ЖЕНЩИНА В ГОЛУБОМ. Поражение

– Когда в деревне людей не остаётся, и козла муллой Норкузи зовут, как говорится. Так ты теперь государство? Ни чалмы у тебя, как у Шайман-кази, ни грозного вида, как у Ходжа-бобо, ни брюха, как у Мавлон-поччо. Кто тебя слушать станет? – засмеялся Раззок. – Какую должность дали? Элликбаши, старосты?

– Ну и деревенщина ты! Время пузатых ходжей прошло, – рассердился Комил. Обидно было, что даже ближайшему другу не может ничего втолковать. – Другое время началось, совсем другое! Теперь государством будут управлять бедняки, такие, как мы с тобой… Мне так сказали. Понял? «Будешь нашим представителем в Гултепе, сообщай, что там хорошего и плохого происходит, потом жалованье назначим», – сказали.

Раззоку это не понравилось:

– А твоё дело, часом, не предательство, не шпионство? По твоим словам, чем-то таким попахивает.

– Ты в своём уме? Какое предательство? Представитель власти… И тебе то же советую. У этого государства есть будущее: кругом одни бедняки. Они будут жить, и государство вместе с ними. Четыре-пять баев ничего не сделают, вот увидишь.

– А войско?

– Да они игрушки в руках баев. Думаешь, что-нибудь сделают? Дальше грабежа бедняцких заморышей – телят да коз – не идут. Почему мирзо не трогают, а у Бекмурода последнее зерно забирают? Жизнь не так проста, как ты думаешь.

Раззок не поверил другу, точнее, не поддался на его уговоры и со свойственной ему мягкостью тихонько сказал: «Может, и так».

Подумал: какое богатство я наживу этим спором?

***

Назар и Бекмурод ещё не привыкли к своему новому положению. Чувствуя себя неловко, смущаясь обращённых на них взглядов, тревожно проезжая деревни верхом, с ружьями за плечами – вдруг наткнутся на солдат, – они в назначенное время прибыли к дому Полвона.

На поле за его двором, где уже сжали хлеб, собралось около двадцати джигитов. Большинство – молодые. Бекмурод решил: немногие, подобно ему и Назару, пришли сюда из заботы о семье; этих привёл юношеский пыл.

Они были ровесниками Комила, только выбрали другую дорогу.

Во что превращает жизнь молодых людей, выгоняя их из дома? Неясное будущее, безнадёжный завтрашний день заставляют молодёжь этого времени играть со смертью. В этом они и находят смысл жизни.

Среди собравшихся внимание обоих привлекли Остон, Сафар, Рахмон и Окбута. В отличие от остальных, они уже знали, что к чему, повидали и хорошее, и плохое. Не съёживались, как цыплята перед ястребом, не поглядывали исподлобья на других с тревогой. Видно было: с Полвоном они сотрудничали и прежде.

Остон из Кайрокли был щёголем: чистая рубаха из грубой ткани, смазанные жиром сапоги блестят. Короткая борода аккуратно подстрижена, на гладко выбритой голове – тюбетейка. И за оружием он ухаживал: оно сияло. На коня даже набросил ярко-алую попону. Обтянутое кожей седло украшали блестящие гвозди, седельную луку обвивала какая-то жёлтая жесть. К узде и недоуздку прикрепил кожаные амулеты и бусины; перемётная сума с кистями переливалась всеми цветами радуги.

«Столько бусин и оберегов даже на колыбели долгожданного внука Ходжа-бобо нет», – подумал Бекмурод, залюбовавшись разукрашенным конём.

Сафар – маленький, худой, говорливый: челюсть не отдыхает. Слова сыплет быстро, а под конец всякий раз смеётся: «Хи-хи». Смуглый, с тусклым лицом и тёмными пятнами под глазами – видно, какая-то болезнь в нём сидит.

Рахмон – неповоротливый, спокойный, своего мнения нет: разинув рот, смотрит на того, кто говорит. Обжора. Любой разговор сводит к еде. Послушаешь его – решишь, что ни о чём, кроме куска, не заботится. Так и было: этот отец четверых детей никогда ни о чём, кроме собственного аппетита, не думал; о том говорила и его рыхлая полнота. По разговорам стало ясно: в отряд Полвона он пришёл ради того же. Всё благодарно вспоминал: прежде ел мучную похлёбку да кашу, а теперь, слава Богу, довелось попробовать жирного плова и жаркого.

Окбута – борец и наездник, невысокий, но крепкий: плечи готовы рубаху разорвать. Горд собой и, кажется, без всякой нужды то и дело прохаживается перед людьми, выставляя напоказ свою стать.

«Этим умереть будет легко, – решил Бекмурод, глядя на молодых. – Не знают ещё, в чём прелесть жизни; ниточки, удерживающие их на этом свете, тонки. Не останется за ними, как за мной, целый выводок голодных, плачущих детей. Если уж смерть прижмёт, смогут умереть счастливыми и радостными».

Вид такой вооружённой толпы встревожил его. Прежде он понимал, в какую игру ввязался, но сердцем ещё не прочувствовал её сути. Эти джигиты с огнём в глазах кого угодно заставят содрогнуться; спутанные кони на поле бьют копытами, ржут, ещё сильнее тревожа сердце. В такой обстановке человек забывает о себе и понимает: он лишь малая частица чего-то большого.

Полвон вышел из дома в военной форме зеленоватого, фисташкового оттенка. Новый ремень, кобура маузера и прочее снаряжение на поясе придавали ему вид настоящего командира.

– Вы знаете, – начал он, обращаясь к джигитам, отдыхавшим в тени старой ивы, разморённым жарой. Назар и Бекмурод были среди них. – Я много лет борюсь с властью. Хочу, чтобы мы сами стали хозяевами нашей страны, очистили землю, занятую неверными… Теперь пора бороться вместе! Когда же мы вздохнём свободно, создадим своё государство? Хоть один из вас задавал себе такой вопрос? Нет, нельзя больше лежать, живя по правилу: «Дашь – поем, ударишь – умру». Нельзя жизнь, данную нам на время, провести за скотиной и кетменём, ожидая чужой милости. Хватит жить одним сегодняшним днём… Будем горды, станем хозяевами себе и своей жизни. Наши предки были настоящими воинами. Не вяли, как мы, не служили кучке отступников – считали это позором… Джигиты, братья, младшие мои, пришло время воевать! Будем и дальше молчать – безбожники совсем растопчут нас… Станем сражаться, потому что в любом случае выиграем. Победим – народ обретёт свободу. Даже потерпев поражение, останемся в выигрыше: враг начнёт считаться с этим народом, поймёт, что нельзя играть с нашей верой и нашим народом, вынужден будет уступить. Значит, при любом исходе победа за нами! Наше дело не исчезнет бесследно. Если не нам, то детям непременно принесёт пользу. На днях я получил благословение нашего духовного наставника. Ишаны на нашей стороне. Сам бек присвоил мне звание юзбаши, прислал оружие. Мы на верном пути, и сторонников в стране у нас много. Боремся за то, чтобы восстановить веру, вернуть её народу… Ещё скажу: нет у нас крепости, которой мы правим. Мы живём среди этого народа, на этой земле. Не обижайте людей по пустякам. Без моего разрешения ни чужой щепки не трогайте. Узнаю, что кто-то без причины человеку душу ранил, – не прощу… – После торжественной речи Полвон помолчал и продолжил тише: – А сейчас отправляемся. Пройдём через Дайрабад, пойдём к горам. Там бек собирает всё войско.

Джигиты принялись укладывать перемётные сумы. Во время сборов Назар и Бекмурод познакомились с остальными. Несмотря на жару, все взяли чапаны, некоторые – даже тёплые чакманы. Сумы наполнили едой и ячменём, которые раздавали люди Полвона.

Конь был мечтой всей жизни Бекмурода, и он ухаживал за ним с такой любовью, что за два дня животное заметно ожило, стало бодрее, шерсть заблестела. «И животному, и растению, и человеку нужна любовь», – говорил его покойный отец.

Под вечер Полвон повёл своих два десятка джигитов в путь, спрятав оружие в чапанах. Опасался встречи с солдатами, поэтому ехал ночью. В родных местах никого не боялся, а особенно осмелел после того, как бек сделал его юзбаши и поручил присматривать за краями Мингии. Стал собирать налоги с деревень, старался не пускать на вверенную ему землю солдат новой власти, грабивших население, и людей Додхобека и Даминбека, собравших собственные отряды и действовавших как вздумается. Но сейчас ехал в незнакомые места, и неизвестно, кого встретит по дороге. Джигитов надо беречь!

Назавтра, ближе к полудню, они добрались до назначенного места – деревни Чупонавул среди гор. Здесь стояли люди, встречавшие прибывающих. Полвона и его джигитов провели дальше, к холмам, где были поставлены юрты и сновало бесчисленное множество вооружённых людей. Вокруг – голая земля, ни дома, ни дерева.

Полвон взял небольшой мешок с подарками и отправился к беку.

Джигиты не знали, зачем на самом деле прибыли сюда. Разобрались позже, после полудня: всё войско бека собралось на учения, осваивать военное дело, искусство войны. По отрядам ходили разговоры, что вскоре готовится нападение на Самарканд. Поэтому бек решил собрать войско, научить отряды согласовывать действия, вместе вступать в бой, хоть немного подготовить к войне юнцов, недавно пополнивших ряды.

Говорили, что обсуждается и объединение с отрядами, ведущими джихад в Фергане, что между сторонами ходят посланцы. Как ни хотелось Полвону успеха, он в него не верил: единство было подорвано ещё во времена ханств. У сторон разные настроения, намерения, цели. Неизбежны и споры об общем руководстве; нет человека, способного взять его на себя и удовлетворить требования всех сторон.

Среди наставников были турки, прибывшие из Рума, и русские военные, прежде воевавшие против народа, а теперь давно жившие в этих краях. Их светлые лица покраснели на солнце. Турок ещё можно было кое-как понять, но русские знали лишь четыре-пять местных слов: с ними общались через переводчика или знаками.

На занятиях по стрельбе один из них, высокий русский военный в выцветшем, грязном мундире, пропахшем потом, стал смотреть на Бекмурода с уважением. На первом же занятии тот сбил цель – небольшой камень, поставленный на большой валун. С тех пор офицер уделял ему особое внимание. Даже на занятиях с саблей, хотя Бекмурод к этому делу не был способен, настойчиво пытался чему-то его научить, что-то втолковать.

Однажды бек обходил лагерь, наблюдая за занятиями. Русский военный как раз учил джигитов Полвона стрелять. Когда высокий, крепкий бек в военной форме, с маузером на поясе, в хромовых сапогах подошёл в сопровождении Полвона и четырёх-пяти помощников, офицер стал что-то объяснять ему по-русски, вставляя узбекские слова. Бек протянул Бекмуроду руку и крепко пожал её:

– Молодец! Нам нужны такие джигиты, как ты! – Велел стоявшему рядом: – Выдайте этому джигиту пистолет от моего имени… Полвон, замечательных людей ты собрал, спасибо. Береги их.

Сердце Бекмурода взволновалось. Бек прошёл дальше и тронул Окбуту за плечо:

– Борешься?

Тот смущённо опустил глаза, и Сафар, воспользовавшись этим, по своему обыкновению вмешался:

– Борется… Мы все не промах. Лучшие джигиты Мингии. Хи-хи…

Полвон хотел одёрнуть его – за смешок, а не за слова, – но бек заметил это и опередил:

– Ничего, гордость тоже не вредна. Кто в себе уверен, гору в порошок сотрёт.

Джигиты участвовали в совместных военных упражнениях. Сначала юнцам, не бывавшим дальше родной деревни, всё казалось игрой: посмеивались друг над другом. Потом, когда из ружей прозвучало несколько выстрелов, испугались и стали вести себя так, будто вступили в настоящий бой.

Двадцать дней учений среди гор открыли глаза ребятам, ещё не понимавшим, что такое война, стрельба и сабельная рубка.

Рахмону пришлось тяжело. Продовольствия становилось всё меньше; окрестные деревни тоже перестали давать продукты, овец и ягнят. Денег на покупку не осталось. Привыкший к сытой жизни, Рахмон тосковал по жаркому на курдючном жире, по жирному плову и всё хуже владел собой. Стал раздражительным, вместо занятий ложился в сторонке. Многим это не нравилось, но никто ничего не говорил. Опытные знали: с таким нравом уже в первом бою попадёт под пулю и погибнет.

Когда учения закончились, бек собрал всё войско – больше тысячи джигитов – и, взойдя на большой валун, произнёс речь:

– Джигиты! Соратники! Братья! Ради нашего народа мы взялись за правое дело: боремся за восстановление мусульманского порядка в стране и за свободу народа. Больше сорока лет мы под гнётом неверных. Довольно! Пора взять оружие и изгнать безбожников с этой священной земли… Вы знаете: старая власть нашей вере не противилась. Но новые большевики хотят отвратить народ от религии, натравить отцов на детей, детей – на отцов. Их солдаты грабят народ. Они хотят истребить лучших джигитов, людей верующих, а остальных превратить в рабов… Не забудем, чьи мы потомки… С сегодняшнего дня забудьте, что такое страх! Мы одержим великие победы, и каждый из вас займёт самые почётные должности в государстве, которое мы создадим. Многие правители мира на нашей стороне. Построим свою державу, где расцветут вера и нравственность… И ещё: пусть никто никогда не действует самовольно, не грабит народ. Каждый, кто причинит людям зло, будет наказан. Таким не будет прощения. Ведь мы взялись за это дело, чтобы принести народу свободу, а не грабить его. Мы не шайка разбойников, как солдаты, и не станем, подобно им, унижать людей. Освободим народ от их гнёта, вернём ему веру… Через вас я хочу сказать народу: подними голову, людская масса! Ты родился не для того, чтобы жить с поникшей головой, служить чужим рабом! Ты тоже человек. Имеешь право на своей земле иметь государя своей веры, в своём государстве служить своему беку!

Бек говорил громко, грубым голосом, с остановками, но в нём слышалась искренность. Речь многих взволновала, а кое-кто язвил:

– Нашёлся защитник, – шепнул стоявший рядом с Бекмуродом Рахмон. – Говорит, будто отец оставил ему казну, чтобы столько людей кормить. Если народ не грабить, где он возьмёт оружие, патроны и еду на всех?

Бекмурод собрался возразить, но прикусил язык.

***

Мулла готовился к свадьбе.

Чтобы будущий тесть когда-нибудь не попрекнул его и чтобы сохранить перед ним достоинство, он пустил в ход все возможности. Собирал деньги и вещи на свадебные расходы.

Но с наступлением лета спрос на ишанов и мулл падал. Все с головой уходили в работу, забывали о болезнях и душевных муках. Теперь его главным занятием были не молитвы, а мирские дела: написать кому-нибудь письмо, прочесть что-нибудь, разрешить по шариату неулаженный спор.

Здесь он был не один: и прежние кази, и новые суды – они мало вмешивались в дела мусульман, споры населения, исповедовавшего ислам, разбирали кази по шариату, – и всякий, у кого были сила и оружие, брался разрешать ссоры и разногласия.

Близких, которых можно было позвать на свадьбу, у муллы не было.

Он жил в поперечной комнате дома Узок-ака, служившей гостевой; дверь выходила к воротам. Отсюда внутреннего двора не было видно. Общаться с домашними можно было только через маленькое окно, выходившее в айван, через которое гостям подавали еду и прочее. Когда отца не было дома, Матлуба три-четыре раза в день стучала в это окошко и приносила хлеб и чай. Застенчивая, она всё же стала приходить без паранджи, с открытым лицом. Сначала это удивило муллу, потом пришлось по душе.

Многие уже знали о предстоящей свадьбе, но положенные обряды ещё не были соблюдены: мулла не посылал сватов, отец девушки не давал согласия. Кого ему послать сватом, если самый близкий человек здесь – сам Узок-ака? Кому ещё открыть сердце?

И этот вопрос решил Узок-ака. Позвал одного из деревенских аксакалов, своего ближайшего единомышленника, старика Сотима, открыл ему душу и попросил как-нибудь объяснить всё мулле.

Старик многое повидал. В молодости служил в войске эмира, участвовал в Самаркандском восстании против русских, потом едва спасся бегством. Теперь сгорбился, без палки не мог разогнуться, но говорил всё так же смело. Хоть и был намного старше Узок-ака, беседы у них ладились, друг к другу ходили. Жили по соседству. Далеко старик ходить не мог: выйдет за калитку, сядет на пень под обрезанной ивой, позовёт соседа – и болтают весь день. Иногда выйдет к нему, мешает работать, часами ведёт разговоры. Зимой занимают уголки у сандала; все уже уснут, а они ещё беседуют.

Мулла косил во дворе первый урожай люцерны. Сотим подошёл к нему, переваливаясь на старых ногах. Поздоровались, пожелали друг другу доброго труда и благополучия. Старик взял охапку свежескошенной люцерны, бросил на межу и осторожно уселся сверху.

– Бережёте себя, дедушка? – пошутил мулла.

– Старому жизнь дорога, – засмеялся старик, показав беззубые дёсны. – Эх, чего только эта голова не пережила! Потому и дожил до таких лет, братец, что себя берёг. А иначе кто бы дал мне столько прожить? Какие джигиты на войне погибли! А сколько потом в смутах сгинуло. Считать – не пересчитать…

Мулла поморщился: подумал, что старик, как обычно, до заката будет рассказывать о прошлом, расписывая его всеми красками. В самом деле, как многие пожилые люди, он теперь жил одной болтовнёй: хвастался тем, что видел и не видел, делал и не делал, знал и не знал. Его рассказы вся деревня, от мала до велика, выучила наизусть. И всё-таки слушали молча. Что ещё делать?

– А человек, оказывается, живучий. Умереть ему трудно, – предался воспоминаниям старик. – Когда мы в Самарканде в бой пошли, снаряд русской пушки распорол живот джигиту, бежавшему рядом со мной, выворотил все внутренности. Эй, поверишь ли: он так и бежал с криком, даже не понял, что живот разорвало. Шагов десять-пятнадцать пробежал, волоча кишки по земле, потом упал… Страшная была война…

Мулла представил человека, бегущего и волочащего кишки, – по телу пробежала дрожь, к горлу подступила дурнота. Старик понял его настроение по лицу и сменил тему:

– Ты ведь тоже, кажется, мир повидал, а ничего не рассказываешь?

Так он приблизился к цели, но мулла ещё не понял его намерения.

– Таких великих дел, как вы, не совершал. В Бухару поехал, людям служил, потом учился. Вот, судьба привела сюда. Слава Богу! На войне не был, с саблей не скакал, из ружья не стрелял. Что рассказывать? – Мулла сел рядом со стариком, чтобы наточить серп.

– А жениться, говорю, тоже забыл? – поинтересовался старик.

– Не время, – ничего другого мулла не нашёл.

– Будешь время выбирать – оно никогда не придёт. Так холостым и останешься, – перешёл к наставлениям старик. – Я вот много прожил, всякое видел, понял жизнь. Суетная она, братец. Какие джигиты умерли, не оставив после себя ни следа! Смысл жизни – в детях. Повезёт, до старости доживёшь – прокормят. Не доживёшь – после тебя огонь в доме поддержат. Выходит, это и есть главное, если подумать. – Старик вздохнул и добавил: – Грубо скажу: откармливаешь овцу или корову, потом режешь, ешь. Что от неё остаётся? Ничего! Холостой человек тоже так. Впрочем, не знаю, ты больше моего читал, в медресе учился, лучше понимаешь. А у нас – из жизни.

Старик всё ходил вокруг да около, не мог перейти к делу. Заговорил о книгах и, поняв, что здесь стоит ступенькой ниже, прикусил язык.

– Так жениться-то собираешься? – наконец спросил прямо.

Мулла продолжал точить серп: точильный камень скрипел по лезвию.

– Не знаю… – пробормотал он.

«Сказать, что уже женат, или не сказать?» – эта мысль не давала покоя. С самого приезда сюда он об этом думал.

– Всё равно жениться надо, – решительно сказал старик. – Что останется на этом свете, кроме детей? Если детей нет, напрасно жил, напрасно приходил и уходил. Хочешь – найдём тебе девушку в нашей деревне. Сам сватом пойду. На свадьбу оденешь меня с головы до ног – и хватит. Нам, беднякам, и этого довольно!

Мулла понял, к чему клонит старик и кого имеет в виду. Старик тоже понимал, что тот догадался. Но что поделать – таков обычай: знать одно, а сказать вслух – другое.

– Ну, согласен? – старик уже измаялся.

– С нарядом как-нибудь справимся, – сказал мулла.

– Молодец! – воскликнул старик. – Значит, согласен! Теперь надо с невестой определиться. Есть кто на примете?

– Где уж, – ответил мулла, поднялся, взял серп и неохотно принялся косить люцерну. Отошёл недалеко. Старик остался сидеть.

– Может, я найду? Ты здесь недавно, не знаешь, в каком доме девушка есть, кто каков… По мусульманскому обычаю так холостым ходить не годится… – Старик снова прикусил язык: поздно вспомнил, что перед ним не один из тех юнцов, которых он привык наставлять, а человек, окончивший медресе в самой благородной Бухаре. – Впрочем, не знаю, наш наставник так говорил. Ты в этих делах больше и лучше моего знаешь, сам понимаешь?

Матлуба принесла две лепёшки, завёрнутые в лоскутный дастархан, и чай в глиняном чайнике. На голову набросила платок, лицо было открыто.

– Молодец, дочка, – старик принял чайник и кое-как пристроил его среди свежескошенной люцерны. – Дай Бог тебе долгой, благословенной жизни… Мулла, иди сюда, попьём чаю. Жара разошлась, чай сейчас в самый раз… Знаешь, прежде такого питья не было…

– И сейчас многие о нём не знают, – мулла прервал работу.

Он только этого и ждал. Когда-то, когда мать заводила разговор о женитьбе, его охватывало сладкое волнение. Нынешняя беседа пробудила в душе то же приятное чувство. Он подошёл и сел на межу рядом со стариком.

– После косьбы завтрак особенно хорош, а? – Старик несколько раз перелил чай из чайника в пиалу и обратно. – Ещё бы по чашке холодной простокваши – какое блаженство! – Посмотрел вслед молча уходившей девушке. – Ладно, пусть и то, что есть, во благо будет… А дочь Узока, гляжу, совсем взрослая стала. Время идёт. Кажется, вчера ещё малышами были, весь день ревели. А теперь найдётся подходящий человек – можно замуж отдавать… Кстати, сидим, голову ломаем, к чьей дочери свататься. Вот же невеста! Под рукой! Годится?

Мулла покраснел. Неловко было услышать вслух то, что всем известно, и принять это как нечто неожиданное, прежде не приходившее в голову.

– Да нет… – замялся он. – Неудобно, думаю. Всё-таки человек приютил меня, а я с ним вот так…

– Как – так? – старик не скрывал удивления. – Кто-нибудь предлагает тебе в его дом воровать залезть? Ты сватов посылаешь, чтобы законным браком взять его дочь.

– А если не согласится? – мулла покраснел.

– Об этом не беспокойся. Уговорю. Узок без моего совета дела не делает.

Разговор разгорелся, и косьба была забыта. До позднего утра они беседовали, обливаясь потом на жаре. Кроме свадьбы, обсудили немало полезного. Старик обещал поговорить с Узоком, чтобы тот выделил ещё комнату в доме: мулла соберёт пяток-другой способных деревенских детей, откроет школу и будет учить их грамоте. Детям знания, ему – заработок. Предложение воодушевило муллу, и впервые за много лет в нём проснулась уверенность в будущем.

Под вечер Сотим-бобо заглянул в дверь к мулле, читавшему в своей комнате, сказал: «Попробуем что-нибудь сделать», – и прошёл во внутренний двор.

Мулла долго ждал, потом погасил масляную лампу и лёг. Уже глубокой ночью в открытой двери, среди тьмы, будто готовой проглотить всё, показалась голова старика:

– Мулла, спишь? – в голосе слышалась радость.

Хотя он устал, целый день работая серпом, уснуть не мог: духота, блохи и комары мучили его. Хотел вынести постель наружу, но стеснялся.

– Нет, заходите, – он поднялся.

– Готовься к свадьбе! – шепнул старик с порога.

– Неужели?! – мулла едва сдержал волнение.

– Видно, что согласится. Ещё раз-другой схожу – уговорю, – прошептал старик.

Наутро Узок-ака как ни в чём не бывало подошёл к мулле, который с самого рассвета косил люцерну, перекинулся с ним парой слов и, выведя коня, уехал по своим делам. У него была небольшая лавка на пятничном базаре, торговал.

***

Жара стала нестерпимой.

В глубине двора Раззока пять-шесть вишнёвых деревьев обильно плодоносили; спелые красные ягоды радовали глаз. Каждый день ближе к полудню Раззок и Комил приходили сюда, набирали миску вишни, мыли, солили её и, развалившись в тени, ели. Потом заводили разговор о девушках, а когда и он иссякал, немного дремали в прохладе под деревьями. Когда жара спадала, каждый уходил по своим делам.

Неудача той ночи разожгла в обоих огонь: они поняли, что так поступать можно и, если повезёт, своего добьются. Теперь строили новый план.

– Нищему трудно только в первую дверь войти, говорят, – сказал Раззок, лёжа на спине и разглядывая алые ягоды. – Дальше легче будет. Ещё раз попробуем – получится. Время тяжёлое, жизнь проходит. Если завтра, не дай Бог, не повезёт, как бы не уйти с этого света такими же девственными.

– Я давно думаю… – загадочно сказал Комил. – Есть одна женщина… Может, рискнём?