ЖЕНЩИНА В ГОЛУБОМ. Поражение

– Жамил? – спросил Раззок, прощупывая почву, хотя знал, что речь о другой.

– С ней, видно, не выйдет. Ухажёров много: станем тягаться – спину нам переломают. Да ещё муж имеется. Теперь понимаю: надо такую выбрать, чтобы сама обрадовалась, с распростёртыми объятиями встретила, – мудрствовал Комил.

– И кто же нас с распростёртыми объятиями ждёт? Есть такие?!

– Думаю, есть… – замялся Комил. Не знал, как Раззок примет предложение: может рассердиться, обвинить в подлости. Всё-таки ни с деревенским обычаем, ни с мусульманской верой это не вязалось. – Есть ведь та…

Комил умолк.

– Кто?! – Раззок сгорал от нетерпения. – Не мямли, говори.

– Ойсара-хола…

– Что?!! Ты в своём уме?!

– Эй, не убивай, пока не досказал! Её невестка, Нисо, помнишь? О ней с соседом слухи пошли, муж ушёл… Может…

Раззок возмутился: такое ни в миске, ни на ложке не удержишь – настоящая подлость! Но не решился высказать это прямо. Всё-таки закадычный друг; к тому же говорить людям резко, обижать их было не в его характере.

– Они ведь порядочные, скромные… О Нисо я плохого не слышал, – наконец сказал он нерешительно, стараясь не занимать ничью сторону.

– Думаешь, слухи ложные? – Комил пошёл в наступление. – Если ничего не случилось, откуда хвост на пашне, дружок?! Чем она перед Богом провинилась, чтобы без мужа жить? Наверное, и сама изнывает… Мавлон-поччо говорил: «Утешить вдову – богоугодное дело». Вот и сделаем добро… А если нас там не ждут, легко сбежим. Опасности мало, риска почти нет. Как раз по твоему нраву.

– Разве женщины тоже этого хотят? – удивился Раззок.

– Пропади ты, дурак! Опять твоя деревенщина наружу лезет… – огрызнулся Комил. – Если бы не я, умер бы, считая эту деревню всем миром. На свете есть и другие вещи, кроме твоего серпа, кетменя, горстки зерна, которое сеешь, и миски вишни, которую ешь… Про любовь-то хоть слышал? Она всем одинаково приятна.

Они стали планировать, как проникнуть в дом Ойсары-хола. Раззок старался оттянуть дело: ему хватало самого намерения. Комил же этим не довольствовался – нужен результат; требовал действовать в ту же ночь. Раззок немного поколебался, но странное чувство и любопытство, проснувшиеся в душе, взяли верх, и он согласился. Думал: кто придумал, тому и отвечать за грех.

Согласиться согласился, но до вечера не находил себе места. Недавнее происшествие не выходило из памяти. Попадётся – шкуру сдерут. Удача не любит, когда с ней играют.

Комил занимался зелёной обрезкой винограда. Дело было не срочное, поэтому до спада жары он мешал Раззоку работать, развалившись под вишней. По дороге домой не смог равнодушно пройти мимо двора Туйчи. Сердце потянуло туда. «Будь что будет, зайду-ка», – не давала покоя мысль. После той ночи интерес к этому дому только усилился. Придумав замечательную ложь, он толкнул калитку – открылась. Вошёл, прикрыл её и, тихонько кашлянув, направился к айвану.

– Туйчи-ака! – негромко позвал он.

– Что вам нужно?

Комил вздрогнул от голоса, прозвучавшего у самого уха.

– Ой, чего вы так пугаетесь? – Жамил шла позади. От её весёлого голоса Комил растерялся, совсем потерялся.

– Я… По поводу мельницы пришёл. Если Туйчи-ака дома… У нас немного зерна, хотел смолоть.

Он выговорил заготовленные слова и почувствовал облегчение. Жамил не поверила. Почувствовав, что на уме у него другое, взглянула вопросительно; её лукавый, горящий взгляд пронзил Комила насквозь. Правду люди говорили: необыкновенно хороша. Белое округлое лицо, нежная кожа, ни пятнышка. Тёмно-каштановые завитки, как у молодой невесты, скрывают виски; на правой щеке сразу бросается в глаза чёрная родинка. Ресницы длинные, загнутые, ростом чуть ниже Комила, руки полные. Блестят газельи глаза; взгляд словно обещает что-то таинственное.

Какую тайну таили эти глаза, Комил не понял. Понял лишь: перед такой женщиной мужчине не устоять. Было в ней очарование, способное околдовать человека. Лицо открыто; коричневатый платок, наполовину скрывавший длинные тонкие косички, повязан поверх ташкентской тюбетейки с разноцветными цветами на белом фоне. На ней – старое атласное платье с длинными рукавами.

– Он ведь на мельнице, – обворожительно улыбнулась Жамил. – Кому мельница нужна, туда идёт, а сюда не врывается.

Сердце Комила запрыгало.

– Ладно, – сказал он, не зная, что делать. Сколько ни красноречив был перед Раззоком, при виде женщины язык отказывал. – Тогда на мельницу пойду. Если воды мало… Подумал, может, отдохнуть пришёл.

Он поплёлся обратно. Хотел что-то сказать, но язык не поворачивался. От красоты Жамил, от её звонкого голоса потерял голову.

– Эй, парень, погодите, – громче сказала Жамил. – Что вы той ночью в нашем дворе делали?

Комил этого не ждал!

– Какой ночью?.. Это не я был…

– Да бросьте. Сама слышала, вы были. Если бы басмачи не пришли, не знаю, что бы вы сделали, – хихикнула Жамил.

В её смехе было немного бесстыдства и немного дерзости.

Парень понял: за тот поступок она ругать его не собирается! И тут же усомнился: может, у неё такой нрав – смеётся, когда кого-нибудь отчитывает? Но глаза-то играют. Этот взгляд выдержать трудно!

Вдруг дрожь прошла, и Комил почувствовал неожиданную смелость. Резко обернулся и посмотрел Жамил прямо в глаза:

– Я был. Хотел поговорить… Но ты дверь не открыла, не получилось!

– О чём же? – Его смелость Жамил понравилась.

– Не для дневного разговора. Кто-нибудь увидит – плохо будет.

Жамил поняла намёк, но притворилась простушкой:

– Разве разговор можно увидеть? Странный вы! Услышать – можно.

– Наш можно и увидеть, – Комил решил ковать железо, пока горячо. – Согласишься – приду сегодня ночью, поговорим не спеша.

– У меня муж есть. Вы в своём уме? – Жамил попыталась изобразить обиду. – Выбросьте такие мысли из головы. Чтобы больше этого не слышала, поняли? Скажу вашему старшему – колотушек получите. Хватит и того раза, когда побеспокоили… Хорошо ещё, люди не узнали.

– Я ночью приду, – твёрдо сказал Комил. Дальнейших её слов он не слышал, словно оглох. – Вон в той виноградной борозде буду ждать.

– Не утруждайтесь, – засмеялась Жамил. – Ночью муж здесь будет. Узнает – голову вам сорвёт, как недозрелую дыньку.

– Ничего не знаю. Усыпишь мужа и всё равно выйдешь!

Комил, с налившимися кровью глазами, резко бросил эти слова и вышел в калитку. Хоть ему очень, очень хотелось остаться и разговаривать с женщиной, заставил себя пойти домой.

Сердце ещё долго колотилось.

Когда стемнело, он поспешил к Раззоку. Тот лежал без сна на постели, расстеленной на суфе под большим раскидистым карагачом. Думая о предстоящей ночной встрече, то пугался, то замирал от сладкого волнения.

– Эй, Раззок, спишь? – Комил на ощупь добрался до него.

– Тише, мать услышит, – Раззок поднялся и сел на край суфы. – Может, сегодня отложим? Неспокойно мне…

– Будем слушать твоё трусливое сердце – так и помрём, не узнав, что такое женщина, – Комил сел. – Завтра то же самое повторишь… Лучше послушай…

– Эй, молчи, – Раззок толкнул его в руку, зная, что сейчас тот скажет что-нибудь непристойное. – Кто-нибудь услышит – нехорошо. Выйдем на улицу, там расскажешь.

Они выскользнули наружу.

Ночь была светлая. Взошедший молодой месяц заливал всё молочным светом. Стрекотнули один-два кузнечика; со стороны пруда Мавлон-поччо донеслось кваканье, где-то лениво гавкнула собака. Потом опустилась мёртвая тишина, тревожившая сердце. Утомлённые дневным трудом люди спали: берегли масло для ламп и хотели пораньше встать за работу.

– Страшно-то как, – испуганно сказал Раззок. – Джинны именно в такие тихие ночи гулять выходят. Бабушка в детстве рассказывала.

В эту минуту на другой стороне улицы что-то зашуршало.

– Вот! – Раззок придвинулся к Комилу.

– Брось, вечно пугаешься. Соседский осёл остатки корма жуёт… Лучше спроси, что я днём сделал.

– Говори!

Они сели под старой ивой на берегу арыка, где трава по краям высохла, а дно покрылось коркой. Комил старыми калошами с хрустом давил сухую землю. Волновался.

– С Жамил договорился, согласилась. Ночью пойду, – губы Комила растянулись в улыбке. – Знаешь, такая красавица! Увидел – голову потерял. Колени дрожали.

– С каждым днём всё большим бабником становишься, – упрекнул Раззок, сгорая от зависти. – Так и до того дойдёшь, что народ камнями забросает. Ладно бы тебя одного, но, похоже, и мне заодно четыре-пять камней достанется, умру с позором.

– Трус ты, Раззок! Надо немного смелее быть. Не станешь действовать – ничего на этом свете не добьёшься. Дожил до этих лет и понял: жизнь неверна, век короток. Свою долю надо вырывать силой! Иначе будешь волочиться, как собачья задняя лапа. Не рискнёшь – ничего не выйдет. Друг, и те, кто дома, у жены под боком прячется, тоже умирают: с голоду, от басмаческой или солдатской пули.

Раззок хотел было прочесть наставление, но с дерева с шумом вспорхнула какая-то птица, вспугнула остальных, и наверху начался переполох.

– Змея в гнездо залезла. Птенцов съесть или яйца проглотить, – Комил поднял голову.

– Не пялься в небо, – сказал Раззок, забыв, что хотел сказать. – Если испуганные птицы обделаются, осрамят тебя.

– Оставь птиц, друг, помоги! Как бы Туйчи, закончив работу, не вернулся домой, не поймал меня в самый разгар и голову не оторвал… Придётся тебе к речке сходить, за мельницей последить. Как только он свою «лавочку» закроет, прибежишь, предупредишь.

– Одному?! – Раззок растерялся. – Что я, с ума сошёл, среди ночи на мельницу идти, где джинны кишат?! Ты удовольствие получишь, а я страдай? Дураков нет!

Такого предложения Раззок от Комила не ждал. «Значит, – подумал он, – только о себе заботится, а я – прислужник его грязных желаний! Не выйдет. Ума ещё не лишился».

Но Комил не отступал:

– Я так и думал: хоть умру, не спросит, как я. Прав оказался. Не станем же мы оба разом врываться к чужой жене, как дураки, нашедшие золото. Сначала один, потом другой… Хочешь – ты иди, а я за Туйчи послежу…

Такой поворот Раззока тоже не устроил. Жамил он боялся ещё больше, чем мельничных джиннов.

– Ладно, – нехотя согласился он. – Пойду на мельницу, там опасности меньше. Джинны самое большее раз-другой напугают, а камнями, как люди, не забьют… По крайней мере, я не слышал… Погоди, сколько ты там будешь? Мне до утра сидеть?

– Залезь на абрикос на другом берегу и смотри. Закончу «дело» – сам приду. Если быстро не приду, значит, разговор затянулся, понял? Если Туйчи начнёт собираться, прибеги раньше него и из-за дальнего конца двора трижды протяжно свистни.

Комил, крадучись, направился к дому Туйчи, а Раззок неохотно пошёл к мельнице.

Мельница стояла за деревней у речки и работала от родниковой воды, поступавшей в деревню. Днём воды становилось мало, колесо она крутить не могла. Ночью прибывала. Потому Туйчи днём, если не насекал жернова, занимался домашними делами, а молол по ночам. На свою беду обзавёлся такой женой. Хотя сам с другим её не заставал, о её легкомыслии догадывался, чувствовал в глубине души. Бедность и отсутствие родных, на которых можно было бы опереться, которые вступились бы за него, заставляли молчать.

Вообще-то этот парень был гордым и дорожил честью, но тяжкие беды сделали его словно тупым и бесчувственным. Впрочем, и это, пожалуй, несправедливо: таким он казался со стороны. В душе мучился множеством мыслей, чем-то возмущался, хотел распрямить грудь, кому-то воспротивиться, закричать во весь голос – но возможности не было. Знал своё место! Понимал: сколько ни тужься, воробей останется воробьём. Смирился с играми судьбы, согласился жить так – скромно, рабом своей жизни, а не хозяином.

Много горечи вкусил этот человек. В голодные годы, когда ушёл батрачить в сторону Дайрабада, жена и пятеро детей умерли от малярии. Целый год не мог вернуться, работал подёнщиком. Думал, в тех краях и умрёт. Но уцелел, вернулся в деревню – и пожалел, что остался жив. Дом пустовал; ему чудились следы, тени детей, дорогих больше собственной жизни, слышались их голоса. И прежде особой мудростью не отличался, а после этого словно отупел: разговаривать не любит, ни с кем не сходится. Весь день один, с опущенной головой, хлопочет по своим делам. На сто вопросов – один ответ. Никого не обижает, в глаза не смотрит. Будто совершил тяжкий грех, глядит в землю, погружённый в себя. Порученное дело исполняет добросовестно.

Людям такое поведение не нравилось. Те, кто знал его прежде, жалели, но и они толком с ним не разговаривали. Считалось, что в своих бедах он сам виноват. Народ ведь пренебрегает теми, кто себя не ценит, не уважает, у кого нет родни. Молодёжь и вовсе за человека Туйчи не считала, насмехалась. Комил был одним из них.

Мельница, где он работал, принадлежала старшему из мирзо, Ходжа-бобо. Туйчи взяли как работника дешёвого и совестливого. Десятую часть привезённого зерна удерживали за помол, и она шла мирзо. Туйчи они давали муку по своему усмотрению. И всё-таки он был доволен работой, боялся потерять даже это пыльное место.

Жамил изгнали из прежней деревни, обвинив в распутстве. По воле судьбы она попала к знакомому Ходжа-бобо, и тот привёз её в Гултепу. Ходжа-бобо – то ли ради доброго дела, то ли потому, что расходов это не требовало, то ли желая прослыть «щедрым баем» – выдал её за Туйчи. Вот уже год Жамил здесь. Нынешняя жизнь не нравилась, но приходилось терпеть: родители от неё отреклись, из деревни изгнали с позором, идти некуда. Сначала женщина казалась скромной и разумной. Многие говорили: «Лучший виноград собаке достаётся». Постепенно выяснилось, что «лучший виноград» уже немного «помят».

Раззок, тревожно озираясь, добрался до указанного Комилом абрикоса. В тусклом лунном свете каждый куст, каждое дерево казались джиннами. Съёжившись, словно кто-то сзади вот-вот схватит за горло, он прислонился к стволу, боясь даже обернуться. Страх не прошёл. Теперь казалось, что та тень уже забралась на дерево.

Отсюда, вопреки словам Комила, следить за мельницей было невозможно. Слышались шум воды, скрип колеса и ровный, глухой, протяжный стук жернова, действовавший на нервы. Но есть ли там человек, не разобрать: ни движенья, ни тени. Даже если Туйчи на месте и начнёт собираться домой, обогнать его не получится: абрикос на другом берегу. Пока перейдёшь речку, Туйчи уже в деревню войдёт. Не бежать же за ним, задыхаясь, с криком: «Стой!»

«Пропал, – подумал Раззок, не заметив у мельницы ни души. – Туйчи домой ушёл, поймает Комила, будет скандал!»

Войти на мельницу и проверить, там ли Туйчи, Раззок боялся.

«Если Туйчи дома, я не виноват. Сказал: залезь на дерево, смотри. Так и сделаю. Убьют – пусть на себя пеняет, я не заставлял», – решил он и, ухватившись за толстую ветку, полез наверх.

Абрикосы поспели в изобилии! Раззок забыл страх, захотел наесться. Дерево росло в саду Ходжа-бобо: днём сюда не пройти, побьют. А теперь свободно: этот край доверили мельнику, не проверяют. Сторож, наверное, спит в шалаше на другом конце сада.

Когда Раззок лез на дерево, видимо, раздавил вонючего жука: от правой руки шли мерзкий запах и привкус. Понял это, положив абрикос в рот. Скривился, сплюнул и вытер руку о грубые штаны. Но куда там – запах въелся. Принялся искать плоды на ощупь левой рукой.

Вспомнил Нисо. Почему-то почувствовал отвращение и к себе, и к Комилу. «Этот бабник ещё многих опозорит», – подумал он. Слова о невестке Ойсары-хола особенно мучили теперь. «Разве можно так растоптать честь скромной женщины?» – спросил себя и ощутил гадливость. Неужели всё решается такой подлостью: почувствуют чью-то слабость – и хотят использовать ради своей выгоды, осмеять, унизить? Неужели жизнь такая?! Неужели в этом и есть её суть?! Может, потому он до сих пор и волочится, как собачьи задние лапы, не обрёл ни своего места, ни права голоса, что сам так не поступал?

В самом деле, прежде Раззок над этим всерьёз не задумывался. Сегодня же, оставшись один среди ночи, то ли от страха, то ли от зловония раздавленного жука, почувствовал уныние и тоску.

Туйчи стал посмешищем, люди без стеснения тянули руки к его жене потому, что он слаб.

«Сильного убивают, слабому честь растаптывают».

Аппетит Раззока пропал. Прежний страх сменился непонятной тягостью.

***

Поползли слухи: Бекмурод и Назар таинственно исчезли, ввязались в какое-то дурное дело. Месяц их не было в деревне. Когда вернулись, во взглядах встречных мелькало подозрение. Оба это замечали, но каждому по отдельности не объяснишь. С кем разговаривали, тем объяснили; остальные продолжали распускать слухи кто во что горазд.

Бекмурод не привык обращать внимание на мелочи, бегать за пересудами: махнёт рукой и идёт дальше. Но эти слухи – другое дело. Они касались не только его, но и семьи, её безопасности! Он тревожился. И отступить с выбранной дороги не мог: его записали. Насколько понимал, обратного пути отсюда нет!

К тому же, хоть он ещё толком ничего не сделал, Полвон выплатил жалованье. Бекмурод съездил на пятничный базар, купил овцу, зарезал, обжарил мясо и уложил в большой глиняный сосуд.

Теперь у него были конь и ружьё. После учений Полвон проникся к нему расположением и подарил гнедого коня старше шести лет, небольшого, с крепкими ногами и упитанной холкой.

Ишанов и людей власти народ глубоко уважал. Бекмуроду тоже, как человеку с ружьём, когда он бывал на базаре или останавливался в чьём-нибудь доме, из страха и почтения подносили то одно, то другое, кормили досыта. Он ещё не привык, чувствовал неловкость, но всё-таки было приятно.

Через четыре дня после возвращения из гор приехал посланец Полвона – Теша, тот самый, что уговаривал Назара вступить в отряд. Ему было около тридцати, среднего роста, худощавый, жилистый. Велел ночью прибыть к Полвону. Обоим было приказано всегда держаться наготове: вызвать могли в любую минуту.

Вечером они простились с семьями. Жена Бекмурода, Бону, плакала. Она похудела, лицо постарело, у висков появились первые седые волоски. Крупные косы с чёрными накладными прядями свисали набок; голову покрывал выцветший квадратный платок, поверх него – лёгкая накидка.

– Чего траур устроила? Не помру – через два-три дня вернусь, – прикрикнул Бекмурод, затягивая подпругу, укрепляя седло.

Но привычное «не помру» на этот раз прозвучало жестоко. Он и сам вздрогнул: слова, которыми обычно лишь грозился, теперь отозвались сущей правдой. Продевая кожаный ремень подпруги в большую пряжку, не оборачиваясь, наказал старшему сыну Нодиру:

– Пока меня нет, за домом присматривай. Будьте начеку. Младших никому в обиду не давай!

Новому положению Бекмурода радовался только Нодир, у которого на лице выступили первые прыщи, а голос огрубел. При всяком случае старался прокатиться на отцовском коне, брал ружьё, разглядывал, гладил блестящий приклад, пробовал лязгать затвором. Казалось ему, нет звука прекраснее и притягательнее этого лязга. Хотелось выстрелить, но Бекмурод не позволял: «Оставь, не подходи к нему. Лучше торговле учись, хоть на поллепёшки без труда заработаешь».

И сейчас Нодир с завистливым восхищением смотрел на ружьё у отца за плечом.

– Не увлекайся ружьём. Умный человек другим интересуется, – одёрнул его Бекмурод. – Оно никогда к добру не приводит…

Бекмурод взял у жены шерстяную перемётную суму в красную, жёлтую и белую полоску, с кистями по краям, и перекинул через обтянутое кожей седло. В один карман положили хлеб и небольшой бурдюк с водой, в другой кое-как втиснули принесённый Нодиром мешочек конского корма. Бекмурод снял ружьё с плеча и прикладом вниз сунул в карман с хлебом и водой.

– Ладно, я поехал, – сказал он, вставляя ногу в стремя. – Не начинайте раньше времени горевать, держитесь бодрее. Сколько лет на купкари ездил – и ничего…

Он поддал коню и выехал со двора. Семья хорошо знала: это не купкари…

На этот раз план Полвона был смелее и жёстче. Завтра в Жумабазаре торг, соберётся народ. Он намеревался объявить, что получил звание юзбаши, что края Мингии переданы ему, и собрать налог. Учения измотали джигитов и поглотили те небольшие средства, которые удалось накопить.

Гостевая и сени были полны джигитов. Их собралось больше тридцати.

– Я не собираюсь грабить народ, – сказал Полвон, когда доели плов на льняном масле. Вытянул ноги, полулёг на подушку. – Поймите это и другим объясните. Нужны деньги на войско, оружие, снаряжение, новых людей… Понадобятся кони. Без средств не обойтись. Не привлечём население на свою сторону, не поведём народ за собой – всем нашим делам грош цена. Прячась по укромным местам, ничего не добьёшься: мы ведь не басмачи. Хозяин страны должен быть у народа на виду… Завтра пойдём в Жумабазар, призовём людей, с каждого соберём по щедрости его.

– Вместо красивых речей еды бы побольше приготовил. Живот пустой, – проворчал сидевший в сенях Рахмон, обращаясь к Бекмуроду.

– Я наелся, – ответил Бекмурод, почему-то чувствуя себя виноватым и жалея, что опять оказался рядом с ним.

– Разве это живот? – повысил голос Рахмон. – Если двух кусков хватает!

Бекмурод и Назар не входили в число приближённых Полвона. Чужаки – на них смотрели как на неродных, посадили в сенях вместе с этим обжорой. Полвона же окружали давние знакомые, главным образом парни из его деревни. К остальным пока относились словно к незваным гостям. И Бекмурод, и Назар чувствовали разницу между собой и его близкими людьми.

После ужина разошлись отдыхать. Полвон велел лечь пораньше: на рассвете в путь.

– Трудно нам, видно, будет с ними сойтись, – сказал Бекмурод Назару, когда они за двором, под карагачом, устроили себе постели из чапанов и конского снаряжения. – Всё-таки чужие. Как бы в первом же бою нас не угробили.

– На плохих людей не похожи, – ответил Назар. – Поладим. Если не считать грубости, терпеть можно.

– Грубость ладно. Ты в глаза им посмотри: все шныряют туда-сюда. Всю жизнь разбойничали. Им, что ли, веру возвращать? За веру тоже лучше бы воевать тем, кто различает добро и зло, знает «бисмиллах». А эти – сплошные воры…

– Судя по твоим словам, тебе теперь всё это разонравилось? – спросил Назар, глядя на звёзды.

– Нет. Я не такой, как ты: начал дело – доведу до конца. – Бекмурод приподнял голову с седла, тревожно огляделся и снова лёг. – Просто говорю… Прежде я тех, кто за веру борется, иначе представлял. Белые бороды, чистые рубахи, белые чалмы…

– Такие только в мечети бывают, на войне нет, дурья голова!

– Не знал, вот и думал… Я к тому, что дальше трудно будет. В их телегу сел – заставят и их песню петь. Я на чужое добро не зарился, а теперь, видно, придётся грабить. Из слов Полвона так понял.

– Жизнь такая. Сидишь тихо дома – всё до последнего сдерут, – негромко сказал Назар. – Других не жалей, люди того не стоят. Узнают, что слаб, жалостлив или боишься, – пропал. На голову залезут, затопчут. Знаешь, зачем человеку зубы? Ошибаешься, если думаешь, только пищу жевать. Иной раз ими и людей пугают. То, о чём Полвон говорит, на самом деле ни борьба за веру, ни грабёж. Просто попытка прожить, не умереть с голоду, не оказаться под чужими ногами. Потому не мучай себя. Прикажут убить – убьём. Лишь бы самим уцелеть. Что тебе до других? Кто-нибудь обо мне и о тебе подумал, позаботился? Станут наши дети пухнуть и умирать с голоду – кто придёт с куском хлеба? Никто! Сам за себя, сирота.

Бекмурод не смог возразить его спокойным, уверенным словам. «Кого послушаешь, тот и прав», – подумал и сказал:

– Ладно, спать будем. Завтра хлопотный день.

Повернулся на бок. Долго ещё ворочался без сна: и земля твёрдая, и завтрашние заботы не давали покоя.

Утром Полвон сам разбудил джигитов, позвал на утреннюю молитву. Потом они ухаживали за конями, позавтракали. Приближённые Полвона раздали всем патроны, и отряд приготовился выступить.

Но перед дорогой Полвон произнёс небольшую речь:

– Джигиты! Сегодня впервые берёмся вместе за серьёзное дело. Покажем народу, кто мы, призовём на праведный путь. Лучшее место для этого – базар. Самая действенная трибуна – базарная. Ею и воспользуемся. Пусть народ знает: он больше не бесхозная толпа на улице, не сборище. У него есть хозяин, глава, защитник. Это и донесём до людей… Никто не должен забывать: мы не басмачи, не разбойничья шайка, а войско. На народное добро не зариться. С каждого берём по щедрости его, остального не трогаем… Чтобы не пошёл слух: «Полвон собрал людей и грабит базар». За грабёж народа наказание будет суровым… Кое-кого из вас знаю: в разбое собаку съели. Раз жалованье плачу – бросайте эту привычку. Плохо кончится… И ещё: встретим солдат – не бежим, вступаем в бой. Никто не отступает. Любое действие – только с моего разрешения. Не подчинившиеся приказу пусть пощады не ждут! Трусов на месте расстреляем… Джигиты, мы собираемся сражаться за правое дело, а не в прятки играть. Каждый обязан понять свою ответственность. Самовольство, непокорность не пройдут. Вы теперь в войске. Детство кончилось. Ошибка, даже малое недоразумение, решает жизнь и смерть. Кто хочет остаться жив – подчиняется мне безоговорочно.