и снова смотрел вперёд. В этом молчании было что‑то надёжное.

Когда они добрались до развилки, где просека упиралась в заброшенную дорогу, Игорь заглушил мотор. Вокруг стояла странная, неестественная тишина — даже птицы не пели, будто лес затаил дыхание. Пыль медленно оседала на траву, подчеркивая эту звенящую пустоту.

— Дальше ты пойдешь одна, — сказал он, не глядя на Фаю, будто боялся, что взгляд сломает решимость. — Я не могу идти с тобой. Если там что‑то случилось, мне нужно будет вернуться и предупредить своих.

Фая кивнула, не в силах говорить. Она слезла с квадроцикла, стараясь не опираться на больную ногу, и посмотрела на дорогу, уходящую в сторону границ

Игорь молча подошёл к багажнику, достал рюкзак Фаи и протянул ей.

— Тут немного, но пригодится: вода, сухари, пара банок тушенки, спички, ещё один бинт и обезболивающее. И вот это. — Он положил сверху маленький компас на потрепанном кожаном ремешке. — Старый, но точный. Если связь не появится, он выведет тебя хотя бы к железной дороге. Там больше шансов встретить нормальных людей.

Фая взяла рюкзак, ощутив приятную, почти спасительную тяжесть.

— Спасибо, — прошептала она, и голос дрогнул. — Я… я не знаю, как тебя благодарить.

— Не надо благодарить, — тихо ответил Игорь, глядя куда-то поверх её головы, будто боялся, что, если посмотрит прямо, не сможет отпустить. — Просто иди. И не геройствуй. Если станет совсем плохо — прячься. Выживание важнее гордости.

— Будь осторожна, — добавил он чуть мягче. — И, если увидишь что-то странное… не пытайся разобраться в одиночку. Просто уходи.

Фая снова кивнула, а потом, не выдержав, шагнула к Игорю и крепко обняла. Это было не по-геройски, не по-взрослому, но ей нужно было почувствовать, что есть хоть кто-то, кто верит в неё.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

Игорь кивнул, положил руку на плечо Фаи, чуть сжал — и тут же убрал, будто сам испугался этой вспышки тепла. Он завел мотор снова, но не поехал прямо, а свернул на узкую, заросшую тропу, уходившую в сторону.

— Я поеду этой дорогой. Так быстрее доберусь до связи, — бросил коротко, будто оправдываясь, и уже собрался рвануть вперед, но вдруг замер, будто что‑то вспомнив. — И… Фая. Не возвращайся туда, где была авария. Там уже почти всё убрали, я договорился. Но тебе незачем снова это видеть.

Он не стал объяснять, как договаривался, сколько сил на это потратил, сколько людей пришлось уговорить. Просто смотрел на неё несколько секунд, потом резко кивнул и поехал прочь, оставляя за собой тонкую струйку пыли и ощущение, что он уносит с собой часть опоры.

Фая стояла, прижимая руку к боку, и смотрела вслед, пока квадроцикл не скрылся за поворотом.

Она всё поняла. Игорь специально выбрал маршрут, который уводил их подальше от места аварии, чтобы Фая не вспомнила, не споткнулась взглядом о то, что могло снова швырнуть её в тот ужас. И то, что он сам упомянул про убранную аварию, звучало как попытка защитить даже после расставания.

Слеза скользнула по щеке, но Фая тут же смахнула её. Не время.

Но внутри ворочалось ещё одно чувство — тяжёлое, колючее. Вина. Фая так и не сказала Игорю про того… существа. Получеловека‑полумутанта, которого видела (или думала, что видела) в лесу. То ли сон, то ли бред от боли и шока, то ли реальность, которая была слишком страшной, чтобы произносить вслух. А теперь, когда Игорь уехал, рискуя собой, чтобы предупредить других, эта недоговорённость жгла сильнее, чем боль в ноге.

«Я должна была сказать, — крутилось в голове, пока она делала первый шаг по заброшенной дороге. — Хоть что‑то. Хоть намёк».

Но следом приходила другая мысль: а вдруг это действительно был бред? Вдруг Фая сама всё придумала, чтобы объяснить свой страх? И тогда она просто подвергла бы Игоря лишней опасности, заставила бы его искать то, чего нет.

Фая сделала ещё один шаг, потом ещё — но вдруг остановилась. Ноги будто сами отказались идти дальше. Не пошла по дороге к месту аварии — потому что знала: если даже посмотрит в ту сторону, где всё рухнуло, её просто накроет, и она уже не встанет. Но совсем не попрощаться с тем, что осталось от прошлой жизни, тоже было нельзя. Фая закрыла глаза и тихо прошептала:

— Простите. Простите, что не смогла вас защитить. Что не смогла ничего сделать.

Майский ветер шевельнул траву, но не принес ни ответа, ни утешения — только лёгкое, едва уловимое тепло, словно кто-то на секунду коснулся её плеча.

— Но я не сдамся, — продолжала Фая, и в голосе, сначала тихом и ломком, постепенно появилась твердость. — Я буду идти дальше. Ради вас. Чтобы всё это не было зря.

Фая достала из кармана штанов старую фотографию — та самая, где они втроём смеялись у университетской стены, а родители стояли позади, обнявшись. Фая провела пальцем по их лицам, будто хотела запомнить каждую чёрточку, каждую улыбку.

— Я буду помнить, — тихо сказала, пряча снимок обратно. — Каждую минуту, что мы провели вместе. Каждую вашу фразу. Каждую заботу.

И, словно услышав эти слова, ветер снова шевельнулся, на этот раз чуть сильнее, будто кивнул в ответ.

Фая глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие, и расправила плечи. Боль никуда не исчезла, нога по-прежнему ныла при каждом движении, но внутри появилось что-то новое — не надежда, нет, пока ещё слишком рано для неё, а решимость. Тяжёлая, спокойная, как камень, который не сдвинуть ни ветром, ни бурей.

Фая посмотрела на свой рюкзак, на компас, на дорогу впереди. И сделала первый шаг. Потом второй. И ещё один. Каждый шаг отдавался болью, но теперь эта боль была не просто мукой — была напоминанием. О том, что Фая жива. О том, ради кого должна выжить. О том, чьё прощание теперь ведет вперед.

По мере приближения тишина сменилась гулом. Отдалённые крики, взрывы, стрельба… Город, казалось, превратился в поле боя. На подходе к окраинам Фая увидела первых беженцев. Люди, одетые в потрёпанные куртки и жилеты с маркировкой сектора, брели по дороге, подальше от города. У многих на рукавах были нашивки с кодами зон и личными идентификаторами. Кто‑то тащил сумки, кто‑то прижимал к груди планшет с мигающим экраном, кто‑то вёл за руку ребёнка, не сводя с него глаз, будто боялся, что тот исчезнет в этой суете. Их глаза были полны отчаяния и страха. Некоторые молча плакали, другие бормотали обрывки фраз про «перекрытие коридоров» и «аварийный протокол». Они шли, спотыкаясь и падая, но поднимались снова, гонимые ужасом, который творился в городе.

Фая почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что же там происходит?

Она остановила одну женщину, тащившую за собой маленького ребёнка. На её куртке тускло поблёскивал значок с кодом Т‑6‑С‑12 — похоже, та была из административного персонала одного из городских узлов шестой зоны.

— Что там происходит? – спросила Фая, задыхаясь от волнения. – Что с городом?

Женщина посмотрела на неё заплаканными глазами, машинально поправила бейдж, будто тот мог как‑то защитить от происходящего.

— Там ад, – проговорила она. – Мутанты повсюду. Они убивают всех подряд. Система секторов рушится: коридоры перекрывают, статусы меняют каждый час. Спасайся, пока не поздно.

Фая кивнула и отпустила её. Слова женщины лишь укрепили решимость. Она должна была узнать, что случилось. Пройдя через блокпост, охраняемый солдатами в броне с эмблемами службы контроля периметра, Фая наконец‑то вступила на улицы города. И то, что предстало перед глазами, превзошло все самые страшные ожидания.

Разрушенные здания, перевёрнутые машины, растерзанные тела на улицах… Город был опустошён. Воздух был пропитан дымом и гарью, а над кварталами висели тяжёлые облака, подсвеченные тревожным красным светом аварийных прожекторов. На столбах мигали таблички с предупреждениями: «Статус сектора изменён. Доступ ограничен. Перемещение по коридорам только по спецпропускам». Где‑то вдалеке сирена выводила прерывистый ритм, который означал активацию протокола «Периметр‑Альфа».

Не раздумывая, Фая направилась к общежитию, где многие месяцы она разделяла счастливые моменты студенческой жизни вместе с Лизой и Соней. Это место было не просто зданием — это была её точка опоры, её «маяк» в этом городе.

Добравшись до общаги, Фая увидела, что здание сильно повреждено. Окна выбиты, стены исцарапаны глубокими бороздами, будто по ним прошлись когтями, повсюду валялись обломки мебели и обрывки кабелей с маркировкой внутренней сети сектора. У входа дежурили несколько солдат с оружием в руках; на их планшетах мелькали схемы коридоров и списки статусов, которые обновлялись каждую минуту. Один из них поднял взгляд, коротко оценил её вид и устало бросил:

— Дальше нельзя. Зона закрыта на карантин. Все перемещения — только по приказу штаба.

Но Фая не слушала. Она смотрела не на солдат, а на темный проём коридора, где когда‑то звенел смех её подруг. Сейчас там царила тишина, тяжёлая и неестественная, будто само пространство отказывалось помнить о прежней жизни.

«Лиза… Соня…» — пронеслось у неё в голове. Она должна их найти. Даже если весь город превратился в лабиринт закрытых коридоров и меняющихся статусов.

Пытаясь обойти их стороной, Фая заметила знакомую фигуру. Это был староста их группы, Дима. Обычно уверенный в себе, всегда отзывчивый и готовый прийти на помощь, сейчас выглядел совершенно другим человеком. Плечи поникли, взгляд стал тусклым и потерянным. Его одежда была грязной и помятой, со следами запёкшейся крови, а на лице виднелись следы усталости и невыплаканных слёз.

— Дима! — позвала Фая, обрадовавшись знакомому лицу, хотя его нынешний вид сильно встревожил.

Дима вздрогнул и обернулся. Увидев Фаю, он нахмурился, словно не мог поверить своим глазам.

— Фая? — произнес удивлённо, заключая подругу в объятия, голос звучал хрипло и надломленно. — Ты жива? Я думал…

— Что здесь произошло? — перебила Фая, игнорируя чужие слова. Она не могла терять время на объяснения. — Где Лиза и Соня?

Дима опустил глаза и отошёл от Фаи, избегая её взгляда. Он помял в руках смятый край своей ветровки.

— Лиза и Соня… — пробормотал едва слышно. — Их больше нет.

Сердце Фаи оборвалось. Слова Димы прозвучали как приговор, словно гром среди ясного неба.

В этот момент взгляд скользнул по стене рядом с КПП — по трафарету, который Фая раньше не замечала: Т‑6‑А1‑7.

Т‑6-А1. Шестая зона. Единица в Альфе. Тот самый сектор, где они жили, учились, смеялись. Но теперь рядом, прямо поверх старой краски, кто‑то вывел жирным красным маркером: Т‑6‑А1‑7‑Q.

Q — Quarantine. Карантин.

И эта буква вдруг всё объяснила лучше любых слов. Общежитие, где жили Лиза и Соня, теперь не дом, а территория, которую система официально признала опасной. Не место, где можно обнять подругу, а объект, к которому даже подходить запрещено.

— Они погибли, Фая, — повторил Дима, и его голос был тихим, словно шёпот ветра. — В самом начале. Монстры напали на общежитие. Они… они не смогли спастись. Я… я пытался… но не успел. Я был там, Фая. Я всё видел…

Фая смотрела на Q, и ей казалось, что эта буква въелась прямо в сетчатку. Холодная, безликая, окончательная. Система уже всё решила: тут больше нельзя жить, тут больше никого нельзя спасти.

Невольно, почти машинально, Фая сделала то, что делала всегда, когда мир становился слишком резким и невыносимым: она «сфотографировала» образ. Не камерой — памятью, по кусочкам, как училась когда‑то: угол стены, где стык кирпичей образует неровную стрелку; облупившуюся краску вокруг кода; дрожащую тень от решётки, похожую на трещину; и эту проклятую Q, будто вырезанную прямо в воздухе. Она фиксировала детали не для того, чтобы сохранить их, а чтобы удержать себя — чтобы, если почва уйдёт из‑под ног, можно было вернуться к этому кадру и сказать: «Вот где я стояла. Вот что я видела».