ЖЕНЩИНА В ГОЛУБОМ. Поражение

– Ну и напугал, – ухмыльнулся Рахмон, толкнув стоявшего рядом Сафара рукоятью плети. – Ещё пару слов скажет – штаны намочу.

Сафар, хоть и был болтуном, то ли под впечатлением от речи Полвона, то ли по другой причине, промолчал, только хихикнул.

Бекмурод, поневоле всё время наблюдавший за Рахмоном, разозлился. Решил: скажет ещё что-нибудь – прямо в лицо бросит: «Никто тебя сюда силой не тащил. Не хочешь – сиди дома».

Полвон закончил и велел садиться на коней.

Базар был недалеко: поторопись – доберёшься за то время, что варится плов. Но Полвон не хотел с самого утра пугать людей и разгонять торговлю. Собирался прибыть в её разгар, когда солнце поднимется на три-четыре тополя: и народу больше, и торг в полном ходу.

Жумабазар стоял у реки. С одного края – крутой берег, с другого – кладбище, с остальных – деревня. Площадь невелика. С западной стороны – скотный рынок, дальше – лавки мелочных товаров и тканей, отделённые низкой глинобитной стеной. Фрукты и овощи продавали вперемешку с мелочным товаром. Отдельно торговали только сёдлами, сбруей, ярмами, верёвками и прочим скотоводческим снаряжением: по обе стороны пыльной дороги при входе на базар.

Полвон распределил джигитов и велел окружить базар с трёх сторон. С четвёртой, со стороны реки, никто ни сбежать, ни ворваться не мог.

Бекмурод остался у кладбища с Назаром, Рахмоном, Сафаром и Окбутой. Ещё на учениях в горах Полвон назначил его десятником и прикрепил к нему этих джигитов. Бекмурод сразу понял: это лишь формальность. Но теперь, при распределении, не требовалось перечислять всех поимённо: скажут «люди такого-то» – и они выходят. Его людям поручили охранять западный край у кладбища.

– Кто побежит сюда – возвращайте. Для устрашения можно в воздух выстрелить, людей не обижать. Народ и его мнение важны, нужна его поддержка. Но никого не выпускать: пойдёт к солдатам, приведёт беду. И за теми, кто оттуда едет, следите. Увидите всадников – сообщите. За эту сторону, Бекмурод, головой отвечаешь.

Оставив их здесь и раздав поручения остальным, Полвон с четырьмя постоянными спутниками, односельчанами, въехал в скотный рынок. Добрался до середины и, чтобы привлечь внимание, выстрелил из маузера в воздух.

Вмиг на базаре началась суматоха. Люди жили настороже: увидят нескольких вооружённых – пугаются, стараются бежать. Кто-то бросился и к Бекмуроду, но, заметив их, повернул обратно. Только трое продолжали идти: седобородый старик и два подростка. Видимо, внуки. Старик вёл их, надеясь: «Люди войска мою бороду уважат».

Рахмон вышел навстречу:

– Кошелёк вынимайте! – грозно потребовал он.

Старик такого обращения не ждал, даже возрастом своим прикрыться не сумел. Подростки побледнели и спрятались за его спину.

– Мы вернёмся… – Старик хотел повернуть, но Рахмон спешился, преградил дорогу и, вцепившись, вырвал светло-серый кожаный кошелёк, завёрнутый в пояс.

– Овцу хотели купить, – сказал старик, не находя слов, протягивая к кошельку дрожащие руки.

– Трясёшься, будто жизнь отнимают, а?! – холодно усмехнулся Рахмон. – Голова цела – благодари и иди домой. Жив будешь – деньги найдутся.

Бекмурод, до сих пор смотревший на это и не знавший, как поступить, вскипел:

– Верни деньги и отпусти старика! – отрезал он.

Остальные молчали, ждали, чем всё закончится. Никому не хотелось лишней ссоры.

Рахмону это не понравилось.

– Не зря говорят: «Хочешь узнать узбека – дай ему должность», а? Друг, десятник – это вроде пастуха при десяти овцах. Ни власти у тебя, ни полномочий… Я, если хочешь знать, жизнью рискую не затем, чтобы кого-то обогащать и смотреть, как другие грабят. Моя забота – пропитание. Не каждый же день базар захватываем. Лучше молчи, добычу поделим.

Бекмурод молча снял ружьё с плеча, зарядил, направил на Рахмона и велел растерянным, дрожащим людям:

– Берите кошелёк, возвращайтесь. Никто вас не убьёт, не съест, денег не тронет. Послушаете Полвона – потом судить будете.

Старик и внуки замялись.

– Идите, – сказал им и Назар. Он понял: не поддержит сейчас Бекмурода – начнётся беда.

Рахмон бросил кошелёк на землю, сердито вскочил на коня и, рванув поводья, поскакал прочь. Старик торопливо поднял кошелёк, и все трое, не оглядываясь, побежали, исчезли в базарной толпе.

Бекмурод вновь испытал то чувство, что в ночь, когда отняли зерно. Словно снова растоптали его честь. Долго стояли перед глазами руки старика, с надеждой и мольбой тянувшиеся к кошельку. Понял: такой способ кормить себя и детей не для него. Мучился, тосковал. Лучше было кетменём работать. Но теперь назад дороги нет!

«Не моя вина, – утешал он себя. – Не виноват я, что родился в такое время! Не виноват, что людская жизнь так устроена!»

Вскоре прискакал посыльный и увёл Рахмона, ворчавшего и бранившегося возле кладбища, собирать взносы с народа. Бекмурод вздохнул свободнее.

На базаре творилось такое, что собака хозяина не узнала бы. Джигиты Полвона собирали взносы. Одни отдавали молча, другие кричали на весь рынок. Несмотря на речи и объяснения Полвона, расставаться с добром больно, словно с жизнью; никто не хотел отдавать деньги. Налоги никогда и никому не нравились!

Прошло немало времени, солнце поднялось высоко, а суматоха не стихала. Доносились недовольные крики. От кладбища весь базар не просматривался: слышалась лишь странная смесь людского гула, мычания, ржания, блеяния, ослиного рёва. Среди животных мелькали головные уборы людей: большие чалмы, плоские шапки, новые и старые, яркие и выцветшие, русские фуражки.

Бекмуроду стало скучно. Место неприятное: с одной стороны – мёртвая тишина, напоминающая, как ничтожна жизнь; с другой – люди спорят, перебивают друг друга, будто бессмертие им обеспечено, будто вечно будут жить в этой суете. Не думают, что многие, некогда спорившие так же, уже здесь, рядом, смешались с землёй. Не представляют, что придёт время – и каждый незаметно, без шума перейдёт на сторону этой тишины. Думать об этом некогда. Ведь на базар не идут размышлять о смерти. Базар – место, где жизнь кипит сильнее всего, где существование, борьба за пропитание достигают высшей точки.

Бекмурод пришёл не торговать, потому и задумался глубоко о жизни. Надеясь развеять тоску, велел своим джигитам оставаться на местах и пошёл пешком вдоль обветшалых глинобитных стен кладбища.

Кладбище старое, на дальнем краю могилы сравнялись с землёй. Лишь небольшой бугорок или густая жёлтая трава указывали, что здесь захоронение. Разглядывая их, Бекмурод вышел к краю, примыкавшему к широкому пустому полю. Речной берег был высок, воду сюда подвести невозможно, потому всё заросло колючками.

Он смотрел вдаль, на равнину, дрожавшую в мареве, и вдруг заметил всадников, поднимавших пыль и ехавших сюда. Сначала не придал значения: наверное, на базар. Когда приблизились, понял: на торопящихся торговцев не похожи. Побежал обратно.

– Окбута, скачи, сообщи Полвону: всадники едут, на солдат похожи, – сказал он, задыхаясь, и приказал остальным: – Привяжите коней, за мной. Из-за стены наблюдать будем.

От страха у них заколотились сердца: с врагом ещё не встречались. Особенно перепугался Назар:

– Не шути, Бекмурод. Сердце у меня слабое. Помру – за мою кровь ответишь.

– Других дел у меня нет? – Бекмурод понял, что слишком всполошил их, и заговорил спокойнее. – Может, не солдаты… А если недобрые люди, не должны застать нас врасплох.

Когда Полвон с четырьмя-пятью джигитами подъехал, всадники приблизились, и уже стало ясно: солдаты.

– Где? – спросил Полвон, не слезая с коня, подъехав к Бекмуроду.

Бекмурод показал рукой: над степью поднималась пыль.

– Будем сражаться, – сказал Полвон. – Бекмурод, стреляешь отсюда, никуда не уходишь. Пока близко не подъедут, себя не выдавайте. И мимо не пропустите. Рахмон, собери остальных, идите к домам, на крыши поднимайтесь. Четверых для охраны добычи хватит.

Полвон повернул обратно.

Бекмурода охватила дрожь. Никогда прежде не боялся так, никогда с такой ясностью и ответственностью не ощущал минуту, решающую судьбу, жизнь и смерть. Даже когда убил человека и покинул деревню, не тревожился так сильно: тогда верил, что сбежит и от всего избавится. Теперь бежать некуда. В глубине души подумал: «Пропал». Побледнел, тело похолодело, руки и ноги онемели.

Остальным было не легче.

– Да, лёгкого хлеба не бывает, – Назар, белый как полотно, зарядил ружьё и попытался пошутить, но вышло грубо. Оставил шутки, посерьёзнел. – Как думаешь, Бекмурод, так и помрём, бродя как собаки, без могилы, без заупокойной молитвы?

– Ты ведь уже на кладбище, чего ещё хочешь? – Бекмурод засмеялся, стараясь ободрить его. – С лицом что? Побелел. Помнишь, когда к Ходжа-бобо на хашар стены бить ходили, ты глиняное блюдо разбил? Даже тогда так не пугался… Не бойся, даст Бог, всё хорошо будет. Солдат одним махом стряхнём, как шелковицу. Мы же в укрытии.

Щёголь Остон, не желавший запылить светлую шёлковую рубаху и блестящий ремень, некоторое время ходил туда-сюда, не зная, что делать. Остальные выбирали удобные места за стеной, опускались на колени, готовили ружья и патроны.

– Ложись уже, – наконец сказал говорливый Сафар. – Какая разница, в чистой рубахе умрёшь или в пыльной? Всё равно снимут. Хи-хи…

– Чтоб слова твои изо рта тебе на ворот прилипли, – Остон вырвал пару пучков сухой травы, подстелил под колени, положил на стену, о которую собирался опереться. – Не умирать сюда пришёл. Хотел бы – дома лежал бы, ноги вытянув.

Всадники приблизились, и стало отчётливо видно: красные солдаты.

Это был первый бой Бекмурода. Он не знал, что делать, не представлял. После горных учений чувствовал себя настоящим полководцем, будто постиг все тайны войны. Но, как ни верил в себя, в настоящем бою не знал, как поступить. Оказалось, выученное не всегда годится для жизни.

Солдаты приближались. Их около десяти, вооружены. Уже ясно видны пыльная, грязная одежда, заросшие бородами лица, почерневшие и покрасневшие на солнце.

– Среди них много узбеков, – удивился Сафар, словно открыл великую истину.

– Добровольцы, наверное… Предатели, отступники. Стреляй без жалости.

– Чего им здесь надо? – спросил кто-то.

– Наши взносы отнять хотят. И спасителями прослыть, и пограбить заодно, нечестивцы.

Бекмурод оборвал разговор, нажал на спуск. Грохот оглушил; Остон вздрогнул, пригнул голову. Пуля попала в одного из скачущих коней, и тот рухнул на грудь.

С обеих сторон зачастили выстрелы, поле превратилось в настоящий ад. Разгорячённый Бекмурод уже не замечал соседей, стрелял беспорядочно.

Солдаты развернулись, отскакали за пределы досягаемости пуль, оттуда ещё пару раз выстрелили и унеслись обратно, как и приехали. Не ожидали огня со стороны кладбища, растерялись.

Один раненый конь корчился там, где упал. Один солдат погиб, его лошадь убегала далеко от места боя. Всадник, потерявший коня, уехал позади другого.

Когда враг побежал, Полвон спустился с крыши, собрал джигитов, пошёл в атаку, но догнать солдат не удалось. К тому же, если долго преследовать, базарная толпа растащит добычу, собранную под проклятия. Полвон вернулся. Один джигит зарезал корчившегося коня, чтобы мясо не стало запретным. Другой спешился, снял с убитого ружьё и снаряжение. Погибший был средних лет, с рыжеватыми усами, отросшей бородой. Лицо от жары и пыли стало красновато-бурым; на животе и плечах мундира выступили белые следы соли, сапоги выцвели. Пуля попала в сердце, одежда была мокрой от крови.

– Сбросьте его в овраг, пусть падальщики съедят, – сказал Полвон собравшимся поглазеть базарным людям. – Собаке – собачья смерть!

Боязливые уже успели попрятаться. Любители зрелищ и те, кто не мог расстаться со своим добром, бросить его, оставались на местах.

Бекмурод подумал: теперь уйдём, прежде чем солдаты вернутся с подкреплением. Но Полвон уходить не собирался. Знал: бежать в минуту победы – уронить честь, авторитет хозяина края. Если останется, будет в глазах народа ещё грознее, внушительнее. Понимал настроение толпы, её взгляды и мысли.

Въехал в середину базара, стал выяснять, кто сообщил солдатам.

Народ без предателей не бывает. У кого-то терпения не хватает, кто-то хочет выслужиться, у кого-то страх берёт верх – и доносит. Грозные всадники, стрелявшие в воздух, разожгли в людях страх. Увидев, как солдаты разбежались, народ решил: настоящая сила, настоящая власть – эти.

Один из джигитов Полвона, ходивших среди толпы, выяснил, что солдатам сообщил мастер, чинивший телеги у входа на базар. Ему заломили руки за спину, притащили к Полвону. Парень лет двадцати, среднего роста, с редкими усами и бородой. От худобы выступали скулы, глаза запали, густые брови словно прилипли к глазницам. Грязная грубая рубаха, такие же штаны, на выбритой голове – платок из суровой ткани. Испуганные, глубоко запавшие глаза метались.

– Ты донёс? – грозно спросил Полвон, повысив голос.

– Ваши люди все деньги у меня отняли, – бледное лицо парня дёрнулось, губы задрожали.

– На вопрос отвечай, мерзавец! Ты солдат позвал?

– Я на женитьбу деньги собирал. Всё забрали, – жаловался парень. Ни о чём другом думать не мог.

– Он, он! – Рахмон подъехал прямо к нему. – Я видел: вышел с базара, на рыжем коне куда-то поехал. Потом опять появился.

Больше парень ничего не сказал. Словно прикусил язык. Опустился на колени и, с дрожащими губами, громко заплакал.

– Предатель! – сказал Полвон и приказал: – К той иве привяжите. Пусть остальным пример будет. Пусть увидят, что ждёт того, кто свой народ продаёт… Теперь мы хозяева этой земли. Ни неверным, ступившим нечистыми ногами на нашу священную землю, ни их прислужникам пощады нет!

Парень закричал, сопротивлялся, но руки связаны, бесполезно было бить ногами. Крепкие джигиты поволокли его по базарной пыли; дрожащие ноги оставили две слабые полосы. Почему-то никто не решался наступить на них. Толпа расступилась, затаила дыхание и тревожно смотрела, что будет дальше. У торговца верёвками взяли верёвку и привязали парня к стволу обрезанной ивы.

– У меня мать старенькая! – кричал он. – Не убивайте!! Больше не буду!!! Каюсь… Кто за матерью смотреть будет, она старая?! Братья её умерли, отец тоже… Никого у меня нет! Не убивайте!!! Я ещё даже не женился… Мать одна останется…

Крик разнёсся по всему базару. Зрители задрожали, у многих блеснули слёзы. Сказать что-нибудь никто не смел, смотрели молча.

– Бекмурод, – сказал Полвон. Тот, с холодом в сердце ожидая развязки, нервно дёргал поводья. – Пристрели этого предателя!

– Это… – Бекмурод замялся, не зная, что сказать.

– Стреляй! – повторил Полвон. – Я отвечаю!

Бекмурод хотел сказать «нет», но взглянул на лицо Полвона, потемневшее от гнева, на горящие глаза, на руку, тянувшуюся к маузеру в деревянной кобуре, – и передумал. Откажется – и сам не уцелеет. Перед толпой честь войска превыше всего. Сейчас приказ курбаши должен быть выполнен безоговорочно. Не время спорить!

На базаре вдруг стало тихо, словно водой всё залили. Люди, ожидая, будто даже не дышали. Никто не шевелился, все застыли досками. Даже привязанный парень на мгновение умолк, замер: наверное, пытался до конца понять происходящее.

Бекмурод выехал вперёд. Тишину снова разорвал отчаянный крик. Конь вздрогнул, бросился в сторону. Бекмурод натянул поводья, успокоил его, вынул ружьё из перемётной сумы и остановился напротив парня, белого от страха, дрожащего в предсмертной панике и кричавшего изо всех сил. Между ними было больше десяти шагов. И всё же Бекмурод отчётливо видел умоляющий взгляд. Пожалел его, но медленно отвёл затвор, зарядил ружьё. Подождал, пока беспокойный конь утихнет.

«Не я, так другой выстрелит, – пытался оправдаться он. – Через меня или через другого – какая разница? Дни этого парня сочтены. Видно, судьба ему погибнуть от моей пули. Не виноват я. Не мой это грех. Бог свидетель, не по своей воле делаю! Пусть Бог примет беднягу в Свою милость!»

С этими мыслями прицелился в голову. Конь успокоился. Парень вдруг умолк, посмотрел в направленный на него ствол, попытался отвести взгляд, отвернуться, но верёвка вокруг шеи не дала. Крепко зажмурился и что-то зашептал. Бекмуроду захотелось услышать: о чём думает перед смертью, чего желает? Проклинает его? Может, молится… Но слов не разобрать, только шёпот.

Грянул выстрел, всё вокруг содрогнулось. Парень дёрнулся, голова повисла. Пуля попала в правую бровь; из маленького отверстия потекла кровь. Тело ещё некоторое время сводило, трясло. Это дрожала плоть, которую уже покинула жизнь.

По базару прокатился странный гул. Бекмурод понял: это голос страха. Прежде нигде такого не слышал – голос страха перед смертью.

Полвон был спокоен.

– Вот, видели? – Он повернулся к толпе, стал ловить взгляды испуганных, широко раскрытых, мечущихся глаз. – Такова судьба предателя, прислуживающего безбожникам. Это война! Пощады не будет никому. Каждый должен знать, как жить и поступать. На такой войне ошибки не прощаются, за каждую вину платят жизнью. Это не моя жестокость, не моя суровость – так требует жизнь, требует война. Не станем так поступать – народ рассеется, страну растопчут… Повторяю: бек назначил меня юзбаши, но крепости, которой я правлю, у меня нет. Мы живём среди вас. Не будем собирать с вас взносы – как бороться с неверными? Пришло время ставить благо страны и веры выше мелкой личной выгоды. Я не ради своего дома и детей стараюсь. Всё это идёт на борьбу с безбожниками. Не сердитесь из-за нескольких отданных монет. Прежде всего ради вас и ваших детей всё это делается, ради их покоя, будущего, ради того, чтобы вы спокойно спали дома. Чтобы вы не оказались под ногами неверных, не терпели унижения, эти джигиты убивают и отдают жизнь. Не ставите свою жизнь на эту борьбу – помогите хотя бы добром, люди! Не будьте так равнодушны, не пускайте всё на самотёк! Не ставьте свою ничтожную выгоду выше джигитов, гибнущих сегодня за веру и родину! Увидите ещё: всё закончится, заживём хорошо. Добро наживём, лишь бы честь, веру, самих себя не потерять!

Полвон повернул коня к джигитам. Велел грузить добычу на животных, принадлежавших приехавшим на базар.